Осип Эмильевич Мандельштам icon

Осип Эмильевич Мандельштам



НазваниеОсип Эмильевич Мандельштам
страница1/3
Дата конвертации01.09.2012
Размер420.17 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3

Осип Эмильевич Мандельштам

(3 января 1891, Варшава – 27 декабря 1938, под Владивостоком)

77 стих.


* * * [Ан3мж]

Только детские книги читать,

только детские думы лелеять,

всё большое далёко развеять,

из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал,

ничего от неё не приемлю,

но люблю мою бедную землю,

оттого, что иной не видал.

Я качался в далёком саду

на простой деревянной качели,

и высокие тёмные ели

вспоминаю в туманном бреду.

1908


* * * [>Аф3м, 2=3]

Сегодня дурной день:

кузнечиков хор спит,

и сумрачных скал сень –

мрачней гробовых плит.

Мелькающих стрел звон

и вещих ворон крик…

Я вижу дурной сон,

за мигом летит миг.

Явлений раздвинь грань,

земную разрушь клеть

и яростный гимн грянь –

бунтующих тайн медь!

О, маятник душ строг –

качается глух, прям,

и страстно стучит рок

в запретную дверь к нам…

1911


* * * [>Ан3жм]

Отчего душа так певуча

и так мало милых имён,

и мгновенный ритм – только случай,

неожиданный Аквилон?

Он подымет облако пыли,

зашумит бумажной листвой

и совсем не вернётся – или

он вернётся совсем другой.

О, широкий ветер Орфея,

ты уйдёшь в морские края, –

и, несозданный мир лелея,

я забыл ненужное «я».

Я блуждал в игрушечной чаще

и открыл лазоревый грот…

Неужели я настоящий

и действительно смерть придёт?

1911


* * * [>Д3м, 2-3]

Я ненавижу свет

однообразных звёзд.

Здравствуй, мой давний бред –

башни стрельчатой рост!

Кружевом, камень, будь

и паутиной стань,

неба пустую грудь

тонкой иглою рань.

Будет и мой черёд –

чую размах крыла.

Так – но куда уйдёт

мысли живой стрела?

Или, свой путь и срок

я, исчерпав, вернусь:

там – я любить не мог,

здесь – я любить боюсь…

1912


* * * [>Аф3дм]

Я вздрагиваю от холода –

мне хочется онеметь!

А в небе танцует золото –

приказывает мне петь.


Томись, музыкант встревоженный,

люби, вспоминай и плачь,

и, с тусклой планеты брошенный,

подхватывай лёгкий мяч!

Так вот она – настоящая

с таинственным миром связь!

Какая тоска щемящая,

какая беда стряслась!

Что если, вздрогнув неправильно,

мерцающая всегда,

своей булавкой заржавленной

достанет меня звезда?

1912, 1937


Notre Dame [Я6мж]

Где римский судия судил чужой народ,

стоит базилика, и – радостный и первый –

как некогда Адам, распластывая нервы,

играет мышцами крестовый лёгкий свод.

Но выдаёт себя снаружи тайный план,

здесь позаботилась подпружных арок сила,

чтоб масса грузная стены не сокрушила,

и свода дерзкого бездействует таран.

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,

души готической рассудочная пропасть,

египетская мощь и христианства робость,

с тростинкой рядом – дуб, и всюду царь – отвес.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,

я изучал твои чудовищные рёбра, –

тем чаще думал я: из тяжести недоброй

и я когда-нибудь прекрасное создам…

^ 1912


Петербургские строфы [Я5жм]

Н. Гумилёву

Над желтизной правительственных зданий

кружилась долго мутная метель,

и правовед опять садится в сани,

широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы. На припёке

зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна, как броненосец в доке, –

Россия отдыхает тяжело.

А над Невой – посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства жёсткая порфира,

как власяница грубая, бедна.

Тяжка обуза северного сноба –

Онегина старинная тоска;

на площади Сената – вал сугроба,

дымок костра и холодок штыка…

Черпали воду ялики, и чайки

морские посещали склад пеньки,

где, продавая сбитень или сайки,

лишь оперные бродят мужики.

Летит в туман моторов вереница;

самолюбивый, скромный пешеход –

чудак Евгений – бедности стыдится,

бензин вдыхает и судьбу клянёт!

январь 1913, 1927


* * * [Я4жм]

Отравлен хлеб, и воздух выпит.

Как трудно раны врачевать!

Иосиф, проданный в Египет,

не мог сильнее тосковать!

Под звёздным небом бедуины,

закрыв глаза и на коне,

слагают вольные былины

о смутно пережитом дне.

Немного нужно для наитий:

кто потерял в песке колчан,

кто выменял коня – событий

рассеивается туман.

И, если подлинно поётся

и полной грудью, наконец,

всё исчезает – остаётся

пространство, звёзды и певец!

1913


* * * [Я4жм]

О временах простых и грубых

копыта конские твердят.

И дворники в тяжёлых шубах

на деревянных лавках спят.

На стук в железные ворота

привратник, царственно ленив,

встал, и звериная зевота

напомнила твой образ, скиф!

Когда, с дряхлеющей любовью,

мешая в песнях Рим и снег,

Овидий пел арбу воловью

в походе варварских телег.

1914


* * * [Я4жм]

Я не слыхал рассказов Оссиана,

не пробовал старинного вина:

зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы

мне чудится в зловещей тишине;

и ветром развеваемые шарфы

дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство –

чужих певцов блуждающие сны;

своё родство и скучное соседство

мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,

минуя внуков, к правнукам уйдёт,

и снова скальд чужую песню сложит

и как свою её произнесёт.

1914


Равноденствие [Я6мж]

Есть иволги в лесах, и гласных долгота

в тонических стихах единственная мера,

но только раз в году бывает разлита

в природе длительность, как в метрике Гомера.

Как бы цезурою зияет этот день:

уже с утра покой и трудные длинноты,

волы на пастбище, и золотая лень

из тростника извлечь богатство целой ноты.

1914


* * * [Я3жм]

Уничтожает пламень

сухую жизнь мою, –

и ныне я не камень,

а дерево пою.

Оно легко и грубо:

из одного куска

и сердцевина дуба,

и вёсла рыбака.

Вбивайте крепче сваи,

стучите, молотки,

о деревянном рае,

где вещи так легки!*

1915


* * * [Я6жм]

Вот дароносица, как солнце золотое,

повисла в воздухе – великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

взять в руки целый мир, как яблоко простое.

Богослужения торжественный зенит,

свет в круглой храмине под куполом в июле,

чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

о луговине той, где время не бежит.

И Евхаристия, как вечный полдень, длится –

все причащаются, играют и поют,

и на виду у всех божественный сосуд

неисчерпаемым веселием струится.

1915


* * * [Я6мж]

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочёл до середины:

сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи –

на головах царей божественная пена –

куда плывёте вы? Когда бы не Елена,

что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер – всё движется любовью.

кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

и море чёрное, витийствуя, шумит

и с тяжким грохотом подходит к изголовью.

1915


* * * [Я5ж, м, нерифм.]

Я не увижу знаменитой «Федры»

в старинном многоярусном театре,

с прокопченной высокой галереи,

при свете оплывающих свечей.

И, равнодушен к суете актёров,

сбирающих рукоплесканий жатву,

я не услышу обращённый к рампе,

двойною рифмой оперённый стих:

– Как эти покрывала мне постылы…

Театр Расина! Мощная завеса

нас отделяет от другого мира;

глубокими морщинами волнуя,

меж ним и нами занавес лежит.

Спадают с плеч классические шали,

расплавленный страданьем крепнет голос,

и достигает скорбного закала

негодованьем раскалённый слог…

Я опоздал на празднество Расина!

Вновь шелестят истлевшие афиши,

и слабо пахнет апельсинной коркой,

и словно из столетней летаргии

очнувшийся сосед мне говорит:

– Измученный безумством Мельпомены,

я в этой жизни жажду только мира;

уйдём, покуда зрители-шакалы

на растерзанье Музы не пришли!

Когда бы грек увидел наши игры…

1915


* * * [Я6жм]

В разноголосице девического хора

все церкви нежные поют на голос свой,

и в дугах каменных Успенского собора

мне брови чудятся, высокие, дугой.

И с укреплённого архангелами вала

я город озирал на чудной высоте.

В стенах Акрополя печаль меня снедала

по русском имени и русской красоте.

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,

где реют голуби в горячей синеве,

что православные крюки поёт черница:

Успенье нежное – Флоренция в Москве.

И пятиглавые московские соборы

с их итальянскою и русскою душой

напоминают мне явление Авроры,

но с русским именем и в шубке меховой.

февраль 1916


* * * [Я4~Я5~Я6жм]

На розвальнях, уложенных соломой,

едва прикрытые рогожей роковой,

от Воробьёвых гор до церковки знакомой

мы ехали огромною Москвой.

А в Угличе играют дети в бабки

и пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам меня везут без шапки,

и теплятся в часовне три свечи.

Не три свечи горели, а три встречи –

одну из них сам Бог благословил,

четвёртой не бывать, а Рим далече,

и никогда он Рима не любил.

Ныряли сани в чёрные ухабы,

и возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

переминались у ворот.

Сырая даль от птичьих стай чернела,

и связанные руки затекли;

царевича везут, немеет страшно тело –

и рыжую солому подожгли.

март 1916


Петрополь

1 [Я5мж]

Мне холодно. Прозрачная весна

в зелёный пух Петрополь одевает,

но, как медуза, невская волна

мне отвращенье лёгкое внушает.

По набережной северной реки

автомобилей мчатся светляки,

летят стрекозы и жуки стальные,

мерцают звёзд булавки золотые,

но никакие звёзды не убьют

морской воды тяжёлый изумруд.


2 [Я5мж]

В Петрополе прозрачном мы умрём,

где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьём,

и каждый час нам – смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,

сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрём, –

здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

май 1916


* * * [Я4жм]

Не веря воскресенья чуду,

на кладбище гуляли мы.

– Ты знаешь, мне земля повсюду

напоминает те холмы.

<Я через овиди степные

тянулся в каменистый Крым,>

Где обрывается Россия

над морем чёрным и глухим.

От монастырских косогоров

широкий убегает луг.

Мне от владимирских просторов

так не хотелося на юг,

но в этой тёмной, деревянной

и юродивой слободе

с такой монашкою туманной

остаться – значит, быть беде.

Целую локоть загорелый

и лба кусочек восковой.

Я знаю – он остался белый

под смуглой прядью золотой.

Целую кисть, где от браслета

ещё белеет полоса.

Тавриды пламенное лето

творит такие чудеса.

Как скоро ты смуглянкой стала

и к Спасу бедному пришла,

не отрываясь целовала,

а гордою в Москве была.

Нам остаётся только имя:

чудесный звук, на долгий срок.

Прими ж ладонями моими

пересыпаемый песок.

июнь 1916


Декабрист [Я6м/Я4ж]

– Тому свидетельство языческий сенат –

сии дела не умирают!

Он раскурил чубук и запахнул халат,

а рядом в шахматы играют.

Честолюбивый сон он променял на сруб

в глухом урочище Сибири

и вычурный чубук у ядовитых губ,

сказавших правду в скорбном мире.

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенётах.

Квадриги чёрные вставали на дыбы

на триумфальных поворотах.

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

с широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

вольнолюбивая гитара.

– Ещё волнуются живые голоса

о сладкой вольности гражданства!

Но жертвы не хотят слепые небеса:

вернее труд и постоянство.

Всё перепуталось, и некому сказать,

что, постепенно холодея,

всё перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

июнь 1917


* * * [Ан5мж]

Вере Артуровне и Сергею Юрьевичу С.

Золотистого мёда струя из бутылки текла

так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

– Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

сторожа и собаки, – идёшь, никого не заметишь.

Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни.

далеко в шалаше голоса – не поймёшь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,

как ресницы на окнах опущены тёмные шторы.

Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,

где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград, как старинная битва, живёт,

где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке;

в каменистой Тавриде наука Эллады – и вот

золотых десятин благородные, ржавые грядки.

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,

пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена –

не Елена – другая, – как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?

Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,

и, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

^ 11 августа 1917, Алушта


Меганом [Я4жм]

Ещё далёко асфоделей

прозрачно-серая весна.

Пока ещё на самом деле

шуршит песок, кипит волна.

Но здесь душа моя вступает,

как Персефона, в лёгкий круг,

и в царстве мёртвых не бывает

прелестных загорелых рук.

Зачем же лодке доверяем

мы тяжесть урны гробовой

и праздник чёрных роз свершаем

над аметистовой водой?

Туда душа моя стремится,

за мыс туманный Меганом,

и чёрный парус возвратится

оттуда после похорон.

Как быстро тучи пробегают

неосвещённою грядой,

и хлопья чёрных роз летают

под этой ветряной луной.

И, птица смерти и рыданья,

влачится траурной каймой

огромный флаг воспоминанья

за кипарисною кормой.

И раскрывается с шуршаньем

печальный веер прошлых лет, –

туда, где с тёмным содроганьем

в песок зарылся амулет,

туда душа моя стремится,

за мыс туманный Меганом,

и чёрный парус возвратится

оттуда после похорон!

^ 16 августа 1917, Алушта


* * * [Я6м/Я4ж]

Когда октябрьский нам готовил временщик

ярмо насилия и злобы

и ощетинился убийца-броневик,

и пулемётчик низколобый, –

– Керенского распять! – потребовал солдат,

и злая чернь рукоплескала:

нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

и сердце биться перестало!

И укоризненно мелькает эта тень,

где зданий красная подкова;

как будто слышу я в октябрьский тусклый день:

– Вязать его, щенка Петрова!

Среди гражданских бурь и яростных личин,

тончайшим гневом пламенея,

ты шёл бестрепетно, свободный гражданин,

куда вела тебя Психея.

И если для других восторженный народ

венки свивает золотые, –

благословить тебя в далёкий ад сойдёт

стопами лёгкими Россия.

ноябрь 1917


* * * [Я4~Я5~Я6жм]

Когда на площадях и в тишине келейной

мы сходим медленно с ума,

холодного и чистого рейнвейна

предложит нам жестокая зима.

В серебряном ведре нам предлагает стужа

валгаллы белое вино,

и светлый образ северного мужа

напоминает нам оно.

Но северные скальды грубы,

не знают радостей игры,

и северным дружинам любы

янтарь, пожары и пиры.

Им только снится воздух юга –

чужого неба волшебство, –

и всё-таки упрямая подруга

откажется попробовать его.

1917


* * * [Я6м/Я4ж]

На страшной высоте блуждающий огонь!

Но разве так звезда мерцает?

Прозрачная звезда, блуждающий огонь, –

твой брат, Петрополь, умирает!

На страшной высоте земные сны горят,

зелёная звезда мерцает.

О, если ты звезда – воды и неба брат,

твой брат, Петрополь, умирает!

Чудовищный корабль на страшной высоте

несётся, крылья расправляет…

Зелёная звезда, – в прекрасной нищете

твой брат, Петрополь, умирает.

Прозрачная весна над чёрною Невой

сломалась, воск бессмертья тает…

О, если ты звезда, – Петрополь, город твой,

твой брат, Петрополь, умирает!

март 1918


Сумерки свободы [Я4~Я5~Я6жм]

Прославим, браться, сумерки свободы,

великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

опущен грузный лес тенёт.

Восходишь ты в глухие годы, –

о, солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

которое в слезах народный вождь берёт.

Прославим власти сумрачное бремя,

её невыносимый гнёт.

В ком сердце есть – тот должен слышать, время,

как твой корабль ко дну идёт.

Мы в легионы боевые

связали ласточек – и вот

не видно солнца; вся стихия

щебечет, движется, живёт;

сквозь сети – сумерки густые –

не видно солнца, и земля плывёт.

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

скрипучий поворот руля.

Земля плывёт. Мужайтесь, мужи.

Как плугом, океан деля,

мы будем помнить и в летейской стуже,

что десяти небес нам стоила земля.

май 1918, Москва


* * * [Я5жм]

Всё чуждо нам в столице непотребной:

её сухая чёрствая земля,

и буйный торг на Сухаревке хлебной,

и страшный вид разбойного Кремля.

Она, дремучая, всем миром правит.

мильонами скрипучих арб она

качнулась в путь – и полвселенной давит

её базаров бабья ширина.

Её церквей благоуханных соты –

как дикий мёд, заброшенный в леса,

и птичьих стай густые перелёты

угрюмые волнуют небеса.

Она в торговле хитрая лисица,

а перед князем – жалкая раба.

Удельной речки мутная водица

течёт, как встарь, в сухие желоба.

  1   2   3




Похожие:

Осип Эмильевич Мандельштам iconДокументы
1. /Info.txt
2. /Эпоха серебряного века и Осип...

Осип Эмильевич Мандельштам iconКононов осип (Иосиф) Егорович
Награжден орденом Трудового Красного Знамени. Именем Кононова назван бмрт архангельской базы тралового флота, улица в Архангельске....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов