Илья Григорьевич Эренбург icon

Илья Григорьевич Эренбург



НазваниеИлья Григорьевич Эренбург
Дата конвертации01.09.2012
Размер147.26 Kb.
ТипДокументы

Илья Григорьевич Эренбург

(14 января 1891, Киев— 31 августа 1967, Москва)

28 стих.


* * * [Я2~Я3~Я4~Я5жм]

Как скучно в «одиночке», вечер длинный,

а книги нет.

Но я мужчина,

и мне семнадцать лет.

Я, «Марсельезу» напевая,

ложусь лицом к стене.

Но отдаленный гул трамвая

напоминает мне,

что есть Остоженка, и в переулке

наш дом,

и кофе с молоком, и булки,

и мама за столом.

Темно в передней и в гостиной,

Дуняша подаёт обед...

Как плакать хочется! Но я мужчина,

и мне семнадцать лет...

март или апрель 1912


* * * [Я4жм]

Когда встают туманы злые

и ветер гасит мой камин,

в бреду мне чудится, Россия,

безлюдие твоих равнин.

В моей мансарде полутёмной,

под шум парижской мостовой,

ты кажешься мне столь огромной,

столь беспримерно неживой,

таишь такое безразличье,

такое нехотенье жить,

что я страшусь твоё величье

своею жалобой смутить.

март или апрель 1912


* * * [Х5~Х6жм]

Мне никто не скажет за уроком «слушай»,

мне никто не скажет за обедом «кушай»,

и никто не назовёт меня Илюшей,

и никто не сможет приласкать,

как ласкала маленького мать.

март или апрель 1912


* * * [Я4дм]

Так ждать, чтоб даже память вымерла,

чтоб стал непроходимым день,

чтоб умирать при милом имени

и догонять чужую тень,

чтоб не довериться и зеркалу,

чтоб от подушки утаить,

чтоб свет своей любви и верности

зарыть, запрятать, затемнить,

чтоб пальцы невзначай не хрустнули,

чтоб вздох и тот зажать в руке.

Так ждать, чтоб, мёртвый, он почувствовал

горячий ветер на щеке.

1912


* * * [Х5жм; Х6м]

. . . . . . . . . . . .

Я бы мог прожить совсем иначе,

и душа когда-то создана была

для какой-нибудь московской дачи,

где со стенок капает смола,

где идёшь, зарёю пробуждённый,

к берегу отлогому реки,

чтоб увидеть, как по влаге сонной

бегают смешные паучки.

Милая, далёкая, поведай,

отчего ты стала мне чужда,

отчего к тебе я не приеду,

не смогу приехать никогда?..

февраль или март 1913


* * * [акцентный]

Если бы ты была козой, я бы выгонял тебя в поле, ходил бы за тобой и давал бы тебе соли.


Но ты не коза, а девушка, с гребёнками, с платьями, с юбками, с пальцами слишком тонкими, с мечтами слишком хрупкими. И я боюсь с тобой говорить, боюсь заглянуть в твою душу, как дети боятся разбить дорогую игрушку.

ноябрь 1913


В февральскую ночь [акцентный]

Те же румыны, газа свет холодный, бескровный,

вино тяжёлое, как медь.

И в сердце всё та же готовность

сейчас умереть.

Я пришёл к тебе. В комнате было темно...

Ты не плакала. Ты глядела в окно.

Ты глядела в окно на жёлтый фонарь,

и тебе улыбался февраль.

Ты спела мне милую песенку

о каком-то чужом человеке,

который чистил дорожку от снега,

и о том, как был тонок и светел

тот лучик, что по снегу бегал.

май 1914


* * * [акцентный]

Наши внуки будут удивляться,

перелистывая страницы учебника:

«Четырнадцатый... семнадцатый... девятнадцатый...

Как они жили!.. Бедные!.. Бедные!..»

Дети нового века прочтут про битвы,

заучат имена вождей и ораторов,

цифры убитых

и даты.

Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы,

как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи,

как была прекрасна в те годы

жизнь.

Никогда, никогда солнце так ярко не смеялось,

как над городом разгромленным,

когда люди, выползая из подвалов,

дивились: есть ещё солнце!..

Гремели речи мятежные,

умирали ярые рати,

но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежники

за час до атаки.

Вели поутру, расстреливали,

но только они узнали, что значит апрельское утро.

В косых лучах купола горели,

а ветер молил: обожди! минуту! ещё минуту!

Целуя, не могли оторваться от грустных губ,

не разжимали крепко сцепленных рук,

любили – умру! умру!

Любили – гори, огонёк, на ветру!

Любили – о, где же ты! где?

Любили – как могут любить только здесь, на мятежной и нежной звезде.

В те годы не было садов с золотыми плодами,

но только мгновенный цвет, один обречённый май!

В те годы не было «до свиданья»,

но только звонкое, короткое «прощай».

Читайте о нас – дивитесь!

Вы не жили с нами – грустите!

Гости земли, мы пришли на один только вечер.

Мы любили, крушили, мы жили в наш смертный час,

но над нами стояли звёзды вечные,

и под ними зачали мы вас.

В ваших очах горит ещё наша тоска.

В ваших речах звенят ещё наши мятежи.

Мы далеко расплескали в ночь и в века, в века

нашу угасшую жизнь.

март 1919


* * * [Я4жм]

Я не трубач – труба. Дуй, Время!

Дано им верить, мне звенеть.

Услышат все, но кто оценит,

что плакать может даже медь?

Он в серый день припал и дунул,

и я безудержно завыл,

простой закат назвал кануном

и скуку мукой подменил.

Старались все себя превысить –

о ком звенела медь? О чём?

Так припадали губы тысяч,

но Время было трубачом.

Не я, рукой сухой и твёрдой

перевернув тяжёлый лист,

на смотр веков построил орды

слепых тесальщиков земли.

Я не сказал, но лишь ответил,

затем что он уста рассек,

затем что я не властный ветер,

но только бедный человек.

И кто поймёт, что в сплаве медном

трепещет вкрапленная плоть,

что прославляю я победы

меня сумевших побороть?

июль 1921


* * * [Х5мж]

Тяжелы несжатые поля,

золотого века полнокровье.

Чем бы стала ты, моя земля,

без опустошающей любови!

Да, любовь, и до такой тоски,

что в зените леденеет сердце,

вместо глаз кровавые белки

смотрят в хаотические сферы.

Закипает глухо жёлчь земли,

веси заливает бунта лава,

и горит Нерукотворный Лик,

падает порфировая слава.

О, я тоже пил твоё вино!

Ты глаза потупила, весталка,

проливая в каменную ночь

первые разрозненные залпы.

январь 1922


* * * [Я5жм]

Что седина! Я знаю полдень смерти –

звонарь блаженный звоном изойдёт,

не раскачнув земли глухого сердца,

и виночерпий чаши не дольёт.

Молю, – о ненависть, пребудь на страже!

Среди камней и рубенсовских тел

пошли и мне неслыханную тяжесть.

Чтоб я второй земли не захотел.

январь 1922


* * * [Я4жм]

И дверцы скрежет: выпасть, вынуть.

И молит сердце: где рука?

И всё растут, растут аршины

от ваших губ и до платка.

Взмахнёт ещё и отобьётся.

Зачем так мало целовал?

На ночь, на дождь, на рощи отсвет

метнёт железный катафалк.

Он ладаном обдышит липы,

вздохнёт на тысячной версте

и долго будет звёзды сыпать

в невыносимой духоте.

Ещё мостом задушит шёпот,

ещё верстой махнёт: молчи!

И врежется, и нем, и вкопан,

в вокзала дикие лучи.

И половой, хоть ночь и заспан,

поймёт, что значит без тебя,

больной огарок ставя на стол

и занавеску теребя.

1923


* * * [Я5мж]

Так умирать, чтоб бил озноб огни,

чтоб дымом пахли щёки, чтоб курьерский:

«ну, ты, угомонись, уймись, нишкни», –

прошамкал мамкой ветровому сердцу,

чтоб – без тебя, чтоб вместо рук сжимать

ремень окна, чтоб не было «останься»,

чтоб, умирая, о тебе гадать

по сыпи звёзд, по лихорадке станций, –

так умирать, понять, что гам и чай,

буфетчик, вечный розан на котлете,

что это – смерть, что на твоё «прощай!»

уж мне никак не суждено ответить.

1923


* * * [Я5жм]

Тогда восстала горная порода,

камней нагроможденье и сердец,

медь Рио-Тинто бредила свободой,

и смертью стал Линареса свинец.

Рычали горы, щерились долины,

моря оскалили свои клыки,

прогнали горлиц гневные маслины,

седой листвой прикрыв броневики,

кусались травы, ветер жёг и резал,

на приступ шли лопаты и скирды,

узнали губы девушек железо,

в колодцах мёртвых не было воды,

и вся земля пошла на чужеземца:

коренья, камни, статуи, пески,

тянулись к танкам нежные младенцы,

с гранатами дружили старики,

покрылся кровью булочника фартук,

огонь пропал, и вскинулось огнём

всё, что зовут Испанией на картах,

что мы стыдливо воздухом зовём.

1938


* * * [Я5жм]

Сочится зной сквозь крохотные ставни.

В белёной комнате темно и душно.

В ослушников кидали прежде камни,

теперь и камни стали равнодушны.

Теперь и камни ничего не помнят,

как их ломали, били и тесали,

как на заброшенной каменоломне

проклятый полдень жаден и печален.

Страшнее смерти это равнодушье.

Умрёт один – идут, назад не взглянут.

Их одиночество глушит и душит,

и каждый той же суетой обманут.

Быть может, ты, ожесточась, отчаясь,

вдруг остановишься, чтоб осмотреться,

и на минуту ягода лесная

тебя обрадует. Так встанет детство:

обломки мира, облаков обрывки,

кукушка с глупыми её годами,

и мокрый мох, и земляники привкус,

знакомый, но нечаянный, как память.

1938 или 1939


* * * [Я5жм]

«Разведка боем» – два коротких слова.

Роптали орудийные басы,

и командир поглядывал сурово

на крохотные дамские часы.

Сквозь заградительный огонь прорвались,

кричали и кололи на лету.

А в полдень подчеркнул штабного палец

захваченную утром высоту.

Штыком вскрывали пресные консервы.

Убитых хоронили как во сне.

Молчали.

Командир очнулся первый:

в холодной предрассветной тишине,

когда дышали мёртвые покоем,

очистить высоту пришёл приказ.

И, повторив слова: «Разведка боем»,

угрюмый командир не поднял глаз.

А час спустя заря позолотила

чужой горы чернильные края.

Дай оглянуться – там мои могилы,

разведка боем, молодость моя!

1938 или 1939


* * * [Я4жм]

Самоубийцею в ущелье

с горы кидается поток,

ломает траурные ели

и сносит камни, как песок.

Скорей бы вниз! И дни, и ночи,

не зная мира языка,

грозит, упорствует, грохочет.

Так начинается река,

чтоб после плавно и лениво

качать рыбацкие челны

и отражать то трепет ивы,

то башен вековые сны.

Закончится и наше время

среди лазоревых земель,

где садовод лелеет семя

и мать качает колыбель,

где день один глубок и долог,

где сердце тишиной полно

и где с руки усталый голубь

клюёт пшеничное зерно.

1939


* * * [Я5жм]

Чем расставанье горше и труднее,

тем проще каждодневные слова:

больного сердца праздные затеи.

А простодушная рука мертва,

она сжимает трубку или руку.

Глаза ещё рассеянно юлят,

и вдруг ныряет в смутную разлуку

как бы пустой, остекленелый взгляд.

О, если бы словами, но не теми, –

быть может, взглядом, шорохом, рукой

остановить, обезоружить время

и отобрать заслуженный покой!

В той немоте, в той неуклюжей грусти –

начальная густая тишина,

внезапное и чудное предчувствие

глубокого полуденного сна.

1939 или 1940


* * * [Я5мд]

Всё за беспамятство отдать готов,

но не забыть ни звуков, ни цветов,

ни сверстников, ни смутного ребячества

(его другие перепишут начисто).

Вкруг сердцевины кольца наросли.

Друзей всё меньше: вымерли, прошли.

Сгребают сено девушки весёлые,

и запах сена веселит, как молодость:

всё те же лица, клятвы и слова:

так пахнет только мёртвая трава.

1940


* * * [Я5жм]

Умрёт садовник, что сажает семя,

и не увидит первого плода.

О, времени обманчивое бремя!

Недвижен воздух, замерла вода,

роса, как слёзы, связана с утратой,

напоминает мумию кокон,

под взглядом оживает камень статуй,

и ящерицы непостижен сон.

Фитиль уснёт, когда иссякнет масло,

ветра сотрут ступни горячей след.

Но нежная звезда давно погасла,

и виден мне её горячий свет.

1940


* * * [Я5жм]

Не раз в те грозные, больные годы,

под шум войны, средь нищенства природы,

я перечитывал стихи Ронсара,

и волшебство полуденного дара,

игра любви, печали лёгкой тайна,

слова, рождённые как бы случайно,

законы строгие спокойной речи

пугали мир ущерба и увечий.

Как это просто всё! Как недоступно!

Любимая, дышать и то преступно...

1940


* * * [дольник 4ж]

Над Парижем грусть. Вечер долгий.

Улицу зовут «Ищу полдень».

Кругом никого. Свет не светит.

Полдень далеко, теперь вечер.

На гербе корабль. Черна гавань.

Его трюм – гроба, парус – саван.

Не сказать «прости», не заплакать.

Капитан свистит. Поднят якорь.

Девушка идёт, она ищет,

где её любовь, где кладбище.

Не кричат дрозды. Молчит память.

Идут, как слепцы, ищут камень.

Каменщик молчит, не ответит,

он один в ночи ищет ветер.

Иди, не говори, путь тот долгий, –

здесь весь Париж ищет полдень.

1940


Бабий Яр [Я4мж]

К чему слова и что перо,

когда на сердце этот камень,

когда, как каторжник ядро,

я волочу чужую память?

Я жил когда-то в городах,

и были мне живые милы,

теперь на тусклых пустырях

я должен разрывать могилы,

теперь мне каждый яр знаком,

и каждый яр теперь мне дом.

Я этой женщины любимой

когда-то руки целовал,

хотя, когда я был с живыми,

я этой женщины не знал.

Моё дитя! Мои румяна!

Моя несметная родня!

Я слышу, как из каждой ямы

вы окликаете меня.

Мы понатужимся и встанем,

костями застучим – туда,

где дышат хлебом и духами

ещё живые города.

Задуйте свет. Спустите флаги.

Мы к вам пришли. Не мы – овраги.

1944


* * * [Я4дм]

Я смутно жил и неуверенно,

и говорил я о другом,

но помню я большое дерево,

чернильное на голубом,

и помню милую мне женщину,

не знаю, мало ль было сил,

но суеверно и застенчиво

я руку взял и отпустил.

И всё давным-давно потеряно,

и даже нет следа обид,

и только где-то то же дерево

ещё по-прежнему стоит.

1945


* * * [Аф3жм]

«Во Францию два гренадёра...»

Я их, если встречу, верну.

Зачем только чёрт меня дёрнул

влюбиться в чужую страну?

Уж нет гренадёров в помине,

И песни другие в ходу,

и я не француз на чужбине, –

от этой земли не уйду.

Мне всё здесь знакомо до дрожи,

я к каждой тропинке привык,

и всех языков мне дороже

с младенчества внятный язык.

Но вдруг замолкают все споры,

и я – это только в бреду, –

как два усача гренадёра,

на запад далёкий бреду,

и всё, что знавал я когда-то,

встаёт, будто было вчера,

и красное солнце заката

не хочет уйти до утра.

1947


Верность [>Д3мж]

Жизнь широка и пестра.

Вера – очки и шоры,

вера двигает горы,

я – человек, не гора.

Вера мне не сестра.

Видел я камень серый,

стёртый трепетом губ.

Мёртвого будит вера.

Я – человек, не труп.

Видел, как люди слепли,

видел, как жили в пекле,

видел – билась земля.

Видел я небо в пепле.

Вере не верю я.

Скверно? Скажи, что скверно.

Верно? Скажи, что верно.

Не похвальбе, не мольбе,

верю тебе лишь, Верность,

веку, людям, судьбе.

Если терпеть без сказки,

спросят – прямо ответь,

если к столбу, без повязки, –

верность умеет смотреть.

1958


Да разве могут дети юга [Я4жм]

Да разве могут дети юга,

где розы блещут в декабре,

где не разыщешь слова «вьюга»

ни в памяти, ни в словаре,

да разве там, где небо сине

и не слиняет ни на час,

где испокон веков поныне

всё то же лето тешит глаз,

да разве им хоть так, хоть вкратце,

хоть на минуту, хоть во сне,

хоть ненароком догадаться,

что значит думать о весне,

что значит в мартовские стужи,

когда отчаянье берёт,

всё ждать и ждать, как неуклюже

зашевелится грузный лёд.

А мы такие зимы знали,

вжились в такие холода,

что даже не было печали,

но только гордость и беда.

И в крепкой, ледяной обиде,

сухой пургой ослеплены,

мы видели, уже не видя,

глаза зелёные весны.

1958


* * * [Я5жж]

Про первую любовь писали много, –

кому не лестно походить на Бога,

создать свой мир, открыть в привычной глине

черты ещё не найденной богини?

Но цену глине знает только мастер –

в вечерний час, в осеннее ненастье,

когда всё прожито и всё известно,

когда сверчку его знакомо место,

когда цветов повторное цветенье

рождает суеверное волненье,

когда уж дело не в стихе, не в слове,

когда всё позади, а счастье внове.

1958


* * * [Я3дд]

Морили прежде в розницу,

но развивались знания.

Мы, может, очень поздние,

а, может, слишком ранние.

Сидел писец в Освенциме,

считал не хуже робота –

от матерей с младенцами

волос на сколько добыто.

Уж сожжены все родичи,

канаты все проверены,

и вдруг пустая лодочка

оторвалась от берега,

без виз, да и без физики,

пренебрегая воздухом,

она к тому приблизилась,

что называла звёздами.

Когда была искомая

и был искомый около,

когда ещё весомая

ему дарила локоны.

Одна звезда мне нравится.

Давно такое видано,

она и не красавица,

но очень безобидная.

Там не снуёт история,

там мысль ещё не роздана,

и видят инфузории

то, что зовем мы звёздами.

Лети, моя любимая!

Так вот оно, бессмертие, –

не высчитать, не вымолвить,

само собою вертится.

1964-1966




Похожие:

Илья Григорьевич Эренбург iconМетаистория Второй мировой войны и преломление ее в русской литературе
Продолжение войны: лето 1942-1943-1944 годы. Начало литературной пропаганды [Илья Эренбург]
Илья Григорьевич Эренбург iconСтарейшина аула, в смушковой шапке и пиджаке. Омоновец
«Война сложна, темна и густа, как непроходимый лес. Она не похожа на ее описания, она и проще, и сложнее. Ее чувствуют, но не всегда...
Илья Григорьевич Эренбург iconУденко василий Григорьевич
Руденко василий Григорьевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В конце 1970-х годов возглавлял экипаж траулера «Медногорск»,...
Илья Григорьевич Эренбург iconКоткин михаил Григорьевич
...
Илья Григорьевич Эренбург iconШеметев иван Григорьевич
Шеметев иван Григорьевич, капитан на судах Мурманской опергруппы Беломорской базы гослова. Умер в Беломорске 20. 09. 1988 года на...
Илья Григорьевич Эренбург iconБелов николай Григорьевич
Белов николай Григорьевич, в 1980 году возглавил экипаж буксира «Уран» портофлота Мурманского морского рыбного порта. Судоводитель...
Илья Григорьевич Эренбург iconЛотников сергей Григорьевич
Плотников сергей Григорьевич, капитан-про­мысловик Мурманского тралового флота. В 1960-х годах руководил экипажами траулеров «Украина»,...
Илья Григорьевич Эренбург iconГладков федор Григорьевич
Гладков федор Григорьевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-е годы руководил экипажами траулеров «Галич», «Челябинск»,...
Илья Григорьевич Эренбург iconДементьев кузьма Григорьевич
Дементьев кузьма Григорьевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. С конца 1959 года руководил экипажами траулеров «Комсомолец»,...
Илья Григорьевич Эренбург iconКузнецов николай Григорьевич
Кузнецов николай Григорьевич, капитан сейнера «Полуночник» Мурманрыбпрома. В середине 1960-х годов работал в паре с сейнером «Тайфун»,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов