Сергей Александрович Есенин icon

Сергей Александрович Есенин



НазваниеСергей Александрович Есенин
Дата конвертации01.09.2012
Размер212.06 Kb.
ТипДокументы

Сергей Александрович Есенин

(21 сентября 1895, с. Константиново Рязан. у. Рязан. губ.

28 декабря 1925, Ленинград)

34 стих.


* * * [Х3д|Х3м]

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

хмельному от радости пересуду нет.

Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,

унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари,

есть тоска весёлая в алостях зари.

1910


* * * [Х4ж]

Край родной, поля как святцы,

рощи в венчиках иконных1

Я хотел бы затеряться

в зеленях твоих стозвонных.

По меже, на перемётке,

резеда и риза кашки,

и вызванивают в чётки

ивы, кроткие монашки.

Курит облаком болото,

гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого-то

затаил я в сердце мысли.

Всё встречаю, всё приемлю,

рад и счастлив душу вынуть.

Я пришёл на эту землю,

чтоб скорей её покинуть.

1914


В хате [Х4дм]

Пахнет рыхлыми драчёнами;

у порога в дёжке квас,

над печурками точёными

тараканы лезут в паз.

Вьётся сажа над заслонкою,

в печке нитки попелиц,

а на лавке за солонкою –

шелуха сырых яиц.

Мать с ухватами не сладится,

нагибается низко,

старый кот к махотке крадется

на парное молоко.

Квохчут куры беспокойные

над оглоблями сохи,

на дворе обедню стройную

запевают петухи.

А в окне на сени скатые,

от пугливой шумоты,

из углов щенки кудлатые

заползают в хомуты.

1914


* * * [Х4жм]

Гой ты, Русь моя родная,

хаты – в ризах образа…

Не видать конца и края –

только синь сосёт глаза.

Как захожий богомолец,

я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

звонко чахнут тополя.

Пахнет яблоком и мёдом

по церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

на лугах весёлый пляс.

Побегу по мятой стёжке

на приволь зелёных лех,

мне навстречу, как серёжки,

прозвенит девичий смех.


Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!» –

я скажу: «Не надо рая,

дайте родину мою».

1914


* * * [Х4жм]

Я – пастух; мои палаты –

межи зыбистых полей,

по горам зелёным – скаты

с гарком гулких дупелей.

Вяжут кружево над лесом

в жёлтой пене облака.

В тихой дрёме под навесом

слышу шёпот сосняка.

Светят зелено в сутёмы

под росою тополя.

Я – пастух; мои хоромы –

в мягкой зелени поля.

Говорят со мной коровы

на кивливом языке.

Духовитые дубровы

кличут ветками к реке.

Позабыв людское горе,

сплю на вырублях сучья.

Я молюсь на алы зори,

причащаюсь у ручья.

1914


* * * [Х3жм]

Топи да болота,

синий плат небес.

Хвойной позолотой

взвенивает лес.

Тенькает синица

меж лесных кудрей,

тёмным елям снится

гомон косарей.

По лугу со скрипом

тянется обоз –

суховатой липой

пахнет от колёс.

Слухают ракиты

посвист ветряной…

Край ты мой забытый,

край ты мой родной!

1914


Песнь о собаке [дольник >3жм]

Утром в ржаном закуте,

где златятся рогожи в ряд,

семерых ощенила сука,

рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,

причёсывая языком,

и струился снежок подталый

под тёплым её животом.

А вечером, когда куры

обсиживают шесток,

вышел хозяин хмурый,

семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,

поспевая за ним бежать.

И так долго, долго дрожала

воды незамёрзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,

слизывая пот с боков,

показался ей месяц над хатой

одним из её щенков.

В синюю высь звонко

глядела она, скуля,

а месяц скользил тонкий

и скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,

когда бросят ей камень в смех,

покатились глаза собачьи

золотыми звёздами в снег.

1915


* * * [Х5ж/Х3м]

В том краю, где жёлтая крапива

и сухой плетень,

приютились к вербам сиротливо

избы деревень.

Там в полях, за синей гущей лога,

в зелени озёр,

пролегла песчаная дорога

до сибирских гор.

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

нипочём ей страх.

И идут по той дороге люди,

люди в кандалах.

Все они убийцы или воры,

как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

с впадинами щёк.

Много зла от радости в убийцах,

их сердца просты,

Но кривятся в почернелых лицах

голубые рты.

Я одну мечту, скрывая, нежу,

что я сердцем чист.

Но и я кого-нибудь зарежу

под осенний свист.

И меня по ветряному свею,

по тому ль песку,

поведут с верёвкою на шее

полюбить тоску.

И когда с улыбкой мимоходом

распрямлю я грудь,

языком залижет непогода

прожитой мой путь.

1915


Осень [Х5~6жжмм]

Р.В. Иванову

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.

Осень – рыжая кобыла – чешет гриву.

Над речным покровом берегов

слышен синий лязг её подков.

Схимник-ветер шагом осторожным

мнёт листву по выступам дорожным

и целует на рябиновом кусту

язвы красные незримому Христу.

1914-1916


* * * [Я4жм]

За тёмной прядью перелесиц,

в неколебимой синеве,

ягнёночек кудрявый – месяц

гуляет в голубой траве.

В затихшем озере с осокой

бодаются его рога, –

и кажется с тропы далёкой –

вода качает берега.

А степь под пологом зелёным

кадит черёмуховый дым

и за долинами по склонам

свивает полымя над ним.

О, сторона ковыльной пущи,

ты сердцу ровностью близка,

но и в твоей таится гуще

солончаковая тоска.

И ты, как я, в печальной требе,

забыв, кто друг тебе и враг,

о розовом тоскуешь небе

и голубиных облаках.

Но и тебе из синей шири

пугливо кажет темнота

и кандалы твоей Сибири,

и горб Уральского хребта.

1915-1916


* * * [Х5~6жм]

Не бродить, не мять в кустах багряных

лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

отоснилась ты мне навсегда.

С алым соком ягоды на коже,

нежная, красивая, была

на закат ты розовый похожа

и, как снег, лучиста и светла.

Зёрна глаз твоих осыпались, завяли.

Имя тонкое растаяло, как звук,

но остался в складках смятой шали

запах мёда от невинных рук.

В тихий час, когда заря на крыше,

как котёнок, моет лапой рот,

говор кроткий о тебе я слышу

водяных поющих с ветром сот.

Пусть порой мне шепчет синий вечер,

что была ты песня и мечта,

всё ж кто выдумал твой гибкий стан и плечи –

к светлой тайне приложил уста.

Не бродить, не мять в кустах багряных

лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

отоснилась ты мне навсегда.

1915-1916


* * * [Я4мж]

Устал я жить в родном краю

в тоске по гречневым просторам,

покину хижину мою,

уйду бродягою и вором.

Пойду по белым кудрям дня

искать убогое жилище.

И друг любимый на меня

наточит нож за голенище.

Весной и солнцем на лугу

обвита жёлтая дорога.

И та, чьё имя берегу,

меня прогонит от порога.

И вновь вернусь я в отчий дом,

чужою радостью утешусь.

В зелёный вечер под окном

на рукаве своём повешусь.

Седые вербы у плетня

нежнее головы наклонят.

И необмытого меня

под лай собачий похоронят.

А месяц будет плыть и плыть,

роняя вёсла по озёрам,

и Русь всё так же будет жить,

плясать и плакать у забора.

1915-1916


* * * [Я4жм]

Запели тёсаные дроги,

бегут равнины и кусты.

Опять часовни на дороге

и поминальные кресты.

Опять я тёплой грустью болен

от овсяного ветерка.

И на извёстку колоколен

невольно крестится рука.

О Русь – малиновое поле

и синь, упавшая в реку, –

люблю до радости и боли

твою озёрную тоску.

Холодной скорби не измерить,

ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить –

я научиться не могу.

И не отдам я эти цепи,

и не расстанусь с долгим сном,

когда звенят родные степи

молитвословным ковылём.

1916


* * * [Х5ж/Х3м; Х6ж]

Проплясал, проплакал дождь весенний,

замерла гроза.

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,

подымать глаза...

Скучно слушать под небесным древом

взмах незримых крыл:

не разбудишь ты своим напевом

дедовских могил!

Привязало, осаднило слово

даль твоих времен.

Не в ветрах, а, знать, в томах тяжёлых

прозвенит твой сон.

Кто-то сядет, кто-то выгнет плечи,

вытянет персты.

Близок твой кому-то красный вечер,

да не нужен ты.

Всколыхнет он Брюсова и Блока,

встормошит других.

Но всё так же день взойдет с востока,

так же вспыхнет миг.

Не изменят лик земли напевы,

не стряхнут листа...

Навсегда твои пригвождены ко древу

красные уста.

Навсегда простер глухие длани

звёздный твой Пилат.

^ Или, Или, лама савахфани,

отпусти в закат.

1916-1917


* * * [>Ан3жм]

Разбуди меня завтра рано,

о моя терпеливая мать!

Я пойду за дорожным курганом

дорогого гостя встречать.

Я сегодня увидел в пуще

след широких колес на лугу.

Треплет ветер под облачной кущей

золотую его дугу.

На рассвете он завтра промчится,

шапку-месяц пригнув под кустом,

и игриво взмахнёт кобылица

над равниною красным хвостом.

Разбуди меня завтра рано,

засвети в нашей горнице свет.

Говорят, что я скоро стану

знаменитый русский поэт.

Воспою я тебя и гостя,

нашу печь, петуха и кров...

И на песни мои прольётся

молоко твоих рыжих коров.

1917


* * * [Х4ж]

Нивы сжаты, рощи голы,
От воды туман и сырость.
Колесом за сини горы
солнце тихое скатилось.

Дремлет взрытая дорога.
Ей сегодня примечталось,
что совсем-совсем немного
ждать зимы седой осталось.

Ах, и сам я в чаще звонкой
увидал вчера в тумане:
рыжий месяц жеребёнком
запрягался в наши сани.

1917


* * * [>Ан3м]

Я покинул родимый дом,

голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

теплит матери старой грусть.

Золотою лягушкой луна

распласталась на тихой воде.

Словно яблонный цвет, седина

у отца пролилась в бороде.

Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

старый клён на одной ноге.

И я знаю, есть радость в нём

тем, кто листьев целует дождь,

оттого что тот старый клёи

головой на меня похож.

1918


* * * [Ан3жм]

Закружилась листва золотая

в розоватой воде на пруду,

словно бабочек лёгкая стая

с замираньем летит на звезду.

Я сегодня влюблён в этот вечер,

близок сердцу желтеющий дол.

Отрок-ветер по самые плечи

заголил на берёзке подол.

И в душе и в долине прохлада,

синий сумрак как стадо овец,

за калиткою смолкшего сада

прозвенит и замрёт бубенец.

Я еще никогда бережливо

так не слушал разумную плоть,

хорошо бы, как ветками ива,

опрокинуться в розовость вод.

Хорошо бы, на стог улыбаясь,

мордой месяца сено жевать...

Где ты, где, моя тихая радость –

всё любя, ничего не желать?

1918


* * * [>Ан3мж]

По-осеннему кычет сова

над раздольем дорожной рани.

Облетает моя голова,

куст волос золотистый вянет.

Полевое, степное «ку-гу»,

здравствуй, мать голубая осина!

Скоро месяц, купаясь в снегу,

сядет в редкие кудри сына.

Скоро мне без листвы холодеть,

звоном звёзд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

не меня будут старцы слушать.

Новый с поля придёт поэт,

в новом лес огласится свисте.

По-осеннему сыплет ветр,

по-осеннему шепчут листья.

1920


* * * [Х5ж~дм]

Не жалею, не зову, не плачу,

всё пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

сердце, тронутое холодком,

и страна берёзового ситца

не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты всё реже, реже

расшевеливаешь пламень уст.

О моя утраченная свежесть,

буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,

жизнь моя? иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

тихо льётся с клёнов листьев медь...

Будь же ты вовек благословенно,

что пришло процвесть и умереть.

1921


* * * [Х5ж; Х6ж]

Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?

Не злодей я и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам.
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.

Я московский озорной гуляка.
По всему тверскому околотку
В переулках каждая собака
Знает мою лёгкую походку.

Каждая задрипанная лошадь
Головой кивает мне навстречу.
Для зверей приятель я хороший,
Каждый стих мой душу зверя лечит.

Я хожу в цилиндре не для женщин —
В глупой страсти сердце жить не в силе,
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею,
Я иному покорился царству.
Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать мой лучший галстук.

И теперь уж я болеть не стану.
Прояснилась омуть в сердце мглистом.
Оттого прослыл я шарлатаном,
Оттого прослыл я скандалистом.

1922


* * * [>Д~Аф3ж~дм, 2-3]

Грубым даётся радость.

Нежным даётся печаль.
Мне ничего не надо,
Мне никого не жаль.

Жаль мне себя немного,
Жалко бездомных собак.
Эта прямая дорога
Меня привела в кабак.

Что ж вы ругаетесь, дьяволы?
Иль я не сын страны?
Каждый из нас закладывал
За рюмку свои штаны.

Мутно гляжу на окна.
В сердце тоска и зной.
Катится, в солнце измокнув,
Улица передо мной.

А на улице мальчик сопливый.
Воздух поджарен и сух.
Мальчик такой счастливый
И ковыряет в носу.

Ковыряй, ковыряй, мой милый,
Суй туда палец весь,
Только вот с эфтой силой
В душу мою не лезь.

Я уж готов. Я робкий.
Глянь на бутылок рать!
Я собираю пробки –
Душу мою затыкать.

<1922>


^ ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ

* * * [Х5жм; Х6м]

Я спросил сегодня у менялы,

что даёт за полтумана по рублю,

как сказать мне для прекрасной Лалы

по-персидски нежное «люблю»?

Я спросил сегодня у менялы

легче ветра, тише Ванских струй,

как назвать мне для прекрасной Лалы

слово ласковое «поцелуй»?

И ещё спросил я у менялы,

в сердце робость глубже притая,

как сказать мне для прекрасной Лалы,

как сказать ей, что она «моя»?

И ответил мне меняла кратко:

о любви в словах не говорят,

о любви вздыхают лишь украдкой,

да глаза, как яхонты, горят.

Поцелуй названья не имеет,

поцелуй не надпись на гробах.

Красной розой поцелуи веют,

лепестками тая на губах.

От любви не требуют поруки,

с нею знают радость и беду.

«Ты – моя» сказать лишь могут руки,

что срывали чёрную чадру.

1924

* * * [Ан3мж; >Ан3]

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

я готов рассказать тебе поле,

про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Потому, что я с севера, что ли,

что луна там огромней в сто раз,

как бы ни был красив Шираз,

он не лучше рязанских раздолий.

Потому, что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,

эти волосы взял я у ржи,

если хочешь, на палец вяжи –

я нисколько не чувствую боли.

Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне

по кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся,

не буди только память во мне

про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

на тебя она страшно похожа,

может, думает обо мне...

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

1924


* * * [Х5жм]

Мы теперь уходим понемногу

в ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

бренные пожитки собирать.

Милые берёзовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

я не в силах скрыть моей тоски.

Слишком я любил на этом свете

всё, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,

много песен про себя сложил,

и на этой на земле угрюмой

счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

мял цветы, валялся на траве

и зверьё, как братьев наших меньших,

никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

что живут со мною на земле.

1924


Отговорила роща золотая... [Я5жм; Я6м]

Отговорила роща золотая

берёзовым, весёлым языком,

и журавли, печально пролетая,

уж не жалеют больше ни о ком.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –

пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит конопляник

с широким месяцем над голубым прудом.

Стою один среди равнины голой,

а журавлей относит ветер в даль,

я полон дум о юности весёлой,

но ничего в прошедшем мне не жаль.

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костёр рябины красной.

Но никого не может он согреть.

Не обгорят рябиновые кисти,

от желтизны не пропадет трава,

как дерево роняет тихо листья,

так я роняю грустные слова.

И если время, ветром разметая,

сгребёт их все в один ненужный ком...

скажите так... что роща золотая

отговорила милым языком.

1924


Письмо матери [Х5жм]

Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

загрустила шибко обо мне,

что ты часто ходишь на дорогу

в старомодном ветхом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке

часто видится одно и то ж:

будто кто-то мне в кабацкой драке

саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

чтоб, тебя не видя, умереть.

Я по-прежнему такой же нежный

и мечтаю только лишь о том,

чтоб скорее от тоски мятежной

воротиться в низенький наш дом.

Я вернусь, когда раскинет ветви

по-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечталось,

не волнуй того, что не сбылось, –

слишком раннюю утрату и усталость

испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

Ты одна мне помощь и отрада,

ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,

не грусти так шибко обо мне.

Не ходи так часто на дорогу

в старомодном ветхом шушуне.

1924


Собаке Качалова [Я4~5~6мж]

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

на тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Пожалуйста, голубчик, не лижись.

Пойми со мной хоть самое простое.

Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,

не знаешь ты, что жить на свете стоит.

Хозяин твой и мил и знаменит.

И у него гостей бывает в доме много,

и каждый, улыбаясь, норовит

тебя по шерсти бархатной потрогать.

Ты по-собачьи дьявольски красив,

с такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

Мой милый Джим, среди твоих гостей

так много всяких и невсяких было.

Но та, что всех безмолвней и грустней,

сюда случайно вдруг не заходила?

Она придёт, даю тебе поруку.

И без меня, в её уставясь взгляд,

ты за меня лизни ей нежно руку

за всё, в чём был и не был виноват.

1925


* * * [>Д4ж]

Свищет ветер, серебряный ветер,

в шёлковом шелесте снежного шума.

В первый раз я в себе заметил –

так я ещё никогда не думал.

Пусть на окошках гнилая сырость,

я не жалею, и я не печален.

Мне всё равно эта жизнь полюбилась,

так полюбилась, как будто вначале.

Взглянет ли женщина с тихой улыбкой –

я уж взволнован. Какие плечи!

Тройка ль проскачет дорогой зыбкой –

я уже в ней и скачу далече.

О, мое счастье и все удачи!

Счастье людское землёй любимо.

Тот, кто хоть раз на земле заплачет, –

значит, удача промчалась мимо.

Жить нужно легче, жить нужно проще,

всё принимая, что есть на свете.

Вот почему, обалдев, над рощей

свищет ветер, серебряный ветер.

1925


* * * [Х6ж]

Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.

Дальний плач тальянки, голос одинокий –

и такой родимый, и такой далёкий.

Плачет и смеётся песня лиховая.

Где ты, моя липа? Липа вековая?

Я и сам когда-то в праздник спозаранку

выходил к любимой, развернув тальянку.

А теперь я милой ничего не значу.

Под чужую песню и смеюсь и плачу.

август 1925


Чёрный человек [дольник >4жм, акцентный]

Друг мой, друг мой,

я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

над пустым и безлюдным полем,

то ль, как рощу в сентябрь,

осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,

как крыльями птица.

Ей на шее ноги

маячить больше невмочь.

Чёрный человек,

чёрный, чёрный,

чёрный человек

на кровать ко мне садится,

чёрный человек

спать не даёт мне всю ночь.

Чёрный человек

водит пальцем по мерзкой книге

и, гнусавя надо мной,

как над усопшим монах,

читает мне жизнь

какого-то прохвоста и забулдыги,

нагоняя на душу тоску и страх.

Чёрный человек,

чёрный, чёрный!

«Слушай, слушай, –

бормочет он мне, –

в книге много прекраснейших

мыслей и планов.

Этот человек

проживал в стране

самых отвратительных

громил и шарлатанов.

В декабре в той стране

снег до дьявола чист,

и метели заводят

весёлые прялки.

Был человек тот авантюрист,

но самой высокой

и лучшей марки.

Был он изящен,

к тому ж поэт,

хоть с небольшой,

но ухватистой силою,

и какую-то женщину,

сорока с лишним лет,

называл скверной девочкой

и своею милою.

Счастье, – говорил он, –

есть ловкость ума и рук.

Все неловкие души

за несчастных всегда известны.

Это ничего,

что много мук

приносят изломанные

и лживые жесты.

В грозы, в бури,

в житейскую стынь,

при тяжёлых утратах

и когда тебе грустно,

казаться улыбчивым и простым –

самое высшее в мире искусство».

«Чёрный человек!

Ты не смеешь этого!

Ты ведь не на службе

живёшь водолазовой.

Что мне до жизни

скандального поэта.

Пожалуйста, другим

читай и рассказывай».

Чёрный человек

глядит на меня в упор.

И глаза покрываются

голубой блевотой, –

словно хочет сказать мне,

что я жулик и вор,

так бесстыдно и нагло

обокравший кого-то.

. . . . . . . . . . . .


Друг мой, друг мой,

я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

над пустым и безлюдным полем,

то ль, как рощу в сентябрь,

осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная.

Тих покой перекрёстка.

Я один у окошка,

ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

сыпучей и мягкой извёсткой,

и деревья, как всадники,

съехались в нашем саду.

Где-то плачет

ночная зловещая птица.

Деревянные всадники

сеют копытливый стук.

Вот опять этот чёрный

на кресло моё садится,

приподняв свой цилиндр

и откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! –

хрипит он, смотря мне в лицо,

сам всё ближе

и ближе клонится. –

Я не видел, чтоб кто-нибудь

из подлецов

так ненужно и глупо

страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!

Ведь нынче луна.

Что же нужно ещё

напоённому дрёмой мирику?

Может, с толстыми ляжками

тайно придёт «она»,

и ты будешь читать

свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

историю, сердцу знакомую, –

как прыщавой курсистке

длинноволосый урод

говорит о мирах,

половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,

в одном селе,

может, в Калуге,

а может, в Рязани,

жил мальчик

в простой крестьянской семье,

желтоволосый,

с голубыми глазами...

И вот стал он взрослым,

к тому ж поэт,

хоть с небольшой,

но ухватистой силою,

и какую-то женщину,

сорока с лишним лет,

называл скверной девочкой

и своею милою».

«Чёрный человек!

Ты прескверный гость.

Эта слава давно

про тебя разносится».

Я взбешён, разъярён,

и летит моя трость –

прямо к морде его,

в переносицу...

. . . . . . . . . . . .


...Месяц умер,

синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один...

И разбитое зеркало...

14 ноября 1925


* * * [Х6ж = пеон III]

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

что стоишь нагнувшись под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же клёном,

только не опавшим, а вовсю зелёным,

и, утратив скромность, одуревши в доску,

как жену чужую, обнимал берёзку.

28 ноября 1925


* * * [Х5жм; Х6м]

Ты меня не любишь, не жалеешь,

разве я немного не красив?

Не смотря в лицо, от страсти млеешь,

мне на плечи руки опустив.

Молодая, с чувственным оскалом,

я с тобой не нежен и не груб.

Расскажи мне, скольких ты ласкала?

Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

Знаю я – они прошли, как тени,

не коснувшись твоего огня,

многим ты садилась на колени,

а теперь сидишь вот у меня.

Пусть твои полузакрыты очи

и ты думаешь о ком-нибудь другом,

я ведь сам люблю тебя не очень,

утопая в дальнем дорогом.

Этот пыл не называй судьбою,

легкодумна вспыльчивая связь, –

как случайно встретился с тобою,

улыбнусь, спокойно разойдясь.

Да и ты пойдёшь своей дорогой

распылять безрадостные дни,

только нецелованных не трогай,

только негоревших не мани.

И когда с другим по переулку

ты пройдёшь, болтая про любовь,

может быть, я выйду на прогулку,

и с тобою встретимся мы вновь.

Отвернув к другому ближе плечи

и немного наклонившись вниз,

ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер!»

Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

И ничто души не потревожит,

и ничто её не бросит в дрожь, –

кто любил, уж тот любить не может,

кто сгорел, того не подожжёшь.

4 декабря 1925


* * * [Х5жм; Х6ж]

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

не грусти и не печаль бровей, –

в этой жизни умирать не ново,

но и жить, конечно, не новей.

1925


1 Край любимый! Сердцу снятся // скирды солнца в водах лонных.




Похожие:

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин к покойнику

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин с добрым утром!

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин собаке качалова

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин русь советская

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин пасхальный благовест

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин Анна Снегина

Сергей Александрович Есенин iconСергей Есенин пороша еду. Тихо. Слышны звоны Под копытом на снегу

Сергей Александрович Есенин iconЕсенин, мой есенин

Сергей Александрович Есенин iconД стр. 1 из 4 оговор купли-продажи
Попов Сергей Александрович, действующий на основании Свидетельства о государственной регистрации физического лица в качестве индивидуального...
Сергей Александрович Есенин iconВсе события и персонажи романа вымышлены. Всякое сходство с людьми и фактами реальной действительности является случайным
Шокирующие и сенсационные подробности из жизни знаменитейших людей планеты; кто такой на самом деле Джон Рэмбо, кое-что об апокалипсисе,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов