Иннокентий Фёдорович Анненский icon

Иннокентий Фёдорович Анненский



НазваниеИннокентий Фёдорович Анненский
Дата конвертации01.09.2012
Размер165.47 Kb.
ТипДокументы

Иннокентий Фёдорович Анненский

(20 августа 1855, Омск – 30 ноября 1909, Петербург)

38 стих.


На воде [Ан4м/Ан3ж]

То луга ли, скажи, облака ли, вода ль

околдована жёлтой луною:

серебристая гладь, серебристая даль

надо мной, предо мною, за мною...

Ни о чём не жалеть... Ничего не желать...

Только б маска колдуньи светилась

да клубком её сказка катилась

в серебристую даль, на сребристую гладь.

1900


Сентябрь [Я6мж]

Раззолочённые, но чахлые сады

с соблазном пурпура на медленных недугах,

и солнца поздний пыл в его коротких дугах,

невластный вылиться в душистые плоды.

И жёлтый шёлк ковров, и грубые следы,

и понятая ложь последнего свиданья,

и парков чёрные, бездонные пруды,

давно готовые для спелого страданья...

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

лишь упоение в заворожённой силе;

и тех, которые уж лотоса вкусили,

волнует вкрадчивый осенний аромат.


Среди миров [Я5мж]

Среди миров, в мерцании светил

одной Звезды я повторяю имя...

Не потому, чтоб я Её любил,

а потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

я у Неё одной ищу ответа,

не потому, что от Неё светло,

а потому, что с Ней не надо света.

^ 1901


Третий мучительный сонет [Я6жм, сонет]

Строфы

Нет, им не суждены краса и просветленье;

я повторяю их на память в полусне,

они – минуты праздного томленья,

перегоревшие на медленном огне.

Но всё мне дорого – туман их появленья,

их нарастание в тревожной тишине,

без плана, вспышками идущее сцепленье:

моё мучение и мой восторг оне.

Кто знает, сколько раз без этого запоя,

труда кошмарного над грудою листов,

я духом пасть, увы! я плакать был готов,

среди неравного изнемогая боя;

но я люблю стихи – и чувства нет святей:

так любит только мать, и лишь больных детей.

<до 1904>


Идеал [Я4жм]

Тупые звуки вспышек газа

над мёртвой яркостью голов,

и скуки чёрная зараза

от покидаемых столов,

и там, среди зеленолицых,

тоску привычки затая,

решать на выцветших страницах

постылый ребус бытия.


<до 1904>


Листы [Я4мж]

На белом небе всё тусклей

Златится горняя лампада,

И в доцветании аллей

Дрожат зигзаги листопада.

Кружатся нежные листы

И не хотят коснуться праха...

О, неужели это ты,

Всё то же наше чувство страха?

Иль над обманом бытия

Творца веленье не звучало,

И нет конца и нет начала

Тебе, тоскующее я?

<до 1904>


Тоска возврата [Я4жм, сонет]

Уже лазурь златить устала

Цветные вырезки стекла,

Уж буря светлая хорала

Под темным сводом замерла;

Немые тени вереницей

Идут чрез северный портал,

Но ангел Ночи бледнолицый

Еще кафизмы не читал…

В луче прощальном, запылённом

Своим грехом неотмолённым

Томится День пережитой,

Как серафим у Боттичелли,

Рассыпав локон золотой…

На гриф умолкшей виолончели.

<до 1904>


Среди нахлынувших воспоминаний

1. Перед закатом [Х4ж]

Гаснет небо голубое,

на губах застыло слово;

каждым нервом жду отбоя

тихой музыки былого.

Но помедли, день, врачуя

это сердце от разлада!

Всё глазами взять хочу я

из темнеющего сада...

Щётку жёлтую газона,

на гряде цветок забытый,

разорённого балкона

остов, зеленью увитый.

Топора обиды злые,

всё, чего уже не стало...

Чтобы сердце, сны былые

узнавая, трепетало...

<до 1904>


Утро [Ан3м]

Эта ночь бесконечна была,

я не смел, я боялся уснуть:

два мучительно-чёрных крыла

тяжело мне ложились на грудь.

На призывы ж тех крыльев в ответ

трепетал, замирая, птенец,

и не знал я, придёт ли рассвет

или это уж полный конец...

О, смелее... Кошмар позади,

его страшное царство прошло;

вещих птиц на груди и в груди

отшумело до завтра крыло...

Облака ещё плачут, гудя,

но светлеет и нехотя тень,

и банальный, за сетью дождя,

улыбнуться попробовал День.

<до 1904>


Желание [Ан3м]

Когда к ночи усталой рукой

допашу я свою полосу,

я хотел бы уйти на покой

в монастырь, но в далеком лесу,

где бы каждому был я слуга

и творенью Господнему друг,

и чтоб сосны шумели вокруг,

а на соснах лежали снега...

А когда надо мной зазвонит

медный зов в беспросветной ночи,

уронить на холодный гранит

талый воск догоревшей свечи.

<до 1904>


Свечку внесли [Ан3мж]

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Тут же возле иная среда,

Где живем мы совсем по-другому?

С тенью тень там так мягко слилась,

Там бывает такая минута,

Что лучами незримыми глаз

Мы уходим друг в друга как будто.

И движеньем спугнуть этот миг

Мы боимся, иль словом нарушить,

Точно ухом кто возле приник,

Заставляя далёкое слушать.

Но едва запылает свеча,

Чуткий мир уступает без боя,

Лишь из глаз по наклонам луча

Тени в пламя сбегут голубое.

июнь 1904



Я люблю [Ан3жм]

Я люблю замирание эха

после бешеной тройки в лесу,

за сверканьем задорного смеха

я истомы люблю полосу.

Зимним утром люблю надо мною

я лиловый разлив полутьмы,

и, где солнце горело весною,

только розовый отблеск зимы.

Я люблю на бледнеющей шири

в переливах растаявший цвет...

Я люблю всё, чему в этом мире

ни созвучья, ни отзвука нет.

<^ 1905>


«Pace» [Я6жжмм]

Статуя мира

Меж золочёных бань и обелисков славы

есть дева белая, а вкруг густые травы.

Не тешит тирс её, она не бьёт в тимпан,

и беломраморный её не любит Пан,

одни туманы к ней холодные ласкались,

и раны чёрные от влажных губ остались.

Но дева красотой по-прежнему горда,

и трав вокруг неё не косят никогда.

Не знаю почему – богини изваянье

над сердцем сладкое имеет обаянье...

Люблю обиду в ней, её ужасный нос,

и ноги сжатые, и грубый узел кос.

Особенно, когда холодный дождик сеет,

и нагота её беспомощно белеет...

О, дайте вечность мне, – и вечность я отдам

за равнодушие к обидам и годам.

<1905>


Просвет [Аф3жм]

Ни зноя, ни гама, ни плеска,

но роща свежа и темна,

от жидкого майского блеска

всё утро таится она…

Не знаю, о чём так унылы,

клубяся, мне дымы твердят,

и день ли то пробует силы,

иль это уж тихий закат,

где грёзы несбыточно-дальней

сквозь дымы златятся следы?..

Как странно… Просвет… а печальней

сплошной и туманной гряды.

под вечер 17 мая <1906>, Вологодский поезд


О нет, не стан [Я5мж]

О нет, не стан, пусть он так нежно-зыбок.
Я из твоих соблазнов затаю
не влажный блеск малиновых улыбок, –
страдания холодную змею.

Так иногда в банально-пёстрой зале,
где вальс звенит, волнуя и моля,
зову мечтой я звуки Парсифаля,
и Тень, и Смерть под маской короля...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Оставь меня. Мне ложе стелет Скука.
Зачем мне рай, которым грезят все?
А если грязь и низость – только мука
по где-то там сияющей красе...

^ 19 мая 1906, Вологда


Вербная неделя [Х5~Х6ж; Х5ж+ или >Х6ж]

В.П. Хмара-Борщевскому

В жёлтый сумрак мёртвого апреля,

попрощавшись с водною пустыней,

уплывала Вербная неделя

на последней, на погиблой снежной льдине;

уплывала в дымах благовонных,

в замиранье звонов похоронных,

от икон с глубокими глазами

и от Лазарей, забытых в чёрной яме.

Стал высоко белый месяц на ущербе,

и за всех, чья жизнь невозвратима,

плыли жаркие слёзы по вербе

на румяные щёки херувима.

^ 14 апреля 1907, Царское Село


Милая [Д4м/Д3д]

«Милая, милая, где ж ты была

ночью в такую метелицу?»

«Горю и ночью дорога светла,

к дедке ходила на мельницу».

«Милая, милая, я не пойму

речи с словами притворными.

С чем же ты ночью ходила к нему?»

«С чем я ходила? Да с зёрнами».

«Милая, милая, зёрна-то чьи ж?

Жита я нынче не кашивал!»

«Зерна-то чьи, говоришь? Да твои ж…

Впрочем, хозяин не спрашивал...»

«Милая, милая, где же мука?

Куль-то, что был под передником?»

«У колеса, где вода глубока...

Лысый сегодня с наследником...»

^ 15 апреля 1907, Царское Село


Невозможно [Ан3мж]

Есть слова – их дыханье, что цвет,

Так же нежно и бело-тревожно,

Но меж них ни печальнее нет,

Ни нежнее тебя, невозможно.

Не познав, я в тебе уж любил

Эти в бархат ушедшие звуки:

Мне являлись мерцанья могил

И сквозь сумрак белевшие руки.

Но лишь в белом венце хризантем,

Перед первой угрозой забвенья,

Этих вэ, этих зэ, этих эм

Различить я сумел дуновенья.

И, запомнив, невестой в саду

Как в апреле тебя разубрали, –

У забитой калитки я жду,

Позвонить к сторожам не пора ли.

Если слово за словом, что цвет,

Упадает, белея тревожно,

Не печальных меж павшими нет,

Но люблю я одно – невозможно.

^ 1907, Царское Село


Дымы [Ан3мж]

В белом поле был пепельный бал,

тени были там нежно-желанны,

упоительный танец сливал,

и клубил, и дымил их воланы.

Чередой, застилая мне даль,

проносились плясуньи мятежной,

и была вековая печаль

в нежном танце без музыки нежной.

А внизу содроганье и стук

говорили, что ужас не прожит;

громыхая цепями, Недуг

там сковал бы воздушных, – не может.

И была ль так постыла им степь,

или мука капризно-желанна, –

то и дело железную цепь

задевала оборка волана.

<1907>


Старая шарманка [Х5мж]

Небо нас совсем свело с ума:

то огнём, то снегом нас слепило,

и, ощерясь, зверем отступила

за апрель упрямая зима.

Чуть на миг сомлеет в забытьи –

уж опять на брови шлем надвинут,

и под наст ушедшие ручьи,

не допев, умолкнут и застынут.

Но забыто прошлое давно,

шумен сад, а камень бел и гулок,

и глядит раскрытое окно,

как трава одела закоулок.

Лишь шарманку старую знобит,

и она в закатном мленье мая

всё никак не смелет злых обид,

цепкий вал кружа и нажимая.

И никак, цепляясь, не поймёт

этот вал, что ни к чему работа,

что обида старости растёт

на шипах от муки поворота.

Но когда б и понял старый вал,

что такая им с шарманкой участь,

разве б петь, кружась, он перестал

оттого, что петь нельзя, не мучась?..

<1907>


Август [Я6мж]

Ещё горят лучи под сводами дорог,

но там, между ветвей, всё глуше и немее:

так улыбается бледнеющий игрок,

ударов жребия считать уже не смея.

Уж день за сторами. С туманом по земле

влекутся медленно унылые призывы...

А с ним всё душный пир, дробится в хрустале

ещё вчерашний блеск, и только астры живы...

Иль это – шествие белеет сквозь листы?

И там огни дрожат под матовой короной,

дрожат и говорят: «А ты? Когда же ты?»

на медном языке истомы похоронной...

Игру ли кончили, гробница ль уплыла,

но проясняются на сердце впечатленья;

о, как я понял вас: и вкрадчивость тепла,

и роскошь цветников, где проступает тленье...

<1907>


То было на Валлен-Коски [>Аф3жм]

То было на Валлен-Коски.

Шёл дождик из дымных туч,

и жёлтые мокрые доски

сбегали с печальных круч.

Мы с ночи холодной зевали,

и слёзы просились из глаз;

в утеху нам куклу бросали

в то утро в четвёртый раз.

Разбухшая кукла ныряла

послушно в седой водопад,

и долго кружилась сначала,

всё будто рвалася назад.

Но даром лизала пена

суставы прижатых рук, –

спасенье ее неизменно

для новых и новых мук.

Гляди, уж поток бурливый

желтеет, покорен и вял;

чухонец-то был справедливый,

за дело полтину взял.

И вот уж кукла на камне,

и дальше идёт река...

Комедия эта была мне

в то серое утро тяжка.

Бывает такое небо,

такая игра лучей,

что сердцу обида куклы

обиды своей жалчей.

Как листья тогда мы чутки:

нам камень седой, ожив,

стал другом, а голос друга,

как детская скрипка, фальшив.

И в сердце сознанье глубоко,

что с ним родился только страх,

что в мире оно одиноко,

как старая кукла в волнах...

<1907>


Старая усадьба [Х6]

Сердце дома. Сердце радо. А чему?

Тени дома? Тени сада? Не пойму.

Сад старинный, всё осины – тощи, страх!

Дом – руины... Тины, тины, что в прудах...

Что утрат-то!.. Брат на брата... Что обид!..

Прах и гнилость... Накренилось... А стоит...

Чьё жилище? Пепелище?.. Угол чей?

Мёртвой нищей логовище без печей...

Ну как встанет, ну как глянет из окна:

«Взять не можешь, а тревожишь, старина!

Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!

Любит древних, любит давних ворошить...

Не сфальшивишь, так иди уж: у меня

Не в окошке, так из кошки два огня.

Дам и брашна – волчьих ягод, белены...

Только страшно – месяц за год у луны...

Столько вышек, столько лестниц – двери нет...

Встанет месяц, глянет месяц – где твой след?..»

Тсс... ни слова... даль былого – но сквозь дым

мутно зрима... Мимо, мимо... И к живым!

Иль истомы сердцу надо моему?

Тени дома? Шума сада?.. Не пойму...

<1907>


Смычок и струны [Я4мж]

Какой тяжёлый, тёмный бред!

Как эти выси мутно-лунны!

Касаться скрипки столько лет

и не узнать при свете струны!

Кому ж нас надо? Кто зажёг

два жёлтых лика, два унылых...

И вдруг почувствовал смычок,

что кто-то взял и кто-то слил их.

«О, как давно! Сквозь эту тьму

скажи одно: ты та ли, та ли?»

И струны ластились к нему,

звеня, но, ластясь, трепетали.

«Не правда ль, больше никогда

мы не расстанемся? довольно?..»

И скрипка отвечала да,

но сердцу скрипки было больно.

Смычок всё понял, он затих,

а в скрипке эхо всё держалось...

И было мукою для них,

что людям музыкой казалось.

Но человек не погасил

до утра свеч... И струны пели...

Лишь солнце их нашло без сил

на чёрном бархате постели.

<^ 1908>


В марте [Ан4м/Ан3м~Ан2м]

Позабудь соловья на душистых цветах,

Только утро любви не забудь!

Да ожившей земли в неоживших листах

Ярко-чёрную грудь!

Меж лохмотьев рубашки своей снеговой

Только раз и желала она, –

Только раз напоил её март огневой,

Да пьянее вина!

Только раз оторвать от разбухшей земли

Не могли мы завистливых глаз,

Только раз мы холодные руки сплели

И, дрожа, поскорее из сада ушли...

Только раз... в этот раз...


Ты опять со мной [Х5жм]

Ты опять со мной, подруга осень,

но сквозь сеть нагих твоих ветвей

никогда бледней не стыла просинь,

и снегов не помню я мертвей.

Я твоих печальнее отребий

и черней твоих не видел вод,

на твоем линяло-ветхом небе

жёлтых туч томит меня развод.

До конца всё видеть, цепенея...

О, как этот воздух странно нов...

Знаешь что... я думал, что больнее

увидать пустыми тайны слов...


Лишь тому, чей покой таим [логаэд >Ан3м, 2-3/Х2д]

Лишь тому, чей покой таим,

сладко дышится...

Полотно над окном моим

не колышется.

Ты придёшь, коль верна мечтам,

только та ли ты?

Знаю: сад там, сирени там

солнцем залиты.

Хорошо в голубом огне,

в свежем шелесте;

только яркой так чужды мне

чары прелести...

Пчёлы в улей там носят мёд,

пьяны гроздами...

Сердце ж только во сне живёт,

да меж звёздами...


Тоска припоминания [Ан3ж]

Мне всегда открывается та же

залитая чернилом страница.

Я уйду от людей, но куда же,

от ночей мне куда схорониться?

Все живые так стали далёки,

всё несбытное стало так внятно,

и слились позабытые строки

до зари в мутно-чёрные пятна.

Весь я там в невозможном ответе,

где миражные буквы маячут...

...Я люблю, когда в доме есть дети

и когда по ночам они плачут.


Сиреневая мгла [Х6мм]

Наша улица снегами залегла,
По снегам бежит сиреневая мгла.

Мимоходом только глянула в окно,
И я понял, что люблю её давно.

Я молил её, сиреневую мглу:

«Погости-побудь со мной в моём углу,

Не мою тоску ты давнюю развей,

Поделись со мной, желанная, своей!»

Но лишь издали услышал я в ответ:

«Если любишь, так и сам отыщешь след.

Где над омутом синеет тонкий лёд,

Там часочек погощу я, кончив лёт,

А у печки-то никто нас не видал...

Только те мои, кто волен да удал».


Снег [Ан2жм]

Полюбил бы я зиму,

да обуза тяжка...

От неё даже дыму

не уйти в облака.

Эта резанность линий,

этот грузный полёт,

этот нищенски синий

и заплаканный лёд!

Но люблю ослабелый

от заоблачных нег –

то сверкающе белый,

то сиреневый снег...

И особенно талый,

когда, выси открыв,

он ложится усталый

на скользящий обрыв,

точно стада в тумане

непорочные сны –

на томительной грани

всесожженья весны.


Зимний сон [Х4ж]

Вот газеты свежий нумер,

объявленье в чёрной раме:

несомненно, что я умер,

и увы! не в мелодраме.

Шаг родных так осторожен,

будто всё ещё я болен,

я ж могу ли быть доволен,

с тюфяка на стол положен?

День и ночь пойдут Давиды,

да священники в енотах,

да рыданье панихиды

в позументах и камлотах.

А в лицо мне лить сажённым

копоть велено кандилам,

да в молчанье напряжённом

лязгать дьякону кадилом.

Если что-нибудь осталось

от того, что было мною,

этот ужас, эту жалость

вы обвейте пеленою.

В белом поле до рассвета

свиток белый схороните…

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

А покуда – удалите

хоть басов из кабинета.


Желанье жить [Ан3жм, сонет]

Сонет

Колокольчика ль гулкие пени,

дымной тучи ль далекие сны…

Снова снегом заносит ступени,

на стене полоса от луны.

Кто сенинкой играет в тристене,

кто седою макушкой копны.

Что ни есть беспокойные тени,

все кладбищем луне отданы.

Свисту меди послушен дрожащей,

вижу – куст отделился от чащи

на дорогу меня сторожить…

Следом чаща послала стенанье,

и во всем безнадежность желанья:

«Только б жить, дольше жить, вечно жить…»


Петербург [Ан3мж]

Жёлтый пар петербургской зимы,

жёлтый снег, облипающий плиты...

Я не знаю, где вы и где мы,

только знаю, что крепко мы слиты.

Сочинил ли нас царский указ?

Потопить ли нас шведы забыли?

Вместо сказки в прошедшем у нас

только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей,

да Неву буро-жёлтого цвета,

да пустыни немых площадей,

где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,

чем вознёсся орел наш двуглавый,

в тёмных лаврах гигант на скале, –

завтра станет ребячьей забавой.

Уж на что был он грозен и смел,

да скакун его бешеный выдал,

царь змеи раздавить не сумел,

и прижатая стала наш идол.

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,

ни миражей, ни слёз, ни улыбки...

Только камни из мёрзлых пустынь

да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты

белой ночи над волнами тени,

там не чары весенней мечты,

там отрава бесплодных хотений.


* * * [Д3мж]

В небе ли меркнет звезда,

пытка ль земная всё длится,

я не молюсь никогда,

я не умею молиться.

Время погасит звезду,

пытку ж и так одолеем...

Если я в церковь иду,

там становлюсь с фарисеем.

С ним упадаю я нем,

с ним и воспряну, ликуя...

Только во мне-то зачем

мытарь мятётся, тоскуя?..


* * * [Аф3жм]

Я думал, что сердце из камня,

что пусто оно и мертво:

пусть в сердце огонь языками

походит – ему ничего.

И точно: мне было не больно,

а больно, так разве чуть-чуть.

И всё-таки лучше довольно,

задуй, пока можно задуть…

На сердце темно как в могиле,

я знал, что пожар я уйму...

Ну вот... и огонь потушили,

а я умираю в дыму.


Призраки [Я2ж|Я2ж/Я2м]

И бродят тени, и молят тени:

«Пусти, пусти!»

От этих лунных осеребрений

Куда ж уйти?

Зеленый призрак куста сирени

Прильнул к окну...

Уйдите, тени, оставьте, тени,

Со мной одну...

Она недвижна, она немая,

С следами слёз,

С двумя кистями сиреней мая

В извивах кос...

Но и неслышным я верен теням,

И, как в бреду,

На гравий сада я по ступеням

За ней сойду...

О бледный призрак, скажи скорее

Мои вины,

Покуда стекла на галерее

Ещё черны.

Цветы завянут, цветы обманны,

Но я... я – твой!

В тумане холод, в тумане раны

Перед зарёй...


* * * [Д3ж]

– Сила Господняя с нами,

Снами измучен я, снами…

Хуже томительной боли,

Хуже, чем белые ночи,

Кожу они искололи,

Кости мои измололи,

Выжгли без пламени очи…

– Что же ты видишь, скажи мне,

Ночью холодною зимней?

Может быть, сердце врачуя,

Муки твои облегчу я,

Телу найду врачеванье.

– Сила Господняя с нами,

Снами измучен я, снами…

Ночью их сердце почуя

Шепчет порой и названье,

Да повторять не хочу я…


Старые эстонки [Ан3жм]

^ Из стихов кошмарной совести

Если ночи тюремны и глухи,

если сны паутинны и тонки,

так и знай, что уж близко старухи,

из-под Ревеля близко эстонки.

Вот вошли, – приседают так строго,

не уйти мне от долгого плена,

их одежда темна и убога,

и в котомке у каждой полено.

Знаю, завтра от тягостной жути

буду сам на себя непохожим...

Сколько раз я просил их: «Забудьте...»

И читал их немое: «Не можем».

Как земля, эти лица не скажут,

что в сердцах похоронено веры...

Не глядят на меня – только вяжут

свой чулок бесконечный и серый.

Но учтивы – столпились в сторонке...

Да не бойся: присядь на кровати...

Только тут не ошибка ль, эстонки?

Есть куда же меня виноватей.

Но пришли, так давайте калякать,

не часы ж, не умеем мы тикать.

Может быть, вы хотели б поплакать?

Так тихонько, неслышно... похныкать?

Иль от ветру глаза ваши пухлы,

точно почки берёз на могилах...

Вы молчите, печальные куклы,

сыновей ваших... я ж не казнил их...

Я, напротив, я очень жалел их,

прочитав в сердобольных газетах,

про себя я молился за смелых,

и священник был в ярких глазетах.

Затрясли головами эстонки.

«Ты жалел их... На что ж твоя жалость,

если пальцы руки твоей тонки,

и ни разу она не сжималась?

Спите крепко, палач с палачихой!

Улыбайтесь друг другу любовней!

Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий,

в целом мире тебя нет виновней!

Добродетель... Твою добродетель

мы ослепли вязавши, а вяжем...

Погоди – вот накопится петель,

так словечко придумаем, скажем...»

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Сон всегда отпускался мне скупо,

и мои паутины так тонки...

Но как это печально... и глупо...

неотвязные эти чухонки...


Тринадцать срок [Ан3м]

Я хотел бы любить облака

на заре... Но мне горек их дым:

так неволя тогда мне тяжка,

так я помню, что был молодым.

Я любить бы их вечер хотел,

когда, рдея, там гаснут лучи,

но от жертвы их розовых тел

только пепел мне снится в ночи.

Я люблю только ночь и цветы

в хрустале, где дробятся огни,

потому что утехой мечты

в хрустале умирают они...

Потому что – цветы это ты.

1909


<Баллада> [Х5ж; Х6ж]

<Н. С. Гумилёву>

День был ранний и молочно-парный,

скоро в путь, поклажу прикрутили…

На шоссе перед запряжкой парной

фонари, мигая, закоптили.

Позади лишь вымершая дача…

жёлтая и скользкая… С балкона

холст повис, ненужный там… но спешно,

оборвав, сломали георгины.

«Во блаженном…» И качнулись клячи:

маскарад печалей их измаял…

Жёлтый пёс у разоренной дачи

бил хвостом по ельнику и лаял…

Но сейчас же, вытянувши лапы,

на песке разлёгся, как в постели…

Только мы, как сняли в страхе шляпы –

так надеть их больше и не смели.

…Будь ты проклята, левкоем и фенолом

равнодушно дышащая Дама!

Захочу – так сам тобой я буду…

– «Захоти, попробуй!» – шепчет Дама.

Посылка

Вам я шлю стихи мои, когда-то

их вдали игравшие солдаты!

Только ваши, без четверостиший,

пели трубы горестней и тише…

31 мая 1909




Похожие:

Иннокентий Фёдорович Анненский iconДокументы
1. /Петелин Иннокентий Федорович.doc
Иннокентий Фёдорович Анненский iconИшкин сергей Федорович
Шишкин сергей Федорович, капитан на судах Мурманского тралового флота, один из создателей-учредителей, гендиректор рыбоперерабатывающей...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconКуколев павел Федорович
Куколев павел Федорович, старейший капитан Мурманского тралового флота. Умер в Мурманске 12. 07. 1974 года, будучи на пенсии
Иннокентий Фёдорович Анненский iconРедько борис Федорович
...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconКолейков иван Федорович
...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconБушев николай Федорович
Бушев николай Федорович (1924 – 1972), капитан рыбной промышленности. Работал в Мурманском морском рыбном порту. Умер и похоронен...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconАртюков анатолий Федорович
Артюков анатолий Федорович, капитан на судах Мурманрыбпрома. В 1962 году возглавлял экипаж срт-718. Умер в январе 1997 года
Иннокентий Фёдорович Анненский iconЛутягин юрий Федорович
Лутягин юрий Федорович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-е годы возглавлял экипаж траулера «Кострома», добивался...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconВитковский сергей Федорович
Витковский сергей Федорович, капитан на судах Мурманского тралового флота, один из создателей-учредителей рыбоперерабатывающей фирмы...
Иннокентий Фёдорович Анненский iconБрылов иван Федорович
Брылов иван Федорович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-е годы возглавлял экипажи траулеров «Магнитогорск», «Сулин»,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов