Борис Леонидович Пастернак icon

Борис Леонидович Пастернак



НазваниеБорис Леонидович Пастернак
страница1/4
Дата конвертации01.09.2012
Размер0.54 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4

Борис Леонидович Пастернак

(29 или 30 января 1890, Москва — 30 мая 1960, Переделкино)

90 стих.


* * * [Я4жм]

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

пока грохочущая слякоть

весною чёрною горит.

Достать пролётку. За шесть гривен,

чрез благовест, чрез клик колёс,

перенестись туда, где ливень

ещё шумней чернил и слёз.

Где, как обугленные груши,

с деревьев тысячи грачей

сорвутся в лужи и обрушат

сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

и ветер криками изрыт,

и чем случайней, тем вернее

слагаются стихи навзрыд.

1912, 1928


* * * [Я4жм]

Как бронзовой золой жаровен,

жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,

я в эту ночь перехожу,

где тополь обветшало-серый

завесил лунную межу,

где пруд, как явленная тайна,

где шепчет яблони прибой,

где сад висит постройкой свайной

и держит небо пред собой.

1912, 1928


Сон [Я5жм]

Мне снилась осень в полусвете стёкол,

друзья и ты в их шутовской гурьбе,

и, как с небес добывший крови сокол,

спускалось сердце на руку к тебе.

Но время шло, и старилось, и глохло,

и паволокой рамы серебря,

заря из сада обдавала стёкла

кровавыми слезами сентября.

Но время шло и старилось. И рыхлый,

как лёд, трещал и таял кресел шёлк.

Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,

и сон, как отзвук колокола, смолк.

Я пробудился. Был, как осень, тёмен

рассвет, и ветер, удаляясь, нёс,

как за возом бегущий дождь соломин,

гряду бегущих по небу берёз.

1913, 1928


* * * [Ан3мж]

Все наденут сегодня пальто,

и заденут за поросли капель,

но из них не заметит никто,

что опять я ненастьями запил.

Засребрятся малины листы,

запрокинувшись кверху изнанкой.

Солнце грустно сегодня, как ты, –

солнце нынче, как ты, северянка.

Все наденут сегодня пальто,

но и мы проживём без убытка.

Нынче нам не заменит ничто

затуманившегося напитка.

1913, 1928


Вокзал [Аф3жм]

Вокзал, несгораемый ящик

разлук моих, встреч и разлук,

испытанный друг и указчик,

начать – не исчислить заслуг.


Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,

лишь подан к посадке состав,

и пышут намордники гарпий,

парами глаза нам застлав.

Бывало, лишь рядом усядусь –

и крышка. Приник и отник.

Прощай же, пора, моя радость!

Я спрыгну сейчас, проводник.

Бывало, раздвинется запад

в манёврах ненастий и шпал

и примется хлопьями цапать,

чтоб под буфера не попал.

И глохнет свисток повторённый,

а издали вторит другой,

и поезд метёт по перронам

глухой многогорбой пургой.

И вот уже сумеркам невтерпь,

и вот уж, за дымом вослед,

срываются поле и ветер, –

о, быть бы и мне в их числе!

1913, 1928


Пиры [Я6жм]

Пью горечь тубероз, небес осенних горечь

и в них твоих измен горящую струю.

Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

рыдающей строфы сырую горечь пью.

Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим,

надёжному куску объявлена вражда.

Тревожный ветр ночей – тех здравиц виночерпьем,

которым, может быть, не сбыться никогда.

Наследственность и смерть – застольцы наших трапез.

И тихою зарёй – верхи дерёв горят –

в сухарнице, как мышь, копается анапест,

и Золушка, спеша, меняет свой наряд.

Полы подметены, на скатерти – ни крошки,

как детский поцелуй, спокойно дышит стих,

и Золушка бежит – во дни удач на дрожках,

а сдан последний грош, – и на своих двоих.

1913, 1928


Зимняя ночь [Х6жм]

Не поправить дня усильями светилен,

не поднять теням крещенских покрывал.

На земле зима, и дым огней бессилен

распрямить дома, полёгшие вповал.

Булки фонарей, и пышки крыш, и чёрным

по белу в снегу – косяк особняка:

это – барский дом, и я в нём гувернёром.

Я один, я спать услал ученика.

Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.

Тротуар в буграх, крыльцо заметено.

Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй

и уверь меня, что я с тобой – одно.

Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.

Кто открыл ей сроки, кто навёл на след?

Тот удар – исток всего. До остального,

милостью её, теперь мне дела нет.

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин

вмёрзшие бутылки голых чёрных льдин.

Булки фонарей, и на трубе, как филин,

потонувший в перьях, нелюдимый дым.

1913, 1928


Метель [≥Аф4мж~м; >Ан4, Д4]

1.

В посаде, куда ни одна нога

не ступала, лишь ворожеи да вьюги

ступала нога, в бесноватой округе,

где и то, как убитые, спят снега, –

постой, в посаде, куда ни одна

нога не ступала, лишь ворожеи

да вьюги ступала нога, до окна

дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

Ни зги не видать, а ведь этот посад

может быть в городе, в Замоскворечье,

в Замостье, и прочая (в полночь забредший

гость от меня отшатнулся назад).

Послушай, в посаде, куда ни одна

нога не ступала, одни душегубы,

твой вестник – осиновый лист, он безгубый,

без голоса, вьюга, бледней полотна!

Метался, стучался во все ворота,

кругом озирался, смерчом с мостовой…

– Не тот это город, и полночь не та,

и ты заблудился, её вестовой!

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.

В посаде, куда ни один двуногий…

Я тоже какой-то… я сбился с дороги:

– Не тот это город, и полночь не та.

1914, 1928


Весна [Аф4ж/Аф3ж]

1.

Что почек, что клейких заплывших огарков

налеплено к веткам! Затеплен

апрель. Возмужалостью тянет из парка,

и реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлёю пернатых

гортаней, как буйвол арканом,

и стонет в сетях, как стенает в сонатах

стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках

будь ты, и меж зелени клейкой

тебя б положил я на мокрую доску

зелёной садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжи и фижмы,

вбирай облака и овраги,

а ночью, поэзия, я тебя выжму

во здравие жадной бумаги.

1914


Петербург [Аф4ж/Аф3ж; >Аф4ж/≥Ан~Аф3ж]

Как в пулю сажают вторую пулю

или бьют на пари по свечке,

так этот раскат берегов и улиц

Петром разряжён без осечки.

О, как он велик был! Как сеткой конвульсий

покрылись железные щёки,

когда на Петровы глаза навернулись,

слезя их, заливы в осоке!

И к горлу балтийские волны, как комья

тоски, подкатили; когда им

забвенье владело, когда он знакомил

с империей царство, край – с краем.

Нет времени у вдохновенья. Болото,

земля ли, иль море, иль лужа, –

мне здесь сновиденье явилось, и счёты

сведу с ним сейчас же и тут же.

Он тучами был, как делами, завален.

В ненастья натянутый парус

чертёжной щетиною ста готовален

врезалася царская ярость.

В дверях, над Невой, на часах, гайдуками,

века пожирая, стояли

шпалеры бессонниц в горячечном гаме

рубанков, снастей и пищалей.

И знали: не будет приёма. Ни мамок,

ни дядек, ни бар, ни холопей,

пока у него на чертёжный подрамок

надеты таёжные топи.

–––– [>Д4ж~д/≥Д~Аф3(~4)м~ж]

Тучи, как волосы, встали дыбом

над дымной, бледной Невой.

Кто ты? О, кто ты? Кто бы ты ни был,

город – вымысел твой.

Улицы рвутся, как мысли, к гавани

чёрной рекой манифестов.

Нет, и в могиле глухой и в саване

ты не нашёл себе места.

Волн наводненья не сдержишь сваями.

Речь их, как кисти слепых повитух.

Это ведь бредишь ты, невменяемый,

быстро бормочешь вслух.

1915


Стрижи [Аф4м/Аф3ж]

Нет сил никаких у вечерних стрижей

сдержать голубую прохладу.

Она прорвалась из горластых грудей

и льётся, и нет с нею сладу.

И нет у вечерних стрижей ничего,

чтоб там, наверху, задержало

витийственный возглас их: о, торжество,

смотрите, земля убежала!

Как белым ключом закипая в котле,

уходит бранчливая влага, –

смотрите, смотрите – нет места земле

от края небес до оврага.

1915


Импровизация [>Аф4мж; Аф4]

Я клавишей стаю кормил с руки

под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.

Я вытянул руки, я встал на носки,

рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть.

И было темно. И это был пруд

и волны. – И птиц из породы люблю вас,

казалось, скорей умертвят, чем умрут

крикливые, чёрные, крепкие клювы.

И это был пруд. И было темно.

Пылали кубышки с полуночным дёгтем.

И было волною обглодано дно

у лодки. И грызлися птицы о локте.

И ночь полоскалась в гортани запруд.

Казалось, покамест птенец не накормлен,

и самки скорей умертвят, чем умрут

рулады в крикливом, искривленном горле.

1915


Урал впервые [Аф4д~гж; Аф4д+, Аф3ж]

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,

на ночь натыкаясь руками, Урала

твердыня орала и, падая замертво,

в мученьях ослепшая, утро рожала.

Гремя опрокидывались нечаянно задетые

громады и бронзы массивов каких-то.

Пыхтел пассажирский. И где-то от этого

Шарахаясь, падали призраки пихты.

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:

он им был подсыпан – заводам и горам –

лесным печником, злоязычным Горынычем,

как опий попутчику опытным вором.

Очнулись в огне. С горизонта пунцового

на лыжах спускались к лесам азиатцы,

лизали подошвы и соснам подсовывали

короны и звали на царство венчаться.

И сосны, повстав и храня иерархию

мохнатых династов, вступали

на устланный наста оранжевым бархатом

покров из камки и сусали.

1916


Памяти Демона [Ан2м/Ан3ж]

Приходил по ночам

в синеве ледника от Тамары.

Парой крыл намечал,

где гудеть, где кончаться кошмару.

Не рыдал, не сплетал

оголённых, исхлёстанных, в шрамах.

Уцелела плита

за оградой грузинского храма.

Как горбунья дурна,

под решёткою тень не кривлялась.

У лампады зурна

чуть дыша, о княжне не справлялась.

Но сверканье рвалось

в волосах, и, как фосфор, трещали.

И не слышал колосс,

как седеет Кавказ за печалью.

От окна на аршин,

пробирая шерстинки бурнуса,

клялся льдами вершин:

Спи, подруга, – лавиной вернуся.

1917


Про эти стихи [Я4м]

На тротуарах истолку

с стеклом и солнцем пополам.

Зимой открою потолку

и дам читать сырым углам.

Задекламирует чердак

с поклоном рамам и зиме.

К карнизам прянет чехарда

чудачеств, бедствий и замет.

Буран не месяц будет месть.

Концы, начала заметёт.

Внезапно вспомню: солнце есть;

увижу: свет давно не тот.

Галчонком глянет Рождество,

и разгулявшийся денёк

откроет много из того,

что мне и милой невдомёк.

В кашне, ладонью заслонясь,

сквозь фортку крикну детворе:

Какое, милые, у нас

тысячелетье на дворе?

Кто тропку к двери проторил,

к дыре, засыпанной крупой,

пока я с Байроном курил,

пока я пил с Эдгаром По?

Пока в Дарьял, как к другу, вхож,

как в ад, в цейхгауз и в арсенал,

я жизнь, как Лермонтова дрожь,

как губы в вермут окунал.

1917


* * * [Аф4жм]

Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе

расшиблась весенним дождём обо всех,

но люди в брелоках высоко брюзгливы

и вежливо жалят, как змеи в овсе.

У старших на это свои есть резоны.

Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,

что в грозу лиловы глаза и газоны

и пахнет сырой резедой горизонт.

Что в мае, когда поездов расписанье

камышинской веткой читаешь в купе,

оно грандиозней Святого писанья

и чёрных от пыли и бурь канапе.

Что только нарвётся, разлаявшись, тормоз

на мирных сельчан в захолустном вине,

с матрацев глядят, не моя ли платформа,

и солнце, садясь, соболезнует мне.

И, в третий плеснув, уплывает звоночек

сплошным извиненьем: жалею, не здесь.

Под шторку несёт обгорающей ночью,

и рушится степь со ступенек к звезде.

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,

и фата-морганой любимая спит

тем часом, как сердце, плеща по площадкам,

вагонными дверцами сыплет в степи.

1917


Из суеверья [Я4ж/Я2ж]

Коробка с красным померанцем –

моя каморка.

О, не об номера ж мараться

по гроб, до морга!

Я поселился здесь вторично

из суеверья.

Обоев цвет, как дуб, коричнев

и – пенье двери.

Из рук не выпускал защёлки.

Ты вырывалась.

И чуб касался чудной чёлки,

и губы – фиалок.

О неженка, во имя прежних

и в этот раз твой

наряд щебечет, как подснежник

апрелю: здравствуй!

Грех думать – ты не из весталок:

вошла со стулом,

как с полки, жизнь мою достала

и пыль обдула.

1917


Сложа вёсла [Д4мж~д; >Д4]

Лодка колотится в сонной груди,

ивы нависли, целуют в ключицы,

в локти, в уключины – о погоди,

это ведь может со всяким случится!

Этим ведь в песне тешатся все.

Это ведь значит – пепел сиреневый,

роскошь крошёной ромашки в росе,

губы и губы на звёзды выменивать!

Это ведь значит – обнять небосвод,

руки сплести вкруг Геракла громадного,

это ведь значит – века напролёт

ночи на щёлканье славок проматывать!

1917


Звёзды летом [Х3д~гж, перебои]

Рассказали страшное,

дали точный адрес.

Отпирают, спрашивают,

движутся, как в театре.

Тишина, ты – лучшее

из всего, что слышал.

Некоторых мучает,

что летают мыши.

Июльской ночью слободы –

чудно белокуры,

небо в бездне поводов,

чтоб набедокурить.

Блещут, дышат радостью,

обдают сияньем,

на таком-то градусе

и меридиане.

Ветер розу пробует

приподнять по просьбе

губ, волос и обуви,

подолов и прозвищ.

Газовые, жаркие,

осыпают в гравий

всё, что им нашаркали,

всё, что наиграли.

1917


Уроки английского [Я4дж~м]

Когда случилось петь Дездемоне, –

а жить так мало оставалось, –

не по любви, своей звезде она, –

по иве, иве разрыдалась.

Когда случилось петь Дездемоне

и голос завела, крепясь,

про чёрный день чернейший демон ей

псалом плакучих русл припас.

Когда случилось петь Офелии, –

а жить так мало оставалось, –

всю сушь души взмело и свеяло,

как в бурю стебли с сеновала.

Когда случилось петь Офелии,

а горечь слёз осточертела,

с какими канула трофеями?

С охапкой верб и чистотела.

Дав страсти с плеч отлечь, как рубищу,

входили, с сердца замираньем,

в бассейн вселенной, стан свой любящий

обдать и оглушить мирами.

1917


Определение поэзии [Ан3мж]

Это – круто налившийся свист,

это – щёлканье сдавленных льдинок,

это – ночь, леденящая лист,

это – двух соловьёв поединок.

Это – сладкий заглохший горох,

это – слёзы вселенной в лопатках,

это – с пультов и флейт – Фигаро

низвергается градом на грядку.

Всё, что ночи так важно сыскать

на глубоких купаленных доньях,

и звезду донести до садка

на трепещущих мокрых ладонях.

Площе досок в воде – духота.

Небосвод завалился ольхою,

этим звёздам к лицу б хохотать,

ан вселенная – место глухое.

1917


Заместительница [Ан4жм]

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,

у которой суставы в запястьях хрустят,

той, что пальцы ломает и бросить не хочет,

у которой гостят и гостят и грустят.

Что от треска колод, от бравады Ракочи,

от стекляшек в гостиной, от стекла и гостей

по пианино в огне пробежится и вскочит

от розеток, костяшек, и роз, и костей.

Чтоб прическу ослабив, и чайный и шалый,

зачажённый бутон заколов за кушак,

провальсировать к славе, шутя, полушалок

закусивши как муку, и еле дыша.

Чтобы, комкая корку рукой, мандарина

холодящие дольки глотать, торопясь

в опоясанный люстрой, позади, за гардиной,

зал, испариной вальса запахший опять.

^ 1917


* * * [Я3мж]

Мой друг, ты спросишь, кто велит,

Чтоб жглась юродивого речь?

Давай ронять слова,

как сад – янтарь и цедру,

рассеянно и щедро,

едва, едва, едва.

Не надо толковать,

зачем так церемонно

мареной и лимоном

обрызнута листва.

Кто иглы заслезил

и хлынул через жерди

на ноты, к этажерке

сквозь шлюзы жалюзи.

Кто коврик за дверьми

рябиной иссурьмил,

рядном сквозных, красивых,

трепещущих курсивов.

Ты спросишь, кто велит,

чтоб август был велик,

кому ничто не мелко,

кто погружен в отделку

кленового листа

и с дней Экклезиаста

не покидал поста

за тёской алебастра?

Ты спросишь, кто велит,

чтоб губы астр и далий

сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит

с седых кариатид

слетал на сырость плит

осенних госпиталей?

Ты спросишь, кто велит?

– Всесильный бог деталей,

всесильный бог любви,

Ягайлов и Ядвиг.

Не знаю, решена ль

загадка зги загробной,

но жизнь, как тишина

осенняя, – подробна.

1917


Разрыв

9. [Я5жм]

Рояль дрожащий пену с губ оближет.

Тебя сорвёт, подкосит этот бред.

Ты скажешь: – Милый! – Нет, – вскричу я, – нет!

При музыке?! – Но можно ли быть ближе,

чем в полутьме, аккорды, как дневник,

меча в камин комплектами, погодно?

О пониманье дивное, кивни,

кивни, и изумишься! – ты свободна.

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

а в наши дни и воздух пахнет смертью:

открыть окно, что жилы отворить.

1918


Спасское [Ан4жм]

Незабвенный сентябрь осыпается в Спасском.

Не сегодня ли с дачи съезжать вам пора?

За плетнём перекликнулось эхо с подпаском

и в лесу различило удар топора.

Этой ночью за парком знобило трясину.

Только солнце взошло, и опять – наутёк.

Колокольчик не пьёт костоломных росинок.

На берёзах несмытый лиловый отёк.

Лес хандрит. И ему захотелось на отдых,

под снега, в непробудную спячку берлог.

Да и то, меж стволов, в почерневших обводах

парк зияет в столбцах, как сплошной некролог.

Березняк перестал ли линять и пятнаться,

водянистую сень потуплять и редеть?

Этот – ропщет ещё, и опять вам – пятнадцать

и опять, о дитя, о, куда нам их деть?

Их там много уже, что не всё ж – куролесить.

Их – что птиц по кустам, что грибов за межой.

Ими свой кругозор уж случалось завесить,

их туманом случалось застлать и чужой.

В ночь кончины от тифа сгорающий комик

слышит гул: гомерический хохот райка.

Нынче в Спасском с дороги бревенчатый домик

видит, галлюцинируя, та же тоска.

  1   2   3   4




Похожие:

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак три

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак опять весна

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак памяти демона

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак лето в городе

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак вторая баллада

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак весенний дождь

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак липовая аллея

Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак гроза моментальная навек

Борис Леонидович Пастернак iconДоктор живаго борис пастернак
В настоящем издании сохраняются основные особенности вторской орфографии и пунктуации
Борис Леонидович Пастернак iconБорис Пастернак поэзия поэзия, я буду клясться

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов