[Александр Михайлович Гликберг] icon

[Александр Михайлович Гликберг]



Название[Александр Михайлович Гликберг]
Дата конвертации01.09.2012
Размер168.98 Kb.
ТипДокументы

Саша Чёрный

[Александр Михайлович Гликберг]

(1 октября 1880, Одесса – 5 августа 1932, Ла-Лаванду, Франция)

22 стих.


До реакции [Х4ж/Х3ж]

(Пародия)

Дух свободы... К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, –

Воля улыбнётся!

Полицейский! будь покоен –

Старый гнёт вернётся...

<1906>


Молитва [Я4жм]

Благодарю Тебя, Создатель,

Что я в житейской кутерьме

Не депутат и не издатель

И не сижу ещё в тюрьме.

Благодарю Тебя, Могучий,

Что мне не вырвали язык,

Что я, как нищий, верю в случай

И к всякой мерзости привык.

Благодарю Тебя, Единый,

Что в Третью Думу я не взят, –

От всей души, с блаженной миной

Благодарю Тебя стократ.

Благодарю Тебя, мой Боже,

Что смертный час, гроза глупцов,

Из разлагающейся кожи

Исторгнет дух в конце концов.

И вот тогда, молю беззвучно,

Дай мне исчезнуть в чёрной мгле, –

В раю мне будет очень скучно,

А ад я видел на земле.

1907


Разгул [Х4жжм]

Буйно-огненный шиповник –
Переброшенная арка
От балкона до ворот, –
Как несдержанный любовник,
Разгорелся слишком ярко
И в глаза, как пламя, бьёт!

На лиловый цвет глициний,
Мягкий, нежный и желанный,
Переплёл лепной карниз,
Бросил тени в блёкло-синий
И изящный, и жеманный,
Томно свесил кисти вниз.

Виноград, бобы, горошек
Лезут в окна своевольно...
Хоровод влюблённых мух,
Мириады пьяных мошек,
И на шпиле колокольном
Зачарованный петух.

1907


Зеркало [Х4ж, нерифм.]

Кто в трамвае, как акула,

Отвратительно зевает?

То зевает друг-читатель

Над скучнейшею газетой.

Он жует её в трамвае,

Дома, в бане и на службе,

В ресторанах и в экспрессе,

И в отдельном кабинете.

Каждый день с утра он знает,

С кем обедал Франц-Иосиф

И какую глупость в Думе

Толстый Бобринский сморозил...

Каждый день, впиваясь в строчки,

Он глупеет и умнеет:

Если автор глуп – глупеет,

Если умница – умнеет.

Но порою друг-читатель

Головой мотает злобно

И ругает, как извозчик,

Современные газеты.

«К чёрту! То ли дело Запад

И испанские газеты...»

(Кстати – он силен в испанском,

Как испанская корова).


Друг-читатель! Не ругайся,

Вынь-ка зеркальце складное.

Видишь – в нём зловеще меркнет

Кто-то хмурый и безликий?

Кто-то хмурый и безликий,

Не испанец, о, нисколько,

Но скорее бык испанский,

Обречённый на закланье.

Прочитай: в глазах-гляделках

Много ль мыслей, смеха, сердца?

Не брани же, друг-читатель,

Современные газеты...

<1908>


Обстановочка [Я5~Я6жм]

Ревёт сынок. Побит за двойку с плюсом,

жена на локоны взяла последний рубль,

супруг, убитый лавочкой и флюсом,

подсчитывает месячную убыль.

Кряхтят на счётах жалкие копейки:

покупка зонтика и дров пробила брешь,

а розовый капот из бумазейки

бросает в пот склонившуюся плешь.

Над самой головой насвистывает чижик

(хоть птичка Божия не кушала с утра),

на блюдце киснет одинокий рыжик,

но водка выпита до капельки вчера.

Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,

в наплыве счастья полуоткрывши рот,

и кошка, мрачному предавшись пессимизму,

трагичным голосом взволнованно орёт.

Безбровая сестра в облезлой кацавейке

насилует простуженный рояль,

а за стеной жиличка-белошвейка

поёт романс: «Пойми мою печаль».

Как не понять? В столовой тараканы,

оставя черствый хлеб, задумались слегка,

в буфете дребезжат сочувственно стаканы,

и сырость капает слезами с потолка.

<1909>


Крейцерова соната [Х5~Х6жм]

Квартирант сидит на чемодане

И задумчиво рассматривает пол:

Те же стулья, и кровать, и стол,

И такая же обивка на диване,

И такой же «бигус» на обед, –

Но на всём какой-то новый свет.

Блещут икры полной прачки Фёклы.

Перегнулся сильный стан во двор.

Как нестройный, шаловливый хор,

Верещат намыленные стёкла,

И заплаты голубых небес

Обещают тысячи чудес.

Квартирант сидит на чемодане.

Груды книжек покрывают пол.

Злые стёкла свищут: эй, осел!

Квартирант копается в кармане,

Вынимает стёртый четвертак,

Ключ, сургуч, копейку и пятак...

За окном стена в сырых узорах,

Сотни ржавых труб вонзились в высоту,

А в Крыму миндаль уже в цвету...

Вешний ветер закрутился в шторах

И не может выбраться никак.

Квартирант пропьёт свой четвертак!

Так пропьёт, что небу станет жарко.

Стекла вымыты. Опять тоска и тишь.

Фёкла, Фёкла, что же ты молчишь?

Будь хоть ты решительной и яркой:

Подойди, возьми его за чуб

И ожги огнём весенних губ...

Квартирант и Фёкла на диване.

О, какой торжественный момент!

«Ты – народ, а я – интеллигент, –

Говорит он ей среди лобзаний, –

Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоём,

Я тебя, а ты меня – поймём...»

<1909>


Под сурдинку [Аф2~3~4~5жм; >Аф3~4]

Хочу отдохнуть от сатиры...

У лиры моей

Есть тихо дрожащие, лёгкие звуки.

Усталые руки

На умные струны кладу,

Пою и в такт головою киваю...

Хочу быть незлобным ягнёнком,

Ребёнком,

Которого взрослые люди дразнили и злили,

А жизнь за чьи-то чужие грехи

Лишила третьего блюда.

Васильевский остров прекрасен,

Как жаба в манжетах.

Отсюда, с балконца,

Омытый потоками солнца,

Он весел, и грязен, и ясен,

Как старый маркёр.

Над ним углубленная просинь

Зовёт, и поёт, и дрожит...

Задумчиво осень

Последние листья желтит,

Срывает,

Бросает под ноги людей на панель...

А в сердце не молкнет свирель:

Весна опять возвратится!

О зимняя спячка медведя,

Сосущего пальчики лап!

Твой девственный храп

Желанней лобзаний прекраснейшей леди.

Как молью изъеден я сплином...

Посыпьте меня нафталином,

Сложите в сундук и поставьте меня на чердак,

Пока не наступит весна.

<^ 1909>


Стилизованный осёл [Ан1~3~5дм; >Ан5]

(Ария для безголосых)

Голова моя – тёмный фонарь с перебитыми стёклами,

С четырёх сторон открытый враждебным ветрам.

По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Фёклами,

По утрам я хожу к докторам.

Тарарам.

Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности,

Разрази меня гром на четыреста восемь частей!

Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности,

И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.

Я люблю апельсины и всё, что случайно рифмуется,

У меня темперамент макаки и нервы как сталь.

Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется

И вопит: «Не поэзия – шваль!»

Врёшь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,

Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,

Прыщ с головкой белее несказанно-жжёной магнезии,

И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.

Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы!

Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.

Кто не понял – невежда. К нечистому! Накося – выкуси.

Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу...

Попишу животом, и ноздрёй, и ногами, и пятками,

Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах,

Зарифмую все это для стиля яичными смятками

И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках...

<1909>


Два желания

1 [>Д3ж]

Жить на вершине голой,

Писать простые сонеты...

И брать от людей из дола

Хлеб, вино и котлеты.

2 [Я5жм; Я3м fin]

Сжечь корабли и впереди, и сзади,

Лечь на кровать, не глядя ни на что,

Уснуть без снов и, любопытства ради,

Проснуться лет чрез сто.

<1909>


Критику [Я5~6~7жм]

Когда поэт, описывая даму,

Начнёт: «Я шла по улице. В бока впился корсет»,

Здесь «я» не понимай, конечно, прямо –

Что, мол, под дамою скрывается поэт.

Я истину тебе по-дружески открою:

Поэт – мужчина. Даже с бородою.

<1909>


Два толка [Я5~4мж, мм]

Одни кричат: «Что форма? Пустяки!

Когда в хрусталь налить навозной жижи –

Не станет ли хрусталь безмерно ниже?»

Другие возражают: «Дураки!

И лучшего вина в ночном сосуде

Не станут пить порядочные люди».

Им спора не решить... А жаль!

Ведь можно наливать... вино в хрусталь.

<1909>


Городская сказка [дольник 3ж]

Профиль тоньше камеи,

Глаза как спелые сливы,

Шея белее лилеи

И стан как у леди Годивы.

Деву с душою бездонной,

Как первая скрипка оркестра,

Недаром прозвали мадонной

Медички шестого семестра.

Пришел к мадонне филолог,

Фаддей Симеонович Смяткин.

Рассказ мой будет недолог:

Филолог влюбился по пятки.

Влюбился жестоко и сразу

В глаза её, губы и уши,

Цедил за фразою фразу,

Томился, как рыба на суше.

Хотелось быть её чашкой,

Братом её или тёткой,

Её эмалевой пряжкой

И даже зубной её щёткой!..

«Устали, Варвара Петровна?

О, как дрожат ваши ручки!» –

Шепнул филолог любовно,

А в сердце вонзились колючки.

«Устала. Вскрывала студента:

Труп был жирный и дряблый.

Холод... Сталь инструмента.

Руки, конечно, иззябли.

Потом у Калинкина моста

Смотрела своих венеричек.

Устала: их было до ста.

Что с вами? Вы ищете спичек?

Спички лежат на окошке.

Ну, вот. Вернулась обратно,

Вынула почки у кошки

И зашила её аккуратно.

Затем мне с подругой достались

Препараты гнилой пуповины.

Потом... был скучный анализ:

Выделенье в моче мочевины...

Ах, я! Прошу извиненья:

Я роль хозяйки забыла –

Коллега! Возьмите варенья, –

Сама сегодня варила».

Фаддей Симеонович Смяткин

Сказал беззвучно: «Спасибо!»

А в горле ком кисло-сладкий

Бился, как в неводе рыба.

Не хотелось быть её чашкой,

Ни братом её и ни тёткой,

Ни её эмалевой пряжкой,

Ни зубной её щёткой!

<1909>


Недоразумение [дольник 3жм]

Она была поэтесса,

Поэтесса бальзаковских лет.

А он был просто повеса,

Курчавый и пылкий брюнет.

Повеса пришел к поэтессе.

В полумраке дышали духи,

На софе, как в торжественной мессе,

Поэтесса гнусила стихи:

«О, сумей огнедышащей лаской

Всколыхнуть мою сонную страсть.

К пене бёдер, за алой подвязкой

Ты не бойся устами припасть!

Я свежа, как дыханье левкоя,

О, сплетём же истомности тел!..»

Продолжение было такое,

Что курчавый брюнет покраснел.

Покраснел, но оправился быстро

И подумал: была не была!

Здесь не думские речи министра,

Не слова здесь нужны, а дела...

С несдержанной силой кентавра

Поэтессу повеса привлёк,

Но визгливо-вульгарное: «Мавра!!»

Охладило кипучий поток.

«Простите... – вскочил он, – вы сами...»

Но в глазах её холод и честь:

«Вы смели к порядочной даме,

Как дворник, с объятьями лезть?!»

Вот чинная Мавра. И задом

Уходит испуганный гость.

В передней растерянным взглядом

Он долго искал свою трость...

С лицом белее магнезии

Шел с лестницы пылкий брюнет:

Не понял он новой поэзии

Поэтессы бальзаковских лет.

<1909>


Отъезд петербуржца [Х6жм]

Середина мая и деревья голы...

Словно Третья Дума делала весну!

В зеркало смотрю я, злой и невеселый,

Смазывая йодом щёку и десну.

Кожа облупилась, складочки и складки,

Из зрачков сочится скука многих лет.

Кто ты, худосочный, жиденький и гадкий?

Я?! О нет, не надо, ради бога, нет!

Злобно содрогаюсь в спазме эстетизма

И иду к корзинке складывать багаж:

Белая жилетка, Бальмонт, шипр и клизма,

Жёлтые ботинки, Брюсов и бандаж.

Пусть мои враги томятся в Петербурге!

Еду, еду, еду – радостно и вдруг.

Ведь не догадались думские Ликурги

Запрещать на лето удирать на юг.

Синие кредитки вместо Синей Птицы

Унесут туда, где солнце, степь и тишь.

Слёзы увлажняют редкие ресницы:

Солнце... Степь и солнце вместо стен и крыш.

Был я богоборцем, был я мифотворцем

(Не забыть панаму, плащ, спермин и «код»),

Но сейчас мне ясно: только тошнотворцем,

Только тошнотворцем был я целый год...

Надо подписаться завтра на газеты,

Чтобы от культуры нашей не отстать,

Заказать плацкарту, починить штиблеты

(Сбегать к даме сердца можно нынче в пять).

К прачке и в ломбард, к дантисту-иноверцу,

К доктору – и прочь от берегов Невы!

В голове – надежды вспыхнувшего сердца,

В сердце – скептицизм усталой головы.

<1909>


Культурная работа [дольник 3жм]

Утро. Мутные стёкла как бельма,

Самовар на столе замолчал.

Прочел о визитах Вильгельма

И сразу смертельно устал.

Шагал от дверей до окошка,

Барабанил марш по стеклу

И следил, как хозяйская кошка

Ловила свой хвост на полу.

Свистал. Рассматривал тупо

Комод, «Остров мёртвых», кровать.

Это было и скучно, и глупо –

И опять начинал я шагать.

Взял Маркса. Поставил на полку.

Взял Гёте – и тоже назад.

Зевая, подглядывал в щёлку,

Как соседка пила шоколад.

Напялил пиджак и пальтишко

И вышел. Думал, курил...

При мне какой-то мальчишка

На мосту под трамвай угодил.

Сбежались. Я тоже сбежался.

Кричали. Я тоже кричал,

Махал рукой, возмущался

И карточку приставу дал.

Пошёл на выставку. Злился.

Ругал бездарность и ложь.

Обедал. Со скуки напился

И качался, как спелая рожь.

Поплёлся к приятелю в гости,

Говорил о холере, добре,

Гучкове, Урьеле д’Акосте –

И домой пришёл на заре.

Утро... Мутные стёкла как бельма.

Кипит самовар. Рядом «Русь»

С речами того же Вильгельма.

Встаю – и снова тружусь.

<^ 1910>


Любовь не картошка [акцентный]

(Повесть)

Арон Фарфурник застукал наследницу дочку

С голодранцем студентом Эпштейном:

Они целовались! Под сливой у старых качелей.

Арон, выгоняя Эпштейна, измял ему страшно сорочку,

Дочку запер в кладовку и долго сопел над бассейном,

Где плавали красные рыбки. «Несчастный капцан!»

Что было! Эпштейна чуть-чуть не съели собаки,

Madame иссморкала от горя четыре платка,

А бурный Фарфурник разбил фамильный поднос.

Наутро очнулся. Разгладил бобровые баки,

Сел с женой на диван, втиснул руки в бока

И позвал от слёз опухшую дочку.

Пилили, пилили, пилили, но дочка стояла как идол,

Смотрела в окно и скрипела, как злой попугай:

«Хочу за Эпштейна». – «Молчать!!!» – «Хо-чу за Эпштейна».

Фарфурник подумал... вздохнул. Ни словом решенья не выдал,

Послал куда-то прислугу, а сам, как бугай,

Уставился тяжко в ковер. Дочку заперли в спальне.

Эпштейн-голодранец откликнулся быстро на зов:

Пришёл, негодяй, закурил и расселся как дома.

Madame огорченно сморкается в пятый платок.

Ой, сколько она наплела удручающих слов:

«Сибирщик! Босяк! Лапацон! Свиная трахома!

Провокатор невиннейшей девушки, чистой как мак!..»

«Ша... – начал Фарфурник. – Скажите, могли бы ли вы

Купить моей дочке хоть зонтик на ваши несчастные средства?

Галошу одну могли бы ли вы ей купить?!»

Зажглись в глазах у Эпштейна зловещие львы:

«Купить бы купил, да никто не оставил наследства».

Со стенки папаша Фарфурника строго косится.

«Ага, молодой человек! Но я не нуждаюсь! Пусть так.

Кончайте ваш курс, положите диплом на столе и венчайтесь –

Я тоже имею в груди не лягушку, а сердце...

Пускай хоть за утку выходит – лишь был бы счастливый ваш брак.

Но раньше диплома, пусть гром вас убьёт, не встречайтесь.

Иначе я вам сломаю все руки и ноги!»

«Да, да... – сказала madame. – В дворянской бане во вторник

Уже намекали довольно прозрачно про вас и про Розу, –

Их счастье, что я из-за пара не видела, кто!»

Эпштейн поклялся, что будет жить как затворник,

Учел про себя Фарфурника злую угрозу

И вышел, взволнованным ухом ловя рыданья из спальни.

Вечером, вечером сторож бил

В колотушку что есть силы!

Как шакал Эпштейн бродил

Под окошком Розы милой.

Лампа погасла, всхлипнуло окошко,

В раме – белое, нежное пятно.

Полез Эпштейн – любовь не картошка:

Гоните в дверь, ворвётся в окно.

Заперли, заперли крепко двери,

Задвинули шкафом, чтоб было верней.

Эпштейн наклонился к Фарфурника дщери

И мучит губы больней и больней...

Ждать ли, ждать ли три года диплома?

Роза цветёт – Эпштейн не дурак:

Соперник Поплавский имеет три дома

И тоже питает надежду на брак...

За дверью Фарфурник, уткнувшись в подушку,

Храпит баритоном, жена – дискантом.

Раскатисто сторож бубнит в колотушку,

И ночь неслышно обходит дом.

<1910>


Ошибка [акцентный]

Это было в провинции, в страшной глуши.
Я имел для души
Дантистку с телом белее извёстки и мела,
А для тела –
Модистку с удивительно нежной душой.

Десять лет пролетело.
Теперь я большой...
Так мне горько и стыдно
И жестоко обидно:
Ах, зачем прозевал я в дантистке
Прекрасное тело,
А в модистке
Удивительно нежную душу!
Так всегда:
Десять лет надо скучно прожить,
Чтоб понять иногда,
Что водой можно жажду свою утолить,
А прекрасные розы – для носа.

Я продал бы книги свои и жилет
(Весною они мне не нужны)
И под свежим дыханьем весны
Купил бы билет
И поехал в провинцию, в страшную глушь...
Но, увы!
Ехидный рассудок уверенно каркает:
«Чушь!
Не спеши –
У дантистки твоей,
У модистки твоей
Нет ни тела уже, ни души».

<1910>


* * * [Х5жм]

Прокуроров было слишком много!

Кто грехов Твоих не осуждал?..

А теперь, когда темна дорога,

И гудит-ревёт девятый вал,

О Тебе, волнуясь, вспоминаем, –

Это всё, что здесь мы сберегли...

И встаёт былое светлым раем,

Словно детство в солнечной пыли...

между 1920 и 1923


Голос обывателя [акцентный]

В двадцать третьем году, весной,

В берлинской пивной

Сошлись русские эмигранты,

«Наёмники Антанты»,

«Мелкобуржуазные предатели»

И «социал-соглашатели»…

Тема беседы была бескрайна,

Как теософская тайна:

Что такое эмиграция?

Особая ли нация?

Отбор ли лучших людей?

Или каждый эмигрант – злодей?

Кто-то даже сказал

На весь зал:

«Эмигранты – сплошь обыватели!»

А ведь это страшнее, чем «социал-соглашатели»…

Прокравшийся в зал из-под пола

Наканунский Лойола

Предложил надеть на шею верёвку

И вернуться в советскую мышеловку, –

Сам он, в силу каких-то причин,

Возлюбил буржуазный Берлин…

Спорящих было двенадцать,

Точек зрения – двадцать, –

Моя, двадцать первая, самая простая,

Такая:

Каждый может жить совершенно свободно,

Где угодно.

В прежнее время –

Ногу в стремя,

Бельё в чемодан,

Заграничный паспорт в карман,

Целовал свою Пенелопу

И уезжал в Европу.

В аракчеевской красной казарме

Не так гуманны жандармы,

Кто откупался червонцем,

Кто притворялся эстонцем,

Кто, просто сорвавшись с цепи,

Бежал в леса и степи…

Тысячам тысяч не довелось;

Кое-кому удалось…

Это и есть эмиграция,

Цыганская пёстрая нация.

Как в любой человеческой груде

В ней есть разные люди.

Получше – похуже,

Пошире – поуже,

Но судить нам друг друга нелепо,

И так живётся, как в склепе…

Что же касается «завоеваний революции»,

О которых невнятно бормочут иные Конфуции,

То скажу, как один пожилой еврей

(Что, пожалуй, всего мудрей):

Революция – очень хорошая штука, –

Почему бы и нет?

Но первые семьдесят лет

Не жизнь, а сплошная мука.

1923


Мираж [Аф3жм]

С девчонками Тосей и Инной

В сиреневый утренний час

Мы вырыли в пляже пустынном

Кривой и глубокий баркас.

Борта из песчаного крема.

На скамьях пестрели кремни.

Из ракушек гордое «Nemo»

Вдоль носа белело в тени.

Мы влезли в корабль наш пузатый.

Я взял капитанскую власть.

Купальный костюм полосатый

На палке зареял, как снасть.

Так много чудес есть на свете!

Земля – неизведанный сад...

«На Яву?» Но странные дети

Шепнули, склонясь: «В Петроград».

Кайма набежавшего вала

Дрожала, как зыбкий опал.

Команда сурово молчала,

И ветер косички трепал...

По гребням запрыгали баки.

Вдали над пустыней седой

Сияющей шапкой Исакий

Миражем вставал над водой.

Горели прибрежные мели,

И кланялся низко камыш:

Мы долго в тревоге смотрели

На пятна синеющих крыш.

И младшая робко сказала:

«Причалим иль нет, капитан?»

Склонившись над кругом штурвала,

Назад повернул я в туман.

<1923>


Репетитор [Х8мм]

Таня Львова захотела в медицинский институт.

Дядя нанял ей студента, долговязого, как прут.

Целый день в пустой гостиной он, крутя свой длинный ус,

Объяснял ей imperfectum и причастия на «us».

Таня Львова, как детёныш, важно морщила свой нос.

И, выпячивая губки, отвечала на вопрос.

Но порой, борясь с дремотой, вдруг лукавый быстрый взгляд

Отвлекался от латыни за окно, в тенистый сад…

Там, в саду, так много яблок на дорожках и в траве:

Так и двинула б студента по латинской голове!

<1923>


Мой роман [>Аф4ж/>Аф3м]

Кто любит прачку, кто любит маркизу,

У каждого свой дурман, –

А я люблю консьержкину Лизу,

У нас – осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, –

Смешна любовь напоказ!

Но всё ж тайком от матери строгой

Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки,

Кручу залихватски ус...

Я отдал ей всё: портрет Короленки

И нитку зелёных бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,

Грызём солёный миндаль.

Нам ветер играет ноябрьскую фугу,

Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею,

Обходит и нюхает пол.

И вдруг, насмешливо выгнувши шею,

Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,

И чайник ворчит, как шмель...

У Лизы чудесные теплые ручки

И в каждом глазу – газель.

Для нас уже нет двадцатого века,

И прошлого нам не жаль:

Мы два Робинзона, мы два человека,

Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы,

Раскрылась створка дверей...

И Лиза уходит, потупив ресницы,

За матерью строгой своей.

На старом столе перевёрнуты книги,

Платочек лежит на полу.

На шляпе валяются липкие фиги,

И стул опрокинут в углу.

Для ясности, после её ухода,

Я всё-таки должен сказать,

Что Лизе – три с половиною года...

Зачем нам правду скрывать?

1927, Париж




Похожие:

[Александр Михайлович Гликберг] iconМишин александр Михайлович, в 1972 году коллегией главка «Севрыба» утвержден капитаном-директором бмрт «Илья Катунин»
Мишин александр Михайлович, в 1972 году коллегией главка «Севрыба» утвержден капитаном-директором бмрт «Илья Катунин». Заместитель...
[Александр Михайлович Гликберг] iconСмирнов авенир Михайлович
М. И. Каргин так о нем и других своих учителях отозвался в 1984 году: «Авенир Михайлович Смирнов, Георгий Михайлович Бородулин, Николай...
[Александр Михайлович Гликберг] iconРозенштейн михаил Михайлович
В экипаже помощниками капитана Розенштейна были его ученики – старпом Александр Чурилов и второй штурман Владимир Лялин, Георгий...
[Александр Михайлович Гликберг] iconАлександр Николаевич островский богатые невесты комедия в четырех действиях лица: Анна Афанасьевна Цыплунова, пожилая дама. Юрий Михайлович Цыплунов, ее сын, лет 30.
Всеволод Вячеславич Гневышев, важный барин, действительный статский советник в отставке, лет под 60
[Александр Михайлович Гликберг] iconРок-брифинг (Из книги "Ракурсы", 1988 г.)
Его ведет композитор Александр спаринский. Своими размышлениями делятся Александр градский, Андрей макаревич, Стас намин, Юрий чернавский,...
[Александр Михайлович Гликберг] iconКудринский александр Михайлович
Мурманского тралового флота. В 1950-1960-е годы руководил экипажами траулеров «Стрелок», «Анатолий Бредов», «Свердловск», «Урал»,...
[Александр Михайлович Гликберг] iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
[Александр Михайлович Гликберг] iconЖуравлев александр Михайлович
В начале 1970-х годов руководил экипажами траулеров «Шелонь», «Мурмаши» и добивался хороших показателей на промысле по вылову рыбы...
[Александр Михайлович Гликберг] iconБулатов вячеслав Михайлович, капитан на судах Мурманского тралового флота. Диплом капитана дальнего плавания получил в 1979 году. Возглавлял экипажи ппр «Прокопьевск»
Булатов вячеслав Михайлович, капитан на судах Мурманского тралового флота. Диплом капитана дальнего плавания получил в 1979 году....
[Александр Михайлович Гликберг] iconКорельский яков Михайлович
Корельский яков Михайлович, старейший капитан Мурманского тралового флота. Умер 06. 12. 1972 года
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов