Михаил Алексеевич Кузмин icon

Михаил Алексеевич Кузмин



НазваниеМихаил Алексеевич Кузмин
Дата конвертации01.09.2012
Размер277.78 Kb.
ТипДокументы

Михаил Алексеевич Кузмин

(6 октября 1872, Ярославль – 1 марта 1936, Ленинград)

22 стих. + 29 АП


Любовь этого лета

1. [Я5жжм]

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

шабли во льду, поджаренную булку

и вишен спелых сладостный агат!

Далёк закат, и в море слышен гулко

плеск тел, чей жар прохладе влаги рад.

Твой нежный взор, лукавый и манящий,

как милый вздор комедии звенящей

иль Мариво капризное перо,

твой нос Пьеро и губ разрез пьянящий

мне кружит ум, как «Свадьба Фигаро».

Дух мелочей, прелестных и воздушных,

любви ночей, то нежащих, то душных,

веселой лёгкости бездумного житья!

Ах, верен я, далёк чудес послушных,

твоим цветам, весёлая земля!


3. [>Ан3д/>Д3ж]

Ах, уста, целованные столькими,

Столькими другими устами,

Вы пронзаете стрелами горькими,

Горькими стрелами, стами.

Расцветёте улыбками бойкими

Светлыми весенними кустами,

Будто ласка перстами лёгкими,

Лёгкими милыми перстами.

Пилигрим, разбойник ли дерзостный –

Каждый поцелуй к вам доходит.

Антиной, Ферсит ли мерзостный –

Каждый своё счастье находит.

Поцелуй, что к вам прикасается,

Крепкою печатью ложится,

Кто устам любимым причащается

С прошлыми со всеми роднится.

Взгляд мольбы, на иконе оставленный,

Крепкими цепями там ляжет:

Древний лик, мольбами прославленный,

Цепью той молящихся вяжет.

Так идёшь местами ты скользкими,

Скользкими, святыми местами. –

Ах, уста целованные столькими,

Столькими другими устами.

июль-август 1906


Мои предки [свободный, нерифм.
]

Моряки старинных фамилий,

влюблённые в далёкие горизонты,

пьющие вино в тёмных портах,

обнимая весёлых иностранок;

франты тридцатых годов,

подражающие д’Орсэ и Брюммелю,

внося в позу денди

всю наивность молодой расы;

важные, со звёздами, генералы,

бывшие милыми повесами когда-то,

сохраняющие весёлые рассказы за ромом,

всегда одни и те же;

милые актёры без большого таланта,

принёсшие школу чужой земли,

играющие в России «Магомета»

и умирающие с невинным вольтерьянством;

вы – барышни в бандо,

с чувством играющие вальсы Маркалью,

вышивающие бисером кошельки

для женихов в далёких походах,

говеющие в домовых церквях

и гадающие на картах;

экономные, умные помещицы,

хвастающиеся своими запасами,

умеющие простить и оборвать

и близко подойти к человеку,

насмешливые и набожные,

встающие раньше зари зимою;

и прелестно-глупые цветы театральных училищ,

преданные с детства искусству танцев,

нежно развратные,

чисто порочные,

разоряющие мужа на платья

и видающие своих детей полчаса в сутки;

и дальше, вдали – дворяне глухих уездов,

какие-нибудь строгие бояре,

бежавшие от революции французы,

не сумевшие взойти на гильотину –

все вы, все вы –

вы молчали ваш долгий век,

и вот вы кричите сотнями голосов,

погибшие, но живые,

во мне: последнем, бедном,

но имеющем язык за вас,

и каждая капля крови

близка вам,

слышит вас;

и вот все вы:

милые, глупые, трогательные, близкие,

благословляетесь мною

за ваше молчаливое благословенье.

1907


* * * [Я5жм]

О, быть покинутым – какое счастье!

Какой безбрежный в прошлом виден свет!

Так после лета – зимнее ненастье.

Всё помнишь солнце, хоть его уж нет.

Сухой цветок, любовных писем связка,

улыбка глаз, счастливых встречи две...

Пускай теперь в пути темно и вязко,

но ты весной бродил по мураве.

Ах, есть иной урок для сладострастья,

иной есть путь – пустынен и широк...

О, быть покинутым – такое счастье!

Быть нелюбимым – вот горчайший рок.

сентябрь 1907

 

АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ПЕСНИ [свободный, нерифм.]

^ Н. П. Феофилактову

I. Вступление




* * *

Как песня матери

над колыбелью ребёнка,

как горное эхо,

утром на пастуший рожок отозвавшееся,

как далекий прибой родного,

давно не виденного моря,

звучит мне имя твоё

трижды блаженное:

Александрия!

Как прерывистый шёпот

любовных под дубами признаний,

как таинственный шум

тенистых рощ священных,

как тамбурин Кибелы великой,

подобный дальнему грому и голубей воркованью,

звучит мне имя твоё трижды мудрое:

Александрия!

Как звук трубы перед боем,

клёкот орлов над бездной,

шум крыльев летящей Ники,

звучит мне имя твоё трижды великое:

Александрия!


* * *

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу белые стены дома.

небольшой сад с грядкой левкоев,

бледное солнце осеннего вечера

и слышу звуки далеких флейт.

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу звёзды над стихающим городом,

пьяных матросов в тёмных кварталах.

танцовщицу, пляшущую «осу»,

и слышу звук тамбурина и крики ссоры.

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу бледно-багровый закат над зелёным морем,

мохнатые мигающие звёзды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда не говорят мне: «Александрия!»


* * *

Вечерний сумрак над тёплым морем,

огни маяков на потемневшем небе,

запах вербены при конце пира,

свежее утро после долгих бдений,

прогулка в аллеях весеннего сада,

крики и смех купающихся женщин,

священные павлины у храма Юноны,

продавцы фиалок, гранат и лимонов,

воркуют голуби, светит солнце,

когда увижу тебя, родимый город!


II. Любовь


* * *

Когда я тебя в первый раз встретил,

не помнит бедная память:

утром ли то было, днём ли,

вечером, или позднею ночью.

Только помню бледноватые щёки,

серые глаза под тёмными бровями

и синий ворот у смуглой шеи,

и кажется мне, что я видел это в раннем детстве,

хотя и старше тебя я многим.


* * *

Ты – как у гадателя отрок:

всё в моём сердце читаешь,

все мои отгадываешь мысли,

все мои думы знаешь,

но знанье твоё тут не велико

и не много слов тут и нужно,

тут не надо ни зеркала, ни жаровни:

в моём сердце, мыслях и думах

всё одно звучит разными голосами:

«люблю тебя, люблю тебя навеки!»


* * *

Наверно, в полдень я был зачат,

наверно, родился в полдень,

и солнца люблю я с ранних лет

лучистое сиянье.

С тех пор, как увидел я глаза твои,

я стал равнодушен к солнцу:

зачем любить мне его одного,

когда в твоих глазах их двое?


* * *

Люди видят сады с домами

и море, багровое от заката,

люди видят чаек над морем

и женщин на плоских крышах,

люди видят воинов в латах

и на площади продавцов с пирожками,

люди видят солнце и звёзды,

ручьи и светлые речки,

а я везде только и вижу

бледноватые смуглые щёки,

серые глаза под тёмными бровями

и несравнимую стройность стана, –

так глаза любящих видят то,

что видеть велит им мудрое сердце.


* * *

Когда утром выхожу из дома,

я думаю, глядя на солнце:

«Как оно на тебя похоже,

когда ты купаешься в речке

или смотришь на дальние огороды!»

И когда смотрю я в полдень жаркий

на то же жгучее солнце,

я думаю про тебя, моя радость:

«Как оно на тебя похоже,

когда ты едешь по улице людной!»

И при взгляде на нежные закаты

ты же мне на память приходишь,

когда, побледнев от ласк, ты засыпаешь

и закрываешь потемневшие веки.


* * *

Не напрасно мы читали богословов

и у риторов учились недаром,

мы знаем значенье каждого слова

и всё можем толковать седмиобразно.

Могу найти четыре добродетели в твоём теле

и семь грехов, конечно;

и охотно возьму себе блаженства;

но из всех слов одно неизменно:

когда смотрю в твои серые очи

и говорю «люблю» – всякий ритор

поймёт только «люблю» – и ничего больше.


* * *

Если б я был древним полководцем,

покорил бы я Ефиопию и Персов,

свергнул бы я фараона,

построил бы себе пирамиду

выше Хеопса,

и стал бы

славнее всех живущих в Египте!

Если б я был ловким вором,

обокрал бы я гробницу Менкаура,

продал бы камни александрийским евреям,

накупил бы земель и мельниц,

и стал бы

богаче всех живущих в Египте.

Если б я был вторым Антиноем,

утопившимся в священном Ниле, –

я бы всех сводил с ума красотою,

при жизни мне были б воздвигнуты храмы,

и стал бы

сильнее всех живущих в Египте.

Если б я был мудрецом великим,

прожил бы я все свои деньги,

отказался бы от мест и занятий,

сторожил бы чужие огороды –

и стал бы

свободней всех живущих в Египте.

Если б я был твоим рабом последним,

сидел бы я в подземелье

и видел бы раз в год или два года

золотой узор твоих сандалий,

когда ты случайно мимо темниц проходишь,

и стал бы

счастливей всех живущих в Египте.


III. Она


* * *

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре любили, но все имели разные «потому что»:

одна любила, потому что так отец с матерью ей велели,

другая любила, потому что богат был её любовник,

третья любила, потому что он был знаменитый художник,

а я любила, потому что полюбила.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре желали, но у всех были разные желанья:

одна желала воспитывать детей и варить кашу,

другая желала надевать каждый день новые платья,

третья желала, чтоб все о ней говорили,

а я желала любить и быть любимой.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины:

одна разлюбила, потому что муж её умер,

другая разлюбила, потому что друг её разорился,

третья разлюбила, потому что художник её бросил,

а я разлюбила, потому что разлюбила.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

а может быть, нас было не четыре, а пять?


* * *

Весною листья меняет тополь,

весной возвращается Адонис

из царства мёртвых...

Ты же весной куда уезжаешь, моя радость?

Весною все поедут кататься

по морю иль по садам в предместьях

на быстрых конях...

А мне с кем кататься в лёгкой лодке?

Весной все наденут нарядные платья,

пойдут попарно в луга с цветами сбирать фиалки...

А мне что ж дома сидеть прикажешь?


* * *

Сегодня праздник:

все кусты в цвету,

поспела смородина

и лотос плавает в пруду, как улей!

Хочешь,

побежим вперегонку,

по дорожке, обсаженной жёлтыми розами,

к озеру, где плавают золотые рыбки?

Хочешь,

пойдем в беседку,

нам дадут сладких напитков,

пирожков и орехов,

мальчик будет махать опахалом,

а мы будем смотреть

на далёкие огороды с кукурузой?

Хочешь,

я спою греческую песню под арфу,

только уговор:

«Не засыпать

и по окончании похвалить певца и музыканта?»

Хочешь,

я станцую «осу»

одна на зелёной лужайке

для тебя одного?

Хочешь,

я угощу тебя смородиной, не беря руками,

а ты возьмешь губами из губ

красные ягоды

и вместе

поцелуи?

Хочешь, хочешь,

будем считать звёзды,

и кто спутается, будет наказан?

Сегодня праздник,

весь сад в цвету,

приди, мой ненаглядный,

и праздник сделай праздником и для меня!


* * *

Разве неправда,

что жемчужина в уксусе тает,

что вербена освежает воздух,

что нежно голубей воркованье?

Разве неправда,

что я – первая в Александрии

по роскоши дорогих уборов

по ценности белых коней и серебряной сбруи,

по длине чёрных кос хитросплетённых?

что никто не умеет

подвести глаза меня искусней

и каждый палец напитать

отдельным ароматом?

Разве неправда,

что с тех пор, как я тебя увидала.

ничего я больше не вижу,

ничего я больше не слышу,

ничего я больше не желаю,

как видеть твои глаза,

серые под густыми бровями,

и слышать твой голос?

Разве неправда,

что я сама дала тебе айву, откусивши,

посылала опытных наперсниц,

платила твои долги до того,

что продала именье,

и все уборы

отдала за любовные напитки?

И разве неправда,

что всё это было напрасно?

Но пусть правда,

что жемчужина в уксусе тает,

что вербена освежает воздух,

что нежно голубей воркованье –

будет правдой, будет правдой и то,

что ты меня полюбишь!


* * *

^ Подражание П. Луису

Их было четверо в этот месяц,

но лишь один был тот, кого я любила.

Первый совсем для меня разорился,

посылал каждый час новые подарки

и продал последнюю мельницу, чтоб купить мне запястья,

которые звякали, когда я плясала, – закололся,

но он не был тот, кого я любила.

Второй написал в мою честь тридцать элегий,

известных даже до Рима, где говорилось,

что мои щёки – как утренние зори,

а косы – как полог ночи,

но он не был тот, кого я любила.

Третий, ах третий был так прекрасен,

что родная сестра его удушилась косою

из страха в него влюбиться,

он стоял день и ночь у моего порога,

умоляя, чтоб я сказала: «Приди», но я молчала,

потому что он не был тот, кого я любила.

Ты же не был богат, не говорил про зори и ночи,

не был красив,

и когда на празднике Адониса я бросила тебе гвоздику,

посмотрел равнодушно своими светлыми глазами,

но ты был тот, кого я любила.


* * *

Не знаю, как это случилось:

моя мать ушла на базар,

я вымела дом и села за ткацкий станок.

Не у порога (клянусь!), не у порога я села,

а под высоким окном.

Я ткала и пела;

что ещё? ничего.

Не знаю, как это случилось:

моя мать ушла на базар.

Не знаю, как это случилось:

окно было высоко.

Наверно, подкатил он камень,

или влез на дерево, или встал на скамью.

Он сказал:

«Я думал, это малиновка,

а это – Пенелопа.

Отчего ты дома? здравствуй!»

– Это ты, как птица, лазаешь по застрехам,

а не пишешь своих любезных свитков

в суде. –

«Мы вчера катались по Нилу –

у меня болит голова».

– Мало она болит,

что не отучила тебя от ночных гулянок.

– Не знаю, как это случилось:

окно было высоко.

Не знаю, как это случилось:

я думала, ему не достать.

«А что у меня во рту, видишь?»

– Чему быть у тебя во рту?

крепкие зубы да болтливый язык,

глупости в голове. –

«Роза у меня во рту – посмотри».

– Какая там роза!

– «Хочешь, я тебе её дам,

только достань сама».

Я поднялась на цыпочки,

я поднялась на скамейку,

я поднялась на крепкий станок,

я достала алую розу,

а он, негодный, сказал:

«Ртом, ртом,

изо рта только ртом,

не руками, чур, не руками!»

Может быть, губы мои

и коснулись его, я не знаю.

Не знаю, как это случилось:

я думала, ему не достать.

Не знаю, как это случилось:

я ткала и пела;

не у порога (клянусь),

не у порога сидела,

окно было высоко:

кому достать?

Мать, вернувшись, сказала:

«Что это, Зоя,

вместо нарцисса ты выткала розу?

что у тебя в голове?»

Не знаю, как это случилось.


IV. Мудрость


* * *

Я спрашивал мудрецов вселенной:

«Зачем солнце греет?

зачем ветер дует?

зачем люди родятся?»

Отвечали мудрецы вселенной:

– Солнце греет затем,

чтоб созревал хлеб для пищи

и чтобы люди от заразы мёрли.

Ветер дует затем,

чтоб приводить корабли к пристани дальней

и чтоб песком засыпать караваны.

Люди родятся затем,

чтоб расстаться с милою жизнью

и чтоб от них родились другие для смерти.

«Почему ж боги так всё создали?»

– Потому же,

почему в тебя вложили желанье

задавать праздные вопросы.


* * *

Что ж делать,

что багрянец вечерних облаков

на зеленоватом небе,

когда слева уж виден месяц

и космато-огромная звезда,

предвестница ночи –

быстро бледнеет,

тает совсем на глазах?

Что путь по широкой дороге

между деревьев мимо мельниц,

бывших когда-то моими,

но промененных на запястья тебе,

где мы едем с тобой,

кончается там за поворотом

хотя б и приветливым

домом

совсем сейчас?

Что мои стихи,

дорогие мне,

так же как Каллимаху

и всякому другому великому,

куда я влагаю любовь и всю нежность,

и лёгкие от богов мысли,

отрада утр моих,

когда небо ясно

и в окна пахнет жасмином,

завтра

забудутся, как и все?

Что перестану я видеть твоё лицо,

слышать твой голос?

Что выпьется вино,

улетучатся ароматы

и сами дорогие ткани истлеют

через столетья?

Разве меньше я стану любить

эти милые хрупкие вещи за их тленность?


* * *

Как люблю я, вечные боги,

прекрасный мир!

Как люблю я солнце,

тростники и блеск зеленоватого моря

сквозь тонкие ветви акаций!

Как люблю я книги (моих друзей),

тишину одинокого жилища

и вид из окна

на дальние дынные огороды!

Как люблю пестроту толпы на площади,

крики, пенье и солнце,

весёлый смех мальчиков, играющих в мяч!

Возвращенье домой

после весёлых прогулок,

поздно вечером,

при первых звёздах,

мимо уже освещённых гостиниц

с уже далёким другом!

Как люблю я, вечные боги,

светлую печаль. любовь до завтра,

смерть без сожаленья о жизни,

где всё мило,

которую люблю я, клянусь Дионисом,

всею силою сердца

и милой плоти!


* * *

Сладко умереть

на поле битвы

при свисте стрел и копий,

когда звучит труба

и солнце светит,

в полдень,

умирая для славы отчизны

и слыша вокруг:

«Прощай, герой!»

Сладко умереть

маститым старцем

в том же доме,

на той же кровати,

где родились и умерли деды,

окружённым детьми,

ставшими уже мужами,

и слыша вокруг:

«Прощай, отец!»

Но ещё слаще,

ещё мудрее,

истративши всё именье,

продавши последнюю мельницу

для той,

которую завтра забыл бы,

вернувшись

после весёлой прогулки

в уже проданный дом,

поужинать

и, прочитав рассказ Апулея

в сто первый раз,

в тёплой душистой ванне,

не слыша никаких прощаний,

открыть себе жилы;

и чтоб в длинное окно у потолка

пахло левкоями, светила заря,

и вдалеке были слышны флейты.


* * *

Солнце, солнце,

божественный Ра-Гелиос,

тобою веселятся

сердца царей и героев,

тебе ржут священные кони,

тебе поют гимны в Гелиополе;

когда ты светишь,

ящерицы выползают на камни

и мальчики идут со смехом

купаться к Нилу.

Солнце, солнце,

я – бледный писец,

библиотечный затворник,

но я люблю тебя, солнце, не меньше,

чем загорелый моряк,

пахнущий рыбой и солёной водою,

и не меньше,

чем его привычное сердце

ликует

при царственном твоём восходе

из океана,

моё трепещет,

когда твой пыльный, но пламенный луч

скользнёт

сквозь узкое окно у потолка

на исписанный лист

и мою тонкую желтоватую руку,

выводящую киноварью

первую букву гимна тебе,

о Ра-Гелиос солнце!


V. Отрывки




* * *

Сын мой,

настало время расстаться.

Долго не будешь ты меня видеть,

долго не будешь ты меня слышать,

а давно ли

тебя привёл твой дед из пустыни

и ты сказал, смотря на меня:

«Это бог Фта, дедушка?»

Теперь ты сам как бог Фта,

и ты идёшь в широкий мир,

и ты идёшь без меня,

но Изида везде с тобою.

Помнишь прогулки

по аллеям акаций

во дворе храма,

когда ты говорил мне о своей любви и плакал,

бледнея смуглым лицом?

Помнишь, как со стен храма

мы смотрели на звёзды

и город стихал,

вблизи, но далёкий?

Я не говорю о божественных тайнах.

Завтра другие ученики придут ко мне,

которые не скажут: «Это бог Фта?»,

потому что я стал старее,

тогда как ты стал походить на бога Фта,

но я не забуду тебя,

и мои думы,

мои молитвы

будут сопровождать тебя в широкий мир,

о сын мой.


* * *

Когда меня провели

сквозь сад через ряд комнат – направо, налево –

в квадратный покой,

где под лиловатым светом сквозь занавески

лежала

в драгоценных одеждах

с браслетами и кольцами

женщина, прекрасная, как Гатор,

с подведёнными глазами и чёрными косами,

я остановился.

И она сказала мне:

«Ну?»,

а я молчал,

и она смотрела на меня, улыбаясь,

и бросила мне цветок из волос,

жёлтый.

Я поднял его и поднес к губам,

а она, косясь, сказала:

«Ты пришёл затем,

мальчик,

чтоб поцеловать цветок, брошенный на пол?;

– Да, царица, – промолвил я, –

и весь покой огласился звонким смехом женщины

и её служанок;

они разом всплёскивали руками,

разом смеялись,

будто систры на празднике Изиды,

враз ударяемые жрецами.


* * *

Что за дождь!

Наш парус совсем смок,

и не видно уж, что он – полосатый.

Румяна потекли по твоим щекам,

и ты – как тирский красильщик.

Со страхом переступили мы

порог низкой землянки угольщика;

хозяин со шрамом на лбу

растолкал грязных в коросте ребят

с больными глазами и, поставив

обрубок перед тобою,

смахнул передником пыль

и, хлопнув рукою, сказал:

«Не съест ли лепёшек господин?»

А старая чёрная женщина

качала ребенка и пела:

«Если б я был фараоном,

купил бы я себе две груши:

одну бы я дал своему другу,

другую бы я сам скушал».


* * *

Снова увидел я город, где я родился

и провел далёкую юность;

я знал,

что там уже нет родных и знакомых,

я знал,

что сама память обо мне там исчезла,

но дома, повороты улиц,

далёкое зелёное море –

всё напоминало мне

неизменённое, –

далёкие дни детства,

мечты и планы юности,

любовь, как дым улетевшую.

Всем чужой,

без денег,

не зная, куда склонить главу,

я очутился в отдалённом квартале,

где из-за спущенных ставен светились огни

и было слышно пенье и тамбурины

из внутренних комнат.

У спущенной занавески

стоял завитой хорошенький мальчик,

и, как я замедлил шаги. усталый,

он сказал мне:

«Авва,

ты кажешься не знающим пути

и не имеющим знакомых?

зайди сюда: здесь всё есть,

чтоб чужестранец забыл одиночество,

и ты можешь найти

весёлую беспечную подругу

с упругим телом и душистой косой».

Я медлил, думая о другом,

а он продолжал, улыбаясь:

«Если тебя это не привлекает,

странник,

здесь есть и другие радости,

которых не бежит смелое и мудрое сердце».

Переступая порог, я сбросил сандалии,

чтобы не вносить в дом веселья

священного песка пустыни.

Взглянув на привратника,

я увидел,

что он был почти нагой –

и мы пошли дальше по коридору,

где издали

звучали бубны навстречу.


* * *

Три раза я его видел лицом к лицу.

В первый раз шёл я по саду,

посланный за обедом товарищам,

и, чтобы сократить дорогу,

путь мимо окон дворцового крыла избрал я,

вдруг я услышал звуки струн,

и как я был высокого роста,

без труда увидел в широкое окно

его:

он сидел печально один,

перебирая тонкими пальцами струны лиры,

а белая собака

лежала у ног не ворча,

и только плеск водомёта

мешался с музыкой.

Почувствовав мой взгляд,

он опустил лиру

и поднял опущенное лицо.

Волшебством показалась мне его красота

и его молчанье в пустом покое

полднем!

И, крестясь, я побежал в страхе

прочь от окна...

Потом я был на карауле в Лохие

и стоял в переходе,

ведущем к комнате царского астролога.

Луна бросала светлый квадрат на пол,

и медные украшения моей обуви,

когда я проходил светлым местом,

блестели.

Услышав шум шагов,

я остановился.

Из внутренних покоев,

имея впереди раба с факелом,

вышли три человека

и он между ними.

Он был бледен,

но мне казалось,

что комната осветилась

не факелом, а его ликом.

Проходя, он взглянул на меня

и, сказав: «Я тебя видел где-то, приятель»,

удалился в помещенье астролога.

Уже его белая одежда давно исчезла

и свет от факела, пропал,

а я всё стоял, не двигаясь и не дыша,

и когда, лёгши в казарме,

я почувствовал,

что спящий рядом Марций

трогает мою руку обычным движением,

я притворился спящим.

Потом ещё раз вечером мы встретились.

Недалеко от походных палаток Кесаря

мы купались,

когда услышали крики.

Прибежав, мы увидели, что уже поздно.

Вытащенное из воды тело

лежало на песке,

и то же неземное лицо,

лицо колдуна,

глядело незакрытыми глазами.

Император издали спешил,

поражённый горестной вестью,

а я стоял, ничего не видя

и не слыша, как слёзы,

забытые с детства,

текли по щекам.

Всю ночь я шептал молитвы,

бредил родною Азией, Никомидией,

и голоса ангелов пели:

«Осанна!

Новый бог дан людям!»


VI. Канопские песенки


* * *

В Канопе жизнь привольная:

съездим, мой друг, туда.

Мы сядем в лодку лёгкую,

доедем мы без труда,

вдоль берега спокойного

гостиницы все стоят –

террасами прохладными

проезжих к себе манят.

Возьмём себе отдельную

мы комнату, друг, с тобой;

венками мы украсимся

и сядем рука с рукой.

Ведь поцелуям сладостным

не надо нас, друг, учить:

Каноп священный, благостный,

всю грусть может излечить.


* * *

Не похожа ли я на яблоню,

яблоню в цвету,

скажите, подруги?

Не так же ли кудрявы мои волосы,

как её верхушка?

Не так же ли строен мой стан,

как ствол её?

Мои руки гибки, как ветки.

Мои ноги цепки, как корни.

Мои поцелуи не слаще ли сладкого яблока?

Но ах!

Но ах!

хороводом стоят юноши,

вкушая плодов с той яблони,

мой же плод, мой же плод

лишь один зараз вкушать может!


* * *

Ах, наш сад, наш виноградник

надо чаще поливать

и сухие ветки яблонь

надо чаще подрезать.

В нашем садике укромном

есть цветы и виноград;

кто увидит кисти гроздей,

всякий сердцем будет рад.

И калитка меж кустами

там прохожего манит –

ей Зевес-Гостеприимец

быть открытою велит.

Мы в калитку всех пропустим,

мы для всех откроем сад,

мы не скупы: всякий может

взять наш спелый виноград.


* * *

Адониса Киприда ищет –

по берегу моря рыщет,

как львица.

Киприда богиня утомилась –

у моря спать она ложилась –

не спится –

мерещится ей Адонис белый,

ясный взор его помертвелый,

потухший.

Вскочила Киприда, чуть дышит,

усталости она не слышит

минувшей.

Прямо к месту она побежала,

где Адониса тело лежало

у моря.

Громко, громко Киприда вскричала,

и волна шумливо роптала,

ей вторя.


* * *

Кружитесь, кружитесь:

держитесь крепче за руки!

Звуки

звонкого систра несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.

Знает ли нильский рыбак,

когда бросает

сети на море, что он поймает?

охотник знает ли,

что он встретит,

убьет ли дичь, в которую метит?

хозяин знает ли,

не побьёт ли град

его хлеб и его молодой виноград?

Что мы знаем?

Что нам знать?

О чём жалеть?

Кружитесь, кружитесь:

держитесь

крепче за руки!

Звуки

звонкого систра

несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.

Мы знаем,

что всё – превратно,

что уходит от нас безвозвратно.

Мы знаем,

что всё – тленно

и лишь изменчивость неизменна.

Мы знаем,

что милое тело

дано для того, чтоб потом истлело.

Вот что мы знаем,

вот что мы любим,

за то. что хрупко,

трижды целуем!

Кружитесь, кружитесь:

держитесь крепче за руки.

Звуки

звонкого систра несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.


VII. Заключение


* * *

Ах, покидаю я Александрию

и долго видеть её не буду!

Увижу Кипр, дорогой Богине,

увижу Тир, Ефес и Смирну,

увижу Афины – мечту моей юности,

Коринф и далёкую Византию

и венец всех желаний,

цель всех стремлений –

увижу Рим великий!

Всё я увижу, но не тебя!

Ах, покидаю я тебя, моя радость,

и долго, долго тебя не увижу!

Разную красоту я увижу,

в разные глаза насмотрюся,

разные губы целовать буду,

разным кудрям дам свои ласки,

и разные имена я шептать буду

в ожиданье свиданий в разных рощах.

Всё я увижу, но не тебя!

1905-1908


* * * [акцентный]

Светлая горница – моя пещера,

мысли – птицы ручные: журавли да аисты;

песни мои – весёлые акафисты;

любовь – всегдашняя моя вера.

Приходите ко мне, кто смутен, кто весел,

кто обрёл, кто потерял кольцо обручальное,

чтобы бремя ваше, светлое и печальное,

я как одёжу на гвоздик повесил.

Над горем улыбнёмся, над счастьем поплачем.

Не трудно акафистов лёгких чтение.

Само приходит отрадное излечение

в комнате, озарённой солнцем не горячим.

Высоко окошко над любовью и тлением,

страсть и печаль, как воск от огня, смягчаются.

Новые дороги, всегда весенние, чаются,

простясь с тяжёлым, тёмным томлением.

1908


Венок вёсен (газэлы) [Х6м, редиф]

12.

Нынче праздник, пахнет мята, всё в цвету,

и трава ещё не смята: всё в цвету!

У ручья с волною звонкой на горе

скачут, резвятся козлята. Всё в цвету!

Скалы сад мой ограждают, стужи нет,

а леса-то! а поля-то: всё в цвету!

Утром вышел я из дома на крыльцо, –

сердце трепетом объято: всё в цвету!

Я не помню, отчего я полюбил,

что случается, то свято. Всё в цвету.

май-июнь 1908


Надпись на книге [Я5жжмм; Я2м fin; рондо]

^ Н.С. Гумилёву

Манон Леско, влюблённый завсегдатай

твоих времён, я мыслию крылатой

искал вотще исчезнувших забав,

и образ твой, прелестен и лукав,

меня водил, – изменчивый вожатый.

И с грацией манерно-угловатой

сказала ты: «Пойми любви устав,

прочтя роман, где ясен милый нрав

Манон Леско:

от первых слов в таверне вороватой

прошла верна, то нищей, то богатой,

до той поры, когда, без сил упав

в песок чужой, вдали родимых трав,

была зарыта шпагой, не лопатой

Манон Леско!»

август 1909


[Х4жж(м~ж)м]

Если завтра будет солнце,
Мы во Фьезоле поедем;
Если завтра будет дождь, —
То карету мы возьмем.

Если встретим продавщицу,
Купим лилий целый ворох;
Если мы ее не встретим, —
За цветами сходит грум.

Если повар мой вернулся,
Он зажарит нам тетерек;
Если не вернулся он, —
То к Донелю мы пойдем.

Если денег будет много, —
Мы закажем серенаду;
Если денег нам не хватит —
Нам из Лондона пришлют.

Если ты меня полюбишь,
Я тебе с восторгом верю;
Если не захочешь ты —
То другую мы найдем.

<1910>


* * * [Д3ж/Д2ж]

Сладостной веря святыне,

ждал не тебя ли?

Страстным желаниям ныне

ангелы вняли.

В комнате светлой и тесной

в сумерки мая

гость появился чудесный,

лат не снимая.

Кто его шёпот расслышит

в пении здешнем?

Сердце же любит и дышит

веяньем вешним.

Пусть мои мысли застыли,

память немая,

вспомни, являлся не ты ли

в сумерки мая?

Камень копьём прободая,

вызови воду,

чтобы текла, золотая,

вновь на свободу!

1912


* * * [Я4д/3м/4д/2д/2д/3м]

Бывают странными пророками

Поэты иногда…

Косноязычными намеками

То накликается,

То отвращается

Грядущая беда.

Самим неведомо, что сказано,

Какой гиероглиф.

Вдруг то, что цепью крепкой связано,

То разлетается,

То разражается,

Сердца испепелив…

Мы строим призрачные здания,

Чертим чужой чертеж,

Но вдруг плотину рвут страдания,

И разбиваются,

И расстилаются…

Куда от них уйдешь?

Чем старше мы, тем осторожнее

В грядущее глядим.

Страшны опасности дорожные,

И в дни субботние

Всё беззаботнее

Немеет нелюдим.

^ 1912


* * * [Я5жжж3~2~1м]

А. Ахматовой

Залётною голубкой к нам слетела,

В кустах запела томно филомела,

Душа томилась вырваться из тела,

Как узник из темницы.

Ворожея, жестоко точишь жало

Отравленного, тонкого кинжала!

Ход солнца ты б охотно задержала

И блеск денницы.

Такою беззащитною пришла ты,

Из хрупкого стекла хранила латы,

Но в них дрожат, тревожны и крылаты,

Зарницы.

1912


* * * [дольник 3дм, +]

Озёрный ветер пронзителен,

дорога в гору идёт…

Так прост и так умилителен

накренившийся серый бот.

Если ты в путь готовишься,

я знаю наверное: всё ж

на повороте ты остановишься

и шляпой махнёшь…

А всё почему-то кажется,

что оба поедем вдвоём,

и в час последний окажется,

что один никто не отважится

вернуться в покинутый дом.

1914


* * * [>Аф~Д3жм]

Я вижу, в дворовом окошке

склонилась к ребёнку мать,

а он раскинул ножки,

хочет их ртом поймать.

Как день ему будет долог,

ночам – конца словно нет…

А год? это – дивный сколок

будущих долгих лет.

Вот улыбнулся сонно

с прелестью милых котят…

Ведь всякая мать – Мадонна,

и всякий ребёнок свят!

Потом настанут сурово

труды, волненье и страсть,

и где найти тогда слово,

что не дало бы упасть?

Мудры старики да дети,

взрослым мудрости нет:

одни ещё будто в свете,

другие уж видят свет.

Но в сумрачном бездорожье

утешься: сквозь страстный плен

увидишь: мы дети Божьи

у тёплых родных колен.

1915


* * * [Я2ж|Я2жм ~ >Аф4жм]

Господь, я вижу, я недостоин,

я сердцем верю, и вера крепка:

когда-нибудь буду я Божий воин,

но так слаба покуда рука.

Твоя заря очам моим брезжит,

Твоё дыханье свежит мне рот,

но свет Твой лёгкий так сладостно нежит,

что сердце медлит лететь вперёд.

Я умиляюсь и полем взрытым,

ручьём дороги в тени берёз,

и путником дальним, шлагбаумом открытым,

и запахом ржи, что ветер принёс.

Ещё я плачу, бессильно бледный,

когда ребёнка бьют по щекам,

когда на просьбу о корке хлебной

слышат в ответ сухое “не дам”.

Меня тревожит вздох мятежный

(от этих вздохов, Господь, спаси),

когда призыв я слышу нежный

то Моцарта, то Дебюсси.

Ещё хочу забыть я о горе,

и загорается надеждою взор,

когда я чувствую ветер с моря

и грежу о тебе, Босфор.

Ещё я ревную, мучусь, немею

(Господь, моё счастье обереги!)

Ещё я лёгким там быть не смею,

где должны быть крылаты шаги.

Ещё я верю весенним разливам,

люблю левкои и красную медь.

Ещё мне скучно быть справедливым:

великодушьем хочу гореть.

1916


* * * [дольник 4жм]

Какая-то лень недели кроет,

замедляют заботы лёгкий миг, –

но сердце молится, сердце строит:

оно у нас плотник, не гробовщик.

Весёлый плотник сколотит терем.

Светлый тёс – не холодный гранит.

Пускай нам кажется, что мы не верим:

оно за нас верит и нас хранит.

Оно всё торопится, бьётся под спудом,

а мы – будто мёртвые: без мыслей, без снов...

Но вдруг проснёмся пред собственным чудом:

ведь мы всё спали, а терем готов.

Но что это, Боже? Не бьётся ль тише?

Со страхом к сердцу прижалась рука...

Плотник, ведь ты не достроил крыши,

не посадил на неё конька!

1916


Ходовецкий [Я4жм]

Наверно, нежный Ходовецкий

гравировал мои мечты:

и этот сад полунемецкий,

и сельский дом, немного детский,

и барбарисные кусты.

Пролился дождь; воздушны мысли.

Из окон рокот ровных гамм.

Душа стремится (вдаль ли? ввысь ли?),

а капли на листах повисли,

и по карнизу птичий гам.

Гроза стихает за холмами,

ей отвечает в роще рог,

и дядя с круглыми очками

уж наклоняет над цветами

в цветах невиданных шлафрок.

И радуга, и мост, и всадник, –

всё видится мне без конца:

как блещет мокрый палисадник,

как ловит на лугу лошадник

отбившегоcя жеребца.

Кто приезжает? кто отбудет?

Но мальчик вышел на крыльцо.

Об ужине он позабудет,

а тёплый ветер долго будет

ласкать открытое лицо.

1916


Фаустина [дольник 4мм/Д2ж, перебои]

Серебристым рыба махнула хвостом,

звезда зажелтела в небе пустом –

о, Фаустина!

Всё ближе маяк, тёмен и горд,

всё тише вода плещет о борт –

тянется тина…

Отбившийся сел на руль мотылёк…

Как день свиданья от нас далёк!

Тень Палатина!

Ветром запах резеды принесло.

В розовых брызгах моё весло.

О, Фаустина!

27 декабря 1917


* * * [Я4дм]

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленный мрачнеет дом,

А мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

И ждем чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж взбухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

Никто не говорит о Врангеле,

Тупые протекают дни.

На златокованном Архангеле

Лишь млеют сладостно огни.

Пошли нам крепкое терпение,

И кроткий дух, и легкий сон,

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон!

Но если ангел скорбно склонится,

Заплакав: «Это навсегда!» —

Пусть упадет, как беззаконница,

Меня водившая звезда.

Нет, только в ссылке, только в ссылке мы,

О, бедная моя любовь.

Струями нежными, не пылкими,

Родная согревает кровь,

Окрашивает щеки розово,

Не холоден минутный дом,

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

8 декабря 1920


* * * [Я5жм]

Как девушки о женихах мечтают,

мы об искусстве говорим с тобой.

О, журавлей таинственная стая!

Живых полётов стройный перебой!

Обручена Христу Екатерина,

и бьётся в двух сердцах душа одна.

От щёк румянец ветреный отхлынет,

и загораются глаза до дна.

Крылато сбивчивое лепетанье,

почти невысказанное «люблю».

Какое же влюблённое свиданье

с такими вечерами я сравню!

1921


* * * [Х4жм]

У платана тень прохладна,

Тесны терема князей,—

Ариадна, Ариадна,

Уплывает твой Тезей!

Лепесток летит миндальный,

Цепко крепнет деревцо,

Опускай покров венчальный

На зардевшее лицо!

Не жалей весны желанной,

Не гонись за пухом верб:

Всё ясней в заре туманной

Золотеет вещий серп.

Чередою плод за цветом,

Синий пурпур кружит вниз, —

И, увенчан вечным светом,

Ждет невесты Дионис.

1921


* * * [>Д3~4ж; >Ан3ж; Х5ж; перебои, нерифм.]

Крашены двери голубой краской,

Смазаны двери хорошо маслом.

Ночью дверей не слышно,

Ночью дверей не видно…

Полной луны сила!

Золото в потолке зодиаком,

Поминальные по полу фиалки,

Двустороннее зеркало круглеет,

Ты и я, ты и я — вместе…

Полной луны сила!

Моя сила на тебе играет,

Твоя сила во мне ликует,

Высота медвяно капнет долу,

Прорастают розовые стебли…

Полной луны сила!

Февраль 1923


* * * [Я5ж, нерифм.]

Не губернаторша сидела с офицером,

Не государыня внимала ординарцу,

На золоченом, закрученном стуле

Сидела Богородица и шила.

А перед ней стоял Михал-Архангел.

О шпору шпора золотом звенела,

У палисада конь стучал копытом,

А на пригорке полотно белилось.

Архангелу Владычица сказала:

«Уж, право, я, Михайлушка, не знаю,

Что и подумать. Неудобно слуху.

Ненареченной быть страна не может.

Одними литерами не спастися.

Прожить нельзя без веры и надежды

И без царя, ниспосланного Богом.

Я женщина. Жалею и злодея.

Но этих за людей я не считаю.

Ведь сами от себя они отверглись

И от души бессмертной отказались.

Тебе предам их. Действуй справедливо».

Умолкла, от шитья не отрываясь.

Но слезы не блеснули на ресницах.

И сумрачен стоял Михал-Архангел,

А на броне пожаром солнце рдело.

«Ну, с Богом!» — Богородица сказала,

Потом в окошко тихо посмотрела

И молвила: «Пройдет еще неделя,

И станет полотно белее снега».

Ноябрь 1924


^ ФОРЕЛЬ РАЗБИВАЕТ ЛЕД

А. Д. Радловой

<Из поэмы>

Второй удар [>Ан3, 2-3 жжм]

Кони бьются, храпят в испуге,

Синей лентой обвиты дуги,

Волки, снег, бубенцы, пальба!

Что до страшной, как ночь, расплаты?

Разве дрогнут твои Карпаты?

В старом роге застынет мёд?

Полость треплется, диво-птица;

Визг полозьев – “гайда, Марица!”

Стоп... бежит с фонарем гайдук...

Вот какое твое домовье:

Свет мадонны у изголовья

И подкова хранит порог,

Галереи, сугроб на крыше,

За шпалерой скребутся мыши,

Чепраки, кружева, ковры!

Тяжело от парадных спален!

А в камин целый лес навален,

Словно ладан шипит смола...

“Отчего ж твои губы жёлты?

Сам не знаешь, на что пошёл ты?

Тут о шутках, дружок, забудь!

Не богемских лесов вампиром –

Смертным братом пред целым миром

Ты назвался, так будь же брат!

А законы у нас в остроге,

Ах, привольны они и строги:

Кровь за кровь, за любовь любовь.

Мы берём и даём по чести,

Нам не надо кровавой мести:

От зарока развяжет Бог,

Сам себя осуждает Каин...”

Побледнел молодой хозяин,

Резанул по ладони вкось...

Тихо капает кровь в стаканы:

Знак обмена и знак охраны...

На конюшню ведут коней...

1927




Похожие:

Михаил Алексеевич Кузмин iconВанкин владимир Алексеевич
Иванкин владимир Алексеевич, капитан-механик нис-7 (нефтемусоросборщика) Мурманского морского рыбного порта в 1982 году
Михаил Алексеевич Кузмин iconДавыдов александр Алексеевич
Давыдов александр Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х – начале 1970-х годов возглавлял экипаж траулера...
Михаил Алексеевич Кузмин iconСмирнов виталий Алексеевич
Смирнов виталий Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В первой половине 1960-х годов возглавлял экипаж траулера...
Михаил Алексеевич Кузмин iconОвчинников леонид Алексеевич
Овчинников леонид Алексеевич, капитан танкера «Кильдин» в 1963 году. Бывший промысловик. Характеризуется как открытый, общительный...
Михаил Алексеевич Кузмин iconГалкин семен Алексеевич
Галкин семен Алексеевич, капитан тр «Космонавт Гагарин» Севрыбхолодфлота в 1987 году. Журналист рыбацкой газеты таким увидел капитана:...
Михаил Алексеевич Кузмин iconАмохвалов петр Алексеевич
Самохвалов петр Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1980-е годы второй помощник капитана, старпом бат «Петр...
Михаил Алексеевич Кузмин iconВаськов геннадий Алексеевич
Васьков геннадий Алексеевич, начальник Архангельского тралового флота в 1980-х годах. Работал в рыбной промышленности с конца 1950-х...
Михаил Алексеевич Кузмин iconАмонов михаил Андреевич
Мамонов михаил Андреевич, капитан на судах Архангельского рыбакколхозсоюза. В 1960-е годы возглавлял экипаж срт-2005, добивался успеха...
Михаил Алексеевич Кузмин iconКоткин михаил Григорьевич
...
Михаил Алексеевич Кузмин iconМахов герман Алексеевич
Махов герман Алексеевич, капитан на судах Мурмансельди. Ходил в море третьим, вторым, старшим помощником капитана, в 1970-м году...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов