Михаил Юрьевич Лермонтов icon

Михаил Юрьевич Лермонтов



НазваниеМихаил Юрьевич Лермонтов
Дата конвертации31.08.2012
Размер272.19 Kb.
ТипДокументы

Михаил Юрьевич Лермонтов

(3 октября 1814, Москва— 15 июля 1841, под Пятигорском)

43 стих.


Предсказание [Я5м]

Настанет год, России чёрный год,

когда царей корона упадёт;

забудет чернь к ним прежнюю любовь,

и пища многих будет смерть и кровь;

когда детей, когда невинных жён

низвергнутый не защитит закон;

когда чума от смрадных, мёртвых тел

начнёт бродить среди печальных сел,

чтобы платком из хижин вызывать,

и станет глад сей бедный край терзать;

и зарево окрасит волны рек:

в тот день явится мощный человек,

и ты его узнаешь – и поймёшь,

зачем в руке его булатный нож:

и горе для тебя! – твой плач, твой стон

ему тогда покажется смешон;

и будет всё ужасно, мрачно в нём,

как плащ его с возвышенным челом.

1830


Нищий [Я4мж]

У врат обители святой

стоял просящий подаянья

бедняк иссохший, чуть живой

от глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

и взор являл живую муку,

и кто-то камень положил

в его протянутую руку.

Так я молил твоей любви

с слезами горькими, с тоскою;

так чувства лучшие мои

обмануты навек тобою!

1830


К * [Я4жм]

Я не унижусь пред тобою;

ни твой привет, ни твой укор

не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Ты позабыла: я свободы

для заблужденья не отдам;

и так пожертвовал я годы

твоей улыбке и глазам,

и так я слишком долго видел

в тебе надежду юных дней

и целый мир возненавидел,

чтобы тебя любить сильней.

Как знать, быть может, те мгновенья,

что протекли у ног твоих,

я отнимал у вдохновенья!

А чем ты заменила их?

Быть может, мыслию небесной

и силой духа убеждён,

я дал бы миру дар чудесный,

а мне за то бессмертье он?

Зачем так нежно обещала

ты заменить его венец,

зачем ты не была сначала,

какою стала наконец!

Я горд! – прости! люби другого,

мечтай любовь найти в другом;

чего б то ни было земного

я не соделаюсь рабом.

К чужим горам, под небо юга

я удалюся, может быть;

но слишком знаем мы друг друга,

чтобы друг друга позабыть.


Отныне стану наслаждаться

и в страсти стану клясться всем;

со всеми буду я смеяться,

а плакать не хочу ни с кем;

начну обманывать безбожно,

чтоб не любить, как я любил, –

иль женщин уважать возможно,

когда мне ангел изменил?

Я был готов на смерть и муку

и целый мир на битву звать,

чтобы твою младую руку –

безумец! – лишний раз пожать!

Не знав коварную измену,

тебе я душу отдавал;

такой души ты знала ль цену?

Ты знала – я тебя не знал!

1832


* * * [Я4мж]

Нет, я не Байрон, я другой,

ещё неведомый избранник,

как он, гонимый миром странник,

но только с русскою душой.

Я раньше начал, кончу ране,

мой ум немного совершит;

в душе моей, как в океане,

надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

твои изведать тайны? Кто

толпе мои расскажет думы?

Я – или Бог – или никто!

1832


Русалка [Аф~Ан4м / Ан3м]

Русалка плыла по реке голубой,

озаряема полной луной;

и старалась она доплеснуть до луны

серебристую пену волны.

И шумя и крутясь, колебала река

отражённые в ней облака;

и пела русалка – и звук её слов

долетал до крутых берегов.

И пела русалка: «На дне у меня

играет мерцание дня;

там рыбок златые гуляют стада;

там хрустальные есть города;

и там на подушке из ярких песков

под тенью густых тростников

спит витязь, добыча ревнивой волны,

спит витязь чужой стороны.

Расчёсывать кольца шелковых кудрей

мы любим во мраке ночей,

и в чело и в уста мы в полуденный час

целовали красавца не раз.

Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,

остаётся он хладен и нем;

он спит – и, склонившись на перси ко мне,

он не дышит, не шепчет во сне!..»

Так пела русалка над синей рекой,

полна непонятной тоской;

и, шумно катясь, колебала река

отражённые в ней облака.

1832


Парус [Я4жм]

Белеет парус одинокой

в тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далёкой?

Что кинул он в краю родном?..

Играют волны – ветер свищет,

и мачта гнётся и скрыпит…

Увы, – он счастия не ищет

и не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,

над ним луч солнца золотой…

А он, мятежный, просит бури,

как будто в бурях есть покой!

1832


Тростник [Я3жм]

Сидел рыбак весёлый

на берегу реки,

и перед ним по ветру

качались тростники.

Сухой тростник он срезал

и скважины проткнул,

один конец зажал он,

в другой конец подул.

И, будто оживлённый,

тростник заговорил –

то голос человека

и голос ветра был.

И пел тростник печально:

«Оставь, оставь меня!

Рыбак, рыбак прекрасный,

терзаешь ты меня!

И я была девицей,

красавицей была,

у мачехи в темнице

я некогда цвела,

и много слёз горючих

невинно я лила;

и раннюю могилу

безбожно я звала.

И был сынок любимец

у мачехи моей,

обманывал красавиц,

пугал честных людей.

И раз пошли под вечер

мы на берег крутой

смотреть на сини волны,

на запад золотой.

Моей любви просил он, –

любить я не могла,

и деньги мне дарил он, –

я денег не брала;

несчастную сгубил он,

ударив в грудь ножом,

и здесь мой труп зарыл он

на берегу крутом;

и над моей могилой

взошёл тростник большой,

и в нём живут печали

души моей младой.

Рыбак, рыбак прекрасный,

оставь же свой тростник.

Ты мне помочь не в силах,

а плакать не привык».

1832


Смерть Поэта [Я4жм; Я5, Я6]

Отмщенье, государь, отмщенье!

Паду к ногам твоим:

будь справедлив и накажи убийцу,

чтоб казнь его в позднейшие века

твой правый суд потомству возвестила,

чтоб видели злодеи в нём пример.

(^ Из трагедии)

Погиб Поэт! – невольник чести –

пал, оклеветанный молвой,

с свинцом в груди и жаждой мести,

поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа Поэта

позора мелочных обид,

восстал он против мнений света

один, как прежде… и убит!

Убит!.. к чему теперь рыданья,

пустых похвал ненужный хор

и жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

его свободный, смелый дар

и для потехи раздували

чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… он мучений

последних вынести не мог:

угас, как светоч, дивный гений,

увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно

навёл удар… спасенья нет:

пустое сердце бьётся ровно,

в руке не дрогнул пистолет.

И что за диво?.. издалёка,

подобный сотням беглецов,

на ловлю счастья и чинов

заброшен к нам по воле рока;

смеясь, он дерзко презирал

земли чужой язык и нравы;

не мог щадить он нашей славы;

не мог понять в сей миг кровавый,

на что он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,

как тот певец, неведомый, но милый,

добыча ревности глухой,

воспетый им с такою чудной силой,

сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

вступил он в этот свет завистливый и душный

для сердца вольного и пламенных страстей?

Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,

зачем поверил он словам и ласкам ложным,

он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок – они венец терновый,

увитый лаврами, надели на него:

но иглы тайные сурово

язвили славное чело;

отравлены его последние мгновенья

коварным шёпотом насмешливых невежд,

и умер он – с напрасной жаждой мщенья,

с досадой тайною обманутых надежд.

Замолкли звуки чудных песен,

не раздаваться им опять:

приют певца угрюм и тесен,

и на устах его печать.

––––––

А вы, надменные потомки

известной подлостью прославленных отцов,

пятою рабскою поправшие обломки

игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона.

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждёт;

он недоступен звону злата,

и мысли и дела он знает наперёд.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

оно вам не поможет вновь,

и вы не смоете всей вашей чёрной кровью

Поэта праведную кровь!

1837


Бородино [Я4жж/Я3м]

– Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спалённая пожаром,

французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

да, говорят, ещё какие!

Недаром помнит вся Россия

про день Бородина!

– Да, были люди в наше время,

не то, что нынешнее племя:

богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля:

немногие вернулись с поля...

Не будь на то господня воля,

не отдали б Москвы!

Мы долго молча отступали,

досадно было, боя ждали,

ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

чужие изорвать мундиры

о русские штыки?»

И вот нашли большое поле:

есть разгуляться где на воле!

Построили редут.

У наших ушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

и леса синие верхушки –

французы тут как тут.

Забил заряд я в пушку туго

и думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

уж мы пойдём ломить стеною,

уж постоим мы головою

за родину свою!

Два дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

Мы ждали третий день.

Повсюду стали слышны речи:

«Пора добраться до картечи!»

И вот на поле грозной сечи

ночная пала тень.

Прилёг вздремнуть я у лафета,

и слышно было до рассвета,

как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

кто кивер чистил весь избитый,

кто штык точил, ворча сердито,

кусая длинный ус.

И только небо засветилось,

всё шумно вдруг зашевелилось,

сверкнул за строем строй.

Полковник наш рождён был хватом;

слуга царю, отец солдатам...

Да, жаль его: сражён булатом,

он спит в земле сырой.

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! не Москва ль за нами?

Умрёмте ж под Москвой,

как наши братья умирали!»

И умереть мы обещали,

и клятву верности сдержали

мы в Бородинский бой.

Ну ж был денёк! Сквозь дым летучий

французы двинулись, как тучи,

и всё на наш редут.

Уланы с пёстрыми значками,

драгуны с конскими хвостами,

все промелькнули перед нами,

все побывали тут.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена, как тени,

в дыму огонь блестел,

звучал булат, картечь визжала,

рука бойцов колоть устала,

и ядрам пролетать мешала

гора кровавых тел.

Изведал враг в тот день немало,

что значит русский бой удалый,

наш рукопашный бой!..

Земля тряслась – как наши груди;

смешались в кучу кони, люди,

и залпы тысячи орудий

слились в протяжный вой...

Вот смерклось. Были все готовы

заутра бой затеять новый

и до конца стоять...

Вот затрещали барабаны –

и отступили бусурманы.

Тогда считать мы стали раны,

товарищей считать.

Да, были люди в наше время,

могучее, лихое племя:

богатыри – не вы.

Плохая им досталась доля:

немногие вернулись с поля.

Когда б на то не Божья воля,

не отдали б Москвы!

1837


Ветка Палестины [Я4жм]

Скажи мне, ветка Палестины:

где ты росла, где ты цвела?

Каких холмов, какой долины

ты украшением была?

У вод ли чистых Иордана

востока луч тебя ласкал,

ночной ли ветр в горах Ливана

тебя сердито колыхал?

Молитву ль тихую читали,

иль пели песни старины,

когда листы твои сплетали

Солима бедные сыны?

И пальма та жива ль поныне?

Всё так же ль манит в летний зной

она прохожего в пустыне

широколиственной главой?

Или в разлуке безотрадной

она увяла, как и ты,

и дольний прах ложится жадно

на пожелтевшие листы?..

Поведай: набожной рукою

кто в этот край тебя занёс?

Грустил он часто над тобою?

Хранишь ты след горючих слёз?

Иль, Божьей рати лучший воин,

он был, с безоблачным челом,

как ты, всегда небес достоин

перед людьми и божеством?..

Заботой тайною хранима,

перед иконой золотой

стоишь ты, ветвь Ерусалима,

святыни верный часовой!

Прозрачный сумрак, луч лампады,

кивот и крест, символ святой...

Всё полно мира и отрады

вокруг тебя и над тобой.

1837


Узник [Х4жм]

Отворите мне темницу,

дайте мне сиянье дня,

черноглазую девицу,

черногривого коня.

Я красавицу младую

прежде сладко поцелую,

на коня потом вскочу,

в степь, как ветер, улечу.

Но окно тюрьмы высоко,

дверь тяжёлая с замком;

черноокая далеко,

в пышном тереме своём;

добрый конь в зелёном поле

без узды, один, по воле

скачет, весел и игрив,

хвост по ветру распустив.

Одинок я – нет отрады:

стены голые кругом,

тускло светит луч лампады

умирающим огнём;

только слышно: за дверями

звучно-мерными шагами

ходит в тишине ночной

безответный часовой.

1837


* * * [Я6жм; Я5, Я4]

Когда волнуется желтеющая нива,

и свежий лес шумит при звуке ветерка,

и прячется в лесу малиновая слива

под тенью сладостной зелёного листка;

когда росой обрызганный душистой,

румяным вечером иль утра в час златой,

из-под куста мне ландыш серебристый

приветливо кивает головой;

когда студёный ключ играет по оврагу

и, погружая мысль в какой-то смутный сон,

лепечет мне таинственную сагу

про мирный край, откуда мчится он, –

тогда смиряется в душе моей тревога,

тогда расходятся морщины на челе, –

и счастье я могу постигнуть на земле,

и в небесах я вижу Бога…

1837


Молитва [Д4д]

Я, Матерь Божия, ныне с молитвою

пред твоим образом, ярким сиянием,

не о спасении, не перед битвою,

не с благодарностью иль покаянием,

не за свою молю душу пустынную,

за душу странника в свете безродного;

но я вручить хочу деву невинную

тёплой заступнице мира холодного.

Окружи счастием душу достойную;

дай ей сопутников, полных внимания,

молодость светлую, старость покойную,

сердцу незлобному мир упования.

Срок ли приблизится часу прощальному

в утро ли шумное, в ночь ли безгласную –

ты восприять пошли к ложу печальному

лучшего ангела душу прекрасную.

1837


Кинжал [Я6мж, Я5, Я4]

Люблю тебя, булатный мой кинжал,

товарищ светлый и холодный.

Задумчивый грузин на месть тебя ковал,

на грозный бой точил черкес свободный.

Лилейная рука тебя мне поднесла

в знак памяти, в минуту расставанья,

и в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,

Но светлая слеза – жемчужина страданья.

И чёрные глаза, остановясь на мне,

исполнены таинственной печали,

как сталь твоя при трепетном огне,

то вдруг тускнели, то сверкали.

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,

и страннику в тебе пример не бесполезный:

да, я не изменюсь и буду тверд душой,

как ты, как ты, мой друг железный.

1838


* * * [Я4жм]

Гляжу на будущность с боязнью,

гляжу на прошлое с тоской

и, как преступник перед казнью,

ищу кругом души родной;

придёт ли вестник избавленья

открыть мне жизни назначенье,

цель упований и страстей,

поведать – что мне Бог готовил,

зачем так горько прекословил

надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную

любви, надежд, добра и зла;

начать готов я жизнь другую.

Молчу и жду: пора пришла;

я в мире не оставлю брата,

и тьмой и холодом объята

душа усталая моя;

как ранний плод, лишённый сока,

она увяла в бурях рока

под знойным солнцем бытия.

1838


* * * [Я4жм]

Она поёт – и звуки тают,

как поцелуи на устах,

глядит – и небеса играют

в её божественных глазах;

идёт ли – все её движенья,

иль молвит слово – все черты

так полны чувства, выраженья,

так полны дивной простоты.

1838


* * * [Д2д, Я2д~ж, Аф2д~ж]

Слышу ли голос твой

звонкий и ласковый,

как птичка в клетке,

сердце запрыгает;

встречу ль глаза твои

лазурно-глубокие,

душа им навстречу

из груди просится,

и как-то весело,

и хочется плакать,

и так на шею бы

тебе я кинулся.

1838


Дума [Я6жм; Я5, Я4]

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

меж тем, под бременем познанья и сомненья,

в бездействии состарится оно.

Богаты мы, едва из колыбели,

ошибками отцов и поздним их умом,

и жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,

в начале поприща мы вянем без борьбы;

перед опасностью позорно малодушны

и перед властию – презренные рабы.

Так тощий плод, до времени созрелый,

ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

висит между цветов, пришлец осиротелый,

и час их красоты – его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,

тая завистливо от ближних и друзей

надежды лучшие и голос благородный

неверием осмеянных страстей.

Едва касались мы до чаши наслажденья,

но юных сил мы тем не сберегли;

из каждой радости, бояся пресыщенья,

мы лучший сок навеки извлекли.

Мечты поэзии, создания искусства

восторгом сладостным наш ум не шевелят;

мы жадно бережём в груди остаток чувства –

зарытый скупостью и бесполезный клад.

И ненавидим мы, и любим мы случайно,

ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,

и царствует в душе какой-то холод тайный,

когда огонь кипит в крови.

И предков скучны нам роскошные забавы,

их добросовестный, ребяческий разврат;

и к гробу мы спешим без счастья и без славы,

глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой

над миром мы пройдём без шума и следа,

не бросивши векам ни мысли плодовитой,

ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

потомок оскорбит презрительным стихом,

насмешкой горькою обманутого сына

над промотавшимся отцом.

1838


Казачья колыбельная песня [Х4ж/Х3м]

Спи, младенец мой прекрасный,

баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный

в колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

песенку спою;

ты ж дремли, закрывши глазки,

баюшки-баю.

По камням струится Терек,

плещет мутный вал;

злой чечен ползёт на берег,

точит свой кинжал;

но отец твой старый воин,

закалён в бою:

спи. малютка, будь спокоен,

баюшки-баю.

Сам узнаешь, будет время,

бранное житьё;

смело вденешь ногу в стремя

и возьмёшь ружьё.

Я седельце боевое

шёлком разошью…

Спи, дитя моё родное,

баюшки-баю.

Богатырь ты будешь с виду

и казак душой.

Провожать тебя я выйду –

ты махнёшь рукой…

Сколько горьких слёз украдкой

я в ту ночь пролью!..

Спи, мой ангел, тихо, сладко,

баюшки-баю.

Стану я тоской томиться,

безутешно ждать;

стану целый день молиться,

по ночам гадать;

стану думать, что скучаешь

ты в чужом краю…

Спи ж, пока забот не знаешь,

баюшки-баю.

Дам тебе я на дорогу

образок святой:

ты его, моляся Богу,

ставь перед собой;

да, готовясь в бой опасный,

помни мать свою…

Спи, младенец мой прекрасный,

баюшки-баю.

1838


Не верь себе [Я6м/Я4ж]

Que nous font après tout les vulgaires abois

de tous ces charlatans, qui donnent de la voix,

les marchands de pathos et les faiseurs d’emphase

et tous les baladins qui dansent sur la phrase ?
^

A. Barbier


Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,

как язвы, бойся вдохновенья…

Оно – тяжёлый бред души твоей больной

иль пленной мысли раздраженье.

В нём признака небес напрасно не ищи:

то кровь кипит, то сил избыток!

Скорее жизнь свою в заботах истощи,

разлей отравленный напиток!

Случится ли тебе в заветный, чудный миг

отрыть в душе давно безмолвной

ещё неведомый и девственный родник,

простых и сладких звуков полный, –

не вслушивайся в них, не предавайся им,

набрось на них покров забвенья:

стихом размеренным и словом ледяным

не передашь ты их значенья.

Закрадется ль печаль в тайник души твоей,

зайдёт ли страсть с грозой и вьюгой, –

не выходи тогда на шумный пир людей

с своею бешеной подругой;

не унижай себя. Стыдися торговать

то гневом, то тоской послушной,

и гной душевных ран надменно выставлять

на диво черни простодушной,

какое дело нам, страдал ты или нет?

На что нам знать твои волненья,

надежды глупые первоначальных лет,

рассудка злые сожаленья?

Взгляни: перед тобой играючи идёт

толпа дорогою привычной;

на лицах праздничных чуть виден след забот,

слезы не встретишь неприличной.

А между тем из них едва ли есть один,

тяжёлой пыткой не измятый,

до преждевременных добравшийся морщин

без преступленья иль утраты!..

Поверь: для них смешон твой плач и твой укор,

с своим напевом заучённым,

как разрумяненный трагический актёр,

махающий мечом картонным...

^ 1839


Три пальмы [Аф4ммжж]

(восточное сказание)

В песчаных степях аравийской земли

три гордые пальмы высоко росли.

Родник между ними из почвы бесплодной,

журча, пробивался волною холодной,

хранимый, под сенью зелёных листов,

от знойных лучей и летучих песков.

И многие годы неслышно прошли;

но странник усталый из чуждой земли

пылающей грудью ко влаге студёной

ещё не склонялся под кущей зелёной,

и стали уж сохнуть от знойных лучей

роскошные листья и звучный ручей.

И стали три пальмы на Бога роптать:

«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?

Без пользы в пустыне росли и цвели мы,

колеблемы вихрем и зноем палимы,

ничей благосклонный не радуя взор?..

Не прав твой, о небо, святой приговор!»

И только замолкли – в дали голубой

столбом уж крутился песок золотой,

звонков раздавались нестройные звуки,

пестрели коврами покрытые вьюки,

и шёл, колыхаясь, как в море челнок,

верблюд за верблюдом, взрывая песок.

Мотаясь, висели меж твёрдых горбов

узорные полы походных шатров;

их смуглые ручки порой подымали,

и чёрные очи оттуда сверкали...

И, стан худощавый к луке наклоня,

араб горячил вороного коня.

И конь на дыбы подымался порой,

и прыгал, как барс, поражённый стрелой:

и белой одежды красивые складки

по плечам фариса вились в беспорядке;

и, с криком и свистом несясь по песку,

бросал и ловил он копьё на скаку.

Вот к пальмам подходит, шумя, караван:

в тени их весёлый раскинулся стан.

Кувшины звуча налилися водою,

и, гордо кивая махровой главою,

приветствуют пальмы нежданных гостей,

и щедро поит их студёный ручей.

Но только что сумрак на землю упал,

по корням упругим топор застучал,

и пали без жизни питомцы столетий!

Одежду их сорвали малые дети,

изрублены были тела их потом,

и медленно жгли их до утра огнём.

Когда же на запад умчался туман,

урочный свой путь совершал караван;

и следом печальным на почве бесплодной

виднелся лишь пепел седой и холодный;

и солнце остатки сухие дожгло,

а ветром их в степи потом разнесло.

И ныне всё дико и пусто кругом,

не шепчутся листья с гремучим ключом:

напрасно пророка о тени он просит –

его лишь песок раскалённый заносит

да коршун хохлатый, степной нелюдим,

добычу терзает и щиплет над ним.

1839


Молитва [Я3дм]

В минуту жизни трудную

теснится ль в сердце грусть:

одну молитву чудную

твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

в созвучье слов живых,

и дышит непонятная

святая прелесть в них.

С души как бремя скатится.

Сомненье далеко –

и верится, и плачется,

и так легко, легко…

1839


Дары Терека [Х4жм]

Терек воет, дик и злобен,

меж утёсистых громад,

буре плач его подобен,

слёзы брызгами летят.

Но, по степи разбегаясь,

он лукавый принял вид

и, приветливо ласкаясь,

морю Каспию журчит:

«Расступись, о старец море,

дай приют моей волне!

Погулял я на просторе,

отдохнуть пора бы мне.

Я родился у Казбека,

вскормлен грудью облаков,

с чуждой властью человека

вечно спорить был готов.

Я, сынам твоим в забаву,

разорил родной Дарьял

и валунов им, на славу,

стадо целое пригнал».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий стихнул, будто спит,

и опять, ласкаясь, Терек

старцу на ухо журчит:

«Я привез тебе гостинец!

то гостинец не простой:

с поля битвы кабардинец,

кабардинец удалой.

Он в кольчуге драгоценной,

в налокотниках стальных:

из Корана стих священный

писан золотом на них.

Он угрюмо сдвинул брови,

и усов его края

обагрила знойной крови

благородная струя;

взор открытый, безответный,

полон старою враждой;

по затылку чуб заветный

вьется чёрною космой».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий дремлет и молчит;

и, волнуясь, буйный Терек

старцу снова говорит:

«Слушай, дядя: дар бесценный!

Что другие все дары?

Но его от всей вселенной

я таил до сей поры.

Я примчу к тебе с волнами

труп казачки молодой,

с тёмно-бледными плечами,

с светло-русою косой.

Грустен лик её туманный,

взор так тихо, сладко спит,

а на грудь из малой раны

струйка алая бежит.

По красотке молодице

не тоскует над рекой

лишь один во всей станице

казачина гребенской.

Оседлал он вороного

и в горах, в ночном бою,

на кинжал чеченца злого

сложит голову свою».

Замолчал поток сердитый,

и над ним, как снег бела,

голова с косой размытой,

колыхаяся, всплыла.

И старик во блеске власти

встал, могучий, как гроза,

и оделись влагой страсти

тёмно-синие глаза.

Он взыграл, веселья полный, –

и в объятия свои

набегающие волны

принял с ропотом любви.

1839


* * * [Аф2ж]

Есть речи – значенье

темно иль ничтожно,

но им без волненья

внимать невозможно.

Как полны их звуки

безумством желанья!

В них слёзы разлуки,

в них трепет свиданья.

Не встретит ответа

средь шума мирского

из пламя и света

рождённое слово;

но в храме, средь боя

и где я ни буду,

услышав, его я

узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,

на звук тот отвечу,

и брошусь из битвы

ему я навстречу.

^ 1839


* * * [Я6мм/Я4ж]

1-е января

Как часто, пёстрою толпою окружён,

когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

при шуме музыки и пляски,

при диком шёпоте затверженных речей,

мелькают образы бездушные людей,

приличьем стянутые маски,

когда касаются холодных рук моих

с небрежной смелостью красавиц городских

давно бестрепетные руки, –

наружно погружась в их блеск и суету,

ласкаю я в душе старинную мечту,

погибших лет святые звуки.

И если как-нибудь на миг удастся мне

забыться, – памятью к недавней старине

лечу я вольной, вольной птицей;

и вижу я себя ребёнком, и кругом

родные всё места: высокий барский дом

и сад с разрушенной теплицей;

зелёной сетью трав подёрнут спящий пруд,

а за прудом село дымится – и встают

вдали туманы над полями.

В аллею тёмную вхожу я; сквозь кусты

глядит вечерний луч, и жёлтые листы

шумят под робкими шагами.

И странная тоска теснит уж грудь мою:

я думаю об ней, я плачу и люблю,

люблю мечты моей созданье

с глазами, полными лазурного огня,

с улыбкой розовой, как молодого дня

за рощей первое сиянье.

Так царства дивного всесильный господин –

я долгие часы просиживал один,

и память их жива поныне

под бурей тягостных сомнений и страстей,

как свежий островок безвредно средь морей

цветёт на влажной их пустыне.

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю

и шум толпы людской спугнёт мечту мою,

на праздник незваную гостью,

о, как мне хочется смутить весёлость их

и дерзко бросить им в глаза железный стих,

облитый горечью и злостью!..

1840


И скучно и грустно [Аф5м/Аф3~Аф4ж]

И скучно и грустно, и некому руку подать

в минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,

а вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

и радость, и муки, и всё там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

исчезнет при слове рассудка;

и жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –

такая пустая и глупая шутка…

1840


Из Гёте [Х3жм]

Горные вершины

спят во тьме ночной;

тихие долины

полны свежей мглой;

не пылит дорога,

не дрожат листы…

Подожди немного,

отдохнёшь и ты.

^ 1840


Воздушный корабль [Аф3жм]

(из Зейдлица)

По синим волнам океана,

лишь звёзды блеснут в небесах,

корабль одинокий несётся,

несётся на всех парусах.

Не гнутся высокие мачты,

на них флюгера не шумят,

и молча в открытые люки

чугунные пушки глядят.

Не слышно на нём капитана,

не видно матросов на нём;

но скалы, и тайные мели,

и бури ему нипочём.

Есть остров на том океане –

пустынный и мрачный гранит;

на острове том есть могила,

а в ней император зарыт.

Зарыт он без почестей бранных

врагами в сыпучий песок,

лежит на нём камень тяжёлый,

чтоб встать он из гроба не мог.

И в час его грустной кончины,

в полночь, как свершается год,

к высокому берегу тихо

воздушный корабль пристаёт,

из гроба тогда император,

очнувшись, является вдруг;

на нём треугольная шляпа

и серый походный сюртук.

Скрестивши могучие руки,

главу опустивши на грудь,

идёт и к рулю он садится

и быстро пускается в путь.

Несётся он к Франции милой,

где славу оставил и трон,

оставил наследника-сына

и старую гвардию он.

И только что землю родную

завидит во мраке ночном,

опять его сердце трепещет

и очи пылают огнём.

На берег большими шагами

он смело и прямо идёт,

соратников громко он кличет

и маршалов грозно зовёт.

Но спят усачи-гренадеры –

в равнине, где Эльба шумит,

под снегом холодной России,

под знойным песком пирамид.

И маршалы зова не слышат:

иные погибли в бою,

другие ему изменили

и продали шпагу свою.

И, топнув о землю ногою,

сердито он взад и вперёд

по тихому берегу ходит,

и снова он громко зовёт:

зовёт он любезного сына,

опору в превратной судьбе;

ему обещает полмира,

а Францию только себе.

Но в цвете надежды и силы

угас его царственный сын,

и долго, его поджидая,

стоит император один –

стоит он и тяжко вздыхает,

пока озарится восток,

и капают горькие слёзы

из глаз на холодный песок,

потом на корабль свой волшебный,

главу опустивши на грудь,

идёт и, махнувши рукою,

в обратный пускается путь.

1840


Отчего [Я6ммжж]

Мне грустно, потому что я тебя люблю,

и знаю: молодость цветущую твою

не пощадит молвы коварное гоненье.

За каждый светлый день иль сладкое мгновенье

слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

Мне грустно… потому что весело тебе.

1840


Благодарность [Я5жм]

За всё, за всё тебя благодарю я:

за тайные мучения страстей,

за горечь слёз, отраву поцелуя,

за месть врагов и клевету друзей;

за жар души, растраченный в пустыне,

за всё, чем я обманут в жизни был...

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

недолго я ещё благодарил.

1840


А.О. Смирновой [Я4жм]

Без вас хочу сказать вам много,

при вас я слушать вас хочу;

но молча вы глядите строго,

и я в смущении молчу.

Что ж делать?.. Речью неискусной

занять ваш ум мне не дано...

Всё это было бы смешно,

когда бы не было так грустно...

1840


Тучи [Д4д]

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,

с милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение?

зависть ли тайная? злоба ль открытая?

Или на вас тяготит преступление?

Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные...

Чужды вам страсти и чужды страдания;

вечно холодные, вечно свободные,

нет у вас родины, нет вам изгнания.

1840


Родина [Я6жм; Я4, Я5]

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит её рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

ни полный гордого доверия покой,

ни тёмной старины заветные преданья

не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю – за что, не знаю сам –

её степей холодное молчанье,

её лесов безбрежных колыханье,

разливы рек её, подобные морям;

просёлочным путем люблю скакать в телеге

и, взором медленным пронзая ночи тень,

встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

дрожащие огни печальных деревень;

люблю дымок спалённой жнивы,

в степи ночующий обоз

и на холме средь жёлтой нивы

чету белеющих берёз.

С отрадой, многим незнакомой,

я вижу полное гумно,

избу, покрытую соломой,

с резными ставнями окно;

и в праздник, вечером росистым,

смотреть до полночи готов

на пляску с топаньем и свистом

под говор пьяных мужичков.

1841


* * * [Аф4ж/Аф3м]

На севере диком стоит одиноко

на голой вершине сосна

и дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

одета, как ризой, она.

И снится ей всё, что в пустыне далёкой,

в том крае, где солнца восход,

одна и грустна на утёсе горючем

прекрасная пальма растёт.

1841


* * * [Я4жм]

Прощай, немытая Россия,

страна рабов, страна господ,

и вы, мундиры голубые,

и ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа

сокроюсь от твоих пашей,

от их всевидящего глаза,

от их всеслышащих ушей.

1841


Утёс [Х5ж]

Ночевала тучка золотая

на груди утёса-великана;

утром в путь она умчалась рано,

по лазури весело играя;

но остался влажный след в морщине

старого утёса. Одиноко

он стоит, задумался глубоко,

и тихонько плачет он в пустыне.

1841


Сон [Я5жм]

В полдневный жар в долине Дагестана

с свинцом в груди лежал недвижим я;

глубокая ещё дымилась рана,

по капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;

уступы скал теснилися кругом,

и солнце жгло их жёлтые вершины

и жгло меня – но спал я мёртвым сном.

И снился мне сияющий огнями

вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жён, увенчанных цветами,

шёл разговор весёлый обо мне.

Но, в разговор весёлый не вступая,

сидела там задумчиво одна,

и в грустный сон душа её младая

Бог знает чем была погружена;

и снилась ей долина Дагестана:

знакомый труп лежал в долине той;

в его груди, дымясь, чернела рана,

и кровь лилась хладеющей струёй.

1841


Тамара [Аф3жм]

В глубокой теснине Дарьяла,

где роется Терек во мгле,

старинная башня стояла,

чернея на чёрной скале.

В той башне высокой и тесной

царица Тамара жила:

прекрасна, как ангел небесный,

как демон, коварна и зла.

И там сквозь туман полуночи

блистал огонек золотой,

кидался он путнику в очи,

манил он на отдых ночной.

И слышался голос Тамары:

он весь был желанье и страсть,

в нём были всесильные чары,

была непонятная власть.

На голос невидимой пери

шёл воин, купец и пастух;

пред ним отворялися двери,

встречал его мрачный евнух.

На мягкой пуховой постели,

в парчу и жемчуг убрана,

ждала она гостя... Шипели

пред нею два кубка вина.

Сплетались горячие руки,

уста прилипали к устам,

и странные, дикие звуки

всю ночь раздавалися там.

Как будто в ту башню пустую

сто юношей пылких и жен

сошлися на свадьбу ночную,

на тризну больших похорон.

Но только что утра сиянье

кидало свой луч по горам,

мгновенно и мрак и молчанье

опять воцарялися там.

Лишь Терек в теснине Дарьяла,

гремя, нарушал тишину;

волна на волну набегала,

волна погоняла волну;

и с плачем безгласное тело

спешили они унести;

в окне тогда что-то белело,

звучало оттуда: прости,

и было так нежно прощанье,

так сладко тот голос звучал,

как будто восторги свиданья

и ласки любви обещал.

1841


Листок [Аф5ж]

Дубовый листок оторвался от ветки родимой

и в степь укатился, жестокою бурей гонимый;

засох и увял он от холода, зноя и горя

и вот, наконец, докатился до Чёрного моря.

У Чёрного моря чинара стоит молодая;

с ней шепчется ветер, зелёные ветви лаская;

на ветвях зелёных качаются райские птицы;

поют они песни про славу морской царь-девицы.

И странник прижался у корня чинары высокой;

приюта на время он молит с тоскою глубокой,

и так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,

до срока созрел я и вырос в отчизне суровой.

Один и без цели по свету ношуся давно я,

засох я без тени, увял я без сна и покоя.

Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,

немало я знаю рассказов мудрёных и чудных».

«На что мне тебя? – отвечает младая чинара, –

ты пылен и жёлт, – и сынам моим свежим не пара.

Ты много видал – да к чему мне твои небылицы?

Мой слух утомили давно уж и райские птицы.

Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!

Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;

по небу я ветви раскинула здесь на просторе,

и корни мои умывает холодное море».

1841


* * * [Я5мж]

Нет, не тебя так пылко я люблю,

не для меня красы твоей блистанье:

люблю в тебе я прошлое страданье

и молодость погибшую мою.

Когда порой я на тебя смотрю,

в твои глаза вникая долгим взором:

таинственным я занят разговором,

но не с тобой я сердцем говорю.

Я говорю с подругой юных дней,

в твоих чертах ищу черты другие,

в устах живых уста давно немые,

в глазах огонь угаснувших очей.

1841


* * * [Х5жм]

Выхожу один я на дорогу;

сквозь туман кремнистый путь блестит;

ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

и звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,

и не жаль мне прошлого ничуть;

я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так уснуть,

чтоб в груди дремали жизни силы,

чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,

про любовь мне сладкий голос пел,

надо мной чтоб, вечно зеленея,

тёмный дуб склонялся и шумел.

1841


Пророк [Я4мж]

С тех пор как вечный судия

мне дал всеведенье пророка,

в очах людей читаю я

страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви

и правды чистые ученья:

в меня все ближние мои

бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,

из городов бежал я нищий,

и вот в пустыне я живу,

как птицы, даром божьей пищи;

завет предвечного храня,

мне тварь покорна там земная;

и звёзды слушают меня,

лучами радостно играя.

Когда же через шумный град

я пробираюсь торопливо,

то старцы детям говорят

с улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!

Он горд был, не ужился с нами:

глупец, хотел уверить нас,

что Бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:

как он угрюм, и худ, и бледен!

Смотрите, как он наг и беден,

как презирают все его!»

1841




Похожие:

Михаил Юрьевич Лермонтов iconЛекция Михаил Юрьевич Лермонтов. Его личность в свете Христовой правды
Лермонтову мы посвятим только одну лекцию. Его наследие не столь обширно: публицистики у него фактически нет, проза у него «Герой...
Михаил Юрьевич Лермонтов icon«демо н» М. Ю. Лермонтов. (записано по памяти) демон (М. Ю. Лермонтов)

Михаил Юрьевич Лермонтов iconСергей Юрьевич
Сергей Юрьевич хочет поздравить с Д. С. В. всех, всех, всех! (что из этого выйдет?)
Михаил Юрьевич Лермонтов iconБайер Елена Александровна, к п. н., директор детского дома г. Азов Латышев Олег Юрьевич, в н. с лаборатории «Школьная медиатека»
Латышев Олег Юрьевич, в н с лаборатории «Школьная медиатека» исмо рао, к филол н., научный руководитель эксперимента «Использование...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconАмонов михаил Андреевич
Мамонов михаил Андреевич, капитан на судах Архангельского рыбакколхозсоюза. В 1960-е годы возглавлял экипаж срт-2005, добивался успеха...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconКоткин михаил Григорьевич
...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconПиванов михаил Петрович
Пиванов михаил Петрович, капитан на судах Северного бассейна. В 1960-х годах был старпомом рт «Чирчик», возглавлял экипажи рт-50...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconБачин михаил Ильич
Баренцевом море… Михаил Ильич часами не выходит из радиорубки, проводит капитанские советы, руководит промыслом. Дважды избирался...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconРаев михаил Петрович
А. Зелевский: «Михаил Петрович Краев чуткий, скромный товарищ, опытный, отлично знающий свое дело промысловик, пользующийся большим...
Михаил Юрьевич Лермонтов iconНовожилов михаил Павлович
Новожилов михаил Павлович, капитан на судах Мурманского тралового флота в 1930-х годах. Родом из поморской семьи Архангельской губернии....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов