Георгий Владимирович Иванов icon

Георгий Владимирович Иванов



НазваниеГеоргий Владимирович Иванов
Дата конвертации02.09.2012
Размер303.54 Kb.
ТипДокументы

Георгий Владимирович Иванов

(29 октября 1894, Студёнки Ковенской губ. – 26 августа 1958, Йер-ле-Пальмье)

80 стих.

* * * [Я5жм]

Я не любим никем! Пустая осень!

Нагие ветки средь лимонной мглы.

А за киотом дряхлые колосья

висят пропылены и тяжелы.

Я ненавижу полумглу сырую

осенних чувств и бред гоню, как сон.

Я щёточкою ногти полирую

и слушаю старинный полифон.

Фальшивит нежно музыка глухая

о счастии несбыточных людей

у озера, где, вод не колыхая,

скользят стада бездушных лебедей.

<1914>


* * * [Я5жм]

Как древняя ликующая слава,

плывут и пламенеют облака,

и ангел с крепости Петра и Павла

глядит сквозь них – в грядущие века.

Но ясен взор – и неизвестно, что там –

какие сны, закаты, города –

на смену этим блёклым позолотам –

какая ночь настанет навсегда!

<1915>


* * * [Х5жм]

Никакого мне не нужно рая,

никакая не страшна гроза –

волосы твои перебирая,

всё глядел бы в милые глаза.

Как в источник ясный, над которым

путник, наклонившийся страдой,

видит с облаками и простором

небо, отражённое водой.

<1916>

* * * [Я4м]

Весёлый ветер гонит лёд,

а ночь весенняя – бледна,

всю ночь стоять бы напролёт

у озарённого окна.

Глядеть на волны и гранит

и слышать этот смутный гром,

и видеть небо, что сквозит

то синевой, то серебром.

О сердце, бейся волнам в лад,

тревогой вешнею гори...

Луны серебряный закат

сменяют отблески зари.

Летят и тают тени птиц

за крепость – в сумрак заревой,

и всё светлее тонкий шпиц

над дымно-розовой Невой.

<1916>


* * * [Ан3жм]

Снег уже пожелтел и обтаял,

обвалились ледяшки с крыльца.

Мне всё кажется, что скоротаю

здесь нехитрую жизнь до конца.

В этом старом помещичьем доме,

где скрипит под ногами паркет,

где все вещи застыли в истоме

одинаковых медленных лет.

В сердце милые тени воскресли,

вспоминаю былые года, –

так приятно в вольтеровском кресле

о былом повздыхать иногда

и, в окно тихим вечером глядя,

видеть лёгкие сны наяву,

не смущаясь сознанью, что ради

мимолётной тоски – я живу.

<1916>


* * * [>4ж]

Мы скучали зимой, влюблялись весною,

играли в теннис мы жарким летом...


Теперь летим под медной луною,

и осень правит кабриолетом.

Уже позолота на вялых злаках,

а наша цель далека, близка ли?

Уже охотники в красных фраках

с весёлыми гончими – проскакали...

Стало дышать трудней и слаще...

Скоро, о скоро падёшь бездыханным

под звуки рогов в дубовой чаще

на вереск болотный – днём туманным!

<1916>

* * * [> 4~3ж+]

Нищие, слепцы и калеки

переходят горы и реки,

распевают песни про Алексия,

а кругом широкая Россия.

Солнце поднимается над Москвою,

солнце садится за Волгой,

над татарской Казанью месяц,

словно пленной турчанкой вышит.

И летят исправничьи тройки,

день и ночь грохочут заводы,

из Сибири доходят вести,

что Второе Пришествие близко.

Кто гадает, кто верит, кто не верит,

солнце всходит и заходит...

Вот осилим страдное лето,

ясной осенью видно будет.

<1917>


* * * [Я5жм]

Глядит печаль огромными глазами

на золото осенних тополей,

на первый треугольник журавлей,

и взмахивает слабыми крылами.

Малиновка моя, не улетай,

зачем тебе Алжир, зачем Китай?

1920


* * * [Я5жжжм, нерифм.]

Из белого олонецкого камня,

рукою кустаря трудолюбивой

высокого и ясного искусства

нам явлены простые образцы.

И я гляжу на них в тревоге смутной,

как, может быть, грядущий математик,

в ребячестве ещё не зная чисел,

в учебник геометрии глядит.

Я разлюбил созданья живописцев,

и музыка мне стала тяжким шумом,

и сон мои одолевает веки,

когда я слушаю стихи друзей.

Но с каждым днём сильней душа томится

об острове зелёном Валааме,

о церкви из олонецкого камня,

о ветре, соснах и волне морской.

<1922>


* * * [Я5жм]

Так тихо гаснул этот день. Едва

блеснула медью чешуя канала.

Сухая, пожелтевшая листва

предсмертным шорохом затрепетала.

Мы плыли в узкой лодке по волнам,

нам было грустно, как всегда влюблённым,

и этот бледно-синий вечер нам

казался существом одушевлённым.

Как будто говорил он: я не жду

ни счастия, ни солнечного света –

на этот бледный лоб немного льду,

немного жалости на сердце это.

<1923>


* * * [Я5мж]

Январский день. На берегу Невы

несётся ветер, разрушеньем вея.

Где Олечка Судейкина, увы!

Ахматова, Паллада, Саломея?

Все, кто блистал в тринадцатом году –

лишь призраки на петербургском льду.

Вновь соловьи засвищут в тополях,

и на закате, в Павловске иль Царском,

пройдет другая дама в соболях,

другой влюблённый в ментике гусарском…

<Но Всеволода Князева они

Не вспомнят в дорогой ему тени>1.

<1923>


* * * [Я4м, перебои]

Это качается сосна

и убаюкивает слух.

Это последняя весна

рассеивает первый пух.

Я жил, и стало грустно мне

вдруг, неизвестно отчего.

Мне стало страшно в тишине

биенья сердца моего.

1923


* * * [Ан4ммжж]

Над розовым морем вставала луна,

во льду зеленела бутылка вина,

и томно кружились влюблённые пары

под жалобный рокот гавайской гитары.

– Послушай. О, как это было давно,

такое же море и то же вино.

Мне кажется, будто и музыка та же,

послушай, послушай, – мне кажется даже...

– Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой,

мы жили тогда на планете другой,

и слишком устали, и слишком мы стары

для этого вальса и этой гитары.

<1925>

* * * [Я4~5~6жм]

В тринадцатом году, ещё не понимая,

что будет с нами, что нас ждёт –

шампанского бокалы подымая,

мы весело встречали – Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,

проходят годы – их не замечаем мы...

Но этот воздух смерти и свободы

и розы, и вино, и холод той зимы

никто не позабыл, о, я уверен…

Должно быть, сквозь свинцовый мрак,

на мир, что навсегда потерян,

глаза умерших смотрят так.

<1926>


* * * [Аф4ж]

Как лёд, наше бедное счастье растает,

растает, как лёд, словно камень утонет.

Держи, если можешь – оно улетает,

оно улетит, и никто не догонит.

<1926>


* * * [Х5жмж/Х4м]

Грустно, друг. Всё слаще, всё нежнее

ветер с моря. Слабый звёздный свет.

Грустно, друг. И тем ещё грустнее,

что надежды больше нет.

Это уж не романтизм. Какая

там Шотландия! Взгляни: горит

между чёрных лип звезда большая

и о смерти говорит.

Пахнет розами. Спокойной ночи.

Ветер с моря, руки на груди.

И в последний раз, в пустые очи

звёзд бессмертных – погляди.

<1926>


* * * [Я5мж]

Я не хочу быть куклой восковой,

добычей плесени, червей и тленья,

я не хочу могильною травой

из мрака пробиваться сквозь каменья.

Над белым кладбищем сирень цветёт,

над белым кладбищем заря застыла,

и я не вздрогну, если скажут: “Вот

Георгия Иванова могила...”

И если ты – о нет, я не хочу –

придёшь сюда, ты принесёшь мне розы,

ты будешь плакать – я не отличу

от ветра и дождя слова и слёзы.

<1926>


* * * [Я5ж]

Забудут и отчаянье, и нежность,

забудут и блаженство, и измену, –

всё скроет равнодушная небрежность

других людей, пришедших нам на смену.

Жасмин в цвету. Забытая могила...

Сухой венок на ветре будет биться,

и небеса сиять: всё это было,

и это никогда не повторится!

<1926>

* * * [Ан2дм]

Синеватое облако

(холодок у виска).

Синеватое облако

и ещё облака...

И старинная яблоня

(может быть, подождать?)

простодушная яблоня

зацветает опять.

Всё какое-то русское –

(улыбнись и нажми!)

это облако узкое,

словно лодка с детьми.

И особенно синяя

(с первым боем часов...)

безнадёжная линия

бесконечных лесов.

<1927>


* * * [Х6м/Х3м|Х3м; Я3м, перебои]

Не было измены. Только тишина.

Вечная любовь, вечная весна.

Только колыханье синеватых бус,

только поцелуя солоноватый вкус.

И шумело только о любви моей

голубое море, словно соловей.

Глубокое море у этих детских ног,

и не было измены – видит Бог.

Только грусть и нежность, нежность вся до дна,

вечная любовь, вечная весна!

1927


* * * [Ан4ж/Ан3м]

Как в Грецию Байрон, о, без сожаленья,

сквозь звёзды, и розы, и тьму,

на голос бессмысленно-сладкого пенья...

– И ты не поможешь ему.

Сквозь звёзды, которые снятся влюблённым,

и небо, где нет ничего,

в холодную полночь – платком надушённым...

– И ты не удержишь его.

На голос бессмысленно-сладкого пенья,

как Байрон за бледным огнём,

сквозь полночь и розы, о, без сожаленья...

– И ты позабудешь о нём.

1927


* * * [дольник 3~4м]

Чёрная кровь из открытых жил,

и ангел, как птица, крылья сложил...

Это было на слабом весеннем льду

в девятьсот двадцатом году.

Дай мне руку, иначе я упаду –

так скользко на этом льду.

Над широкой Невой догорал закат,

цепенели дворцы, чернели мосты –

это было тысячу лет назад,

так давно, что забыла ты.

<1928>


* * * [Д3дм]

Медленно и неуверенно

месяц встаёт над землёй.

Чёрные ветки качаются,

пахнет весной и травой.

И отражается в озере

и холодеет на дне

небо слегка декадентское

в бледно-зелёном огне.

Всё в этом мире по-прежнему.

Месяц встаёт, как вставал,

Пушкин именье закладывал

или жену ревновал.

И ничего не исправила,

не помогла ничему

смутная, чудная музыка,

слышная только ему.

<1928>


* * * [>Аф4м~Аф4м~Аф5м]

Все розы, которые в мире цвели,

и все соловьи, и все журавли,

и в чёрном гробу восковая рука,

и все паруса, и все облака,

и все корабли, и все имена,

и эта забытая Богом страна!

Так чёрные ангелы медленно падали в мрак,

так чёрною тенью Титаник клонился ко дну,

так сердце твоё оборвётся когда-нибудь – так

сквозь розы и ночь, снега и весну...

<1928>


* * * [Ан3м]

Это только бессмысленный рай,

только песен растерянный лад –

задыхайся, душа, и сгорай,

как закатные розы горят.

Задыхайся от нежных утрат

и сгорай от блаженных обид –

это только сияющий ад,

золотые сады Гесперид.

Это – над ледяною водой –

это – сквозь холодеющий мрак –

синей розой, печальной звездой

погибающий светит маяк.

<1930>


* * * [Аф3жм]

Закроешь глаза на мгновенье

и вместе с прохладой вдохнёшь

какое-то дальнее пенье,

какую-то смутную дрожь.

И нет ни России, ни мира,

и нет ни любви, ни обид –

по синему царству эфира

свободное сердце летит.

<1930>


* * * [Ан5жм; >Ан5, Д6ж]

Утро было как утро. Нам было довольно приятно.

Чашки чёрного кофе были лилово-черны,

скатерть ярко бела и на скатерти рюмки и пятна.

Утро было как утро. Конечно, мы были пьяны.

Англичане с соседнего столика что-то мычали –

что-то о испытаньях великой союзной страны.

Кто-то сел за рояль, и запел, и кого-то качали...

Утро было как утро – розы дождливой весны

плыли в широком окне, ледяном океане печали.

<1930>

* * * [Я2~4м; Я2м+]

Когда-нибудь и где-нибудь,

не всё ли равно?

Но розы упадут на грудь,

звезда блеснёт в окно

когда-нибудь...

Летит зелёная звезда

сквозь тишину.

Летит зелёная звезда,

как ласточка к окну –

в счастливый дом.

И чьё-то сердце навсегда

остановилось в нём.

<1930>


* * * [Х4м]

Перед тем как умереть,

надо же глаза закрыть.

Перед тем как замолчать,

надо же поговорить.

Звёзды разбивают лёд,

призраки встают со дна –

слишком быстро настаёт

слишком нежная весна.

И касаясь торжества,

превращаясь в торжество,

рассыпаются слова

и не значат ничего.

1930


* * * [Х4ж]

Увяданьем еле тронут

мир печальный и прекрасный,

паруса плывут и тонут,

голоса зовут и гаснут.

Как звезда – фонарь качает,

без следа – в туман разлуки,

навсегда? – не отвечает,

лишь протягивает руки

ближе к снегу, к белой пене,

ближе к звёздам, ближе к дому...

...И растут ночные тени,

и скользят ночные тени

по лицу уже чужому.

1930


* * * [Аф4д/Аф2д]

Россия, Россия “рабоче-крестьянская” –

и как не отчаяться! –

едва началось твоё счастье цыганское

и вот уж кончается.

Деревни голодные, степи бесплодные...

И лёд твой не тронется –

едва поднялось твоё солнце холодное

и вот уже клонится.

1930


* * * [Х4мж]

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только жёлтая заря,

только звёзды ледяные,

только миллионы лет.

Хорошо – что никого,

хорошо – что ничего,

так черно и так мертво,

что мертвее быть не может

и чернее не бывать,

что никто нам не поможет

и не надо помогать.

1930


* * * [Х4жм]

Холодно бродить по свету,

холодней лежать в гробу.

Помни это, помни это,

не кляни свою судьбу.

Ты ещё читаешь Блока,

ты ещё глядишь в окно,

ты ещё не знаешь срока –

всё неясно, всё жестоко,

всё навек обречено.

И, конечно, жизнь прекрасна,

и, конечно, смерть страшна,

отвратительна, ужасна,

но всему одна цена.

Помни это, помни это –

каплю жизни, каплю света...

“Донна Анна! Нет ответа.

Анна, Анна! Тишина”.

1930


* * * [Х4дм]

Над закатами и розами –

остальное всё равно –

над торжественными звёздами

наше счастье зажжено.

Счастье мучить или мучиться,

ревновать и забывать.

Счастье, нам от Бога данное,

счастье наше долгожданное,

и другому не бывать.

Всё другое только музыка,

отраженье, колдовство –

или синее, холодное,

бесконечное, бесплодное

мировое торжество.

1930


* * * [Аф4д]

Я слышу – история и человечество,

я слышу – изгнание или отечество.

Я в книгах читаю – добро, лицемерие,

надежда, отчаянье, вера, неверие.

И вижу огромное, страшное, нежное,

насквозь ледяное, навек безнадежное.

И вижу беспамятство или мучение,

где всё, навсегда, потеряло значение.

И вижу, вне времени и расстояния, –

над бедной землёй неземное сияние.

1930


* * * [Х4жм]

Тёплый ветер веет с юга,

умирает человек.

Это вьюга, это вьюга,

это вьюга крутит снег.

“Пожалей меня, подруга,

так ужасно умирать!”

Только ветер веет с юга,

да и слов не разобрать.

– Тот блажен, кто умирает,

тот блажен, кто обречён,

в миг, когда он всё теряет,

всё приобретает он.

“Пожалей меня, подруга!”

И уже ни капли сил.

Тёплый ветер веет с юга,

с белых камней и могил.

Заметает быстро вьюга

всё, что в мире ты любил.

1930


* * * [Д3дм]

В сумраке счастья неверного

смутно горит торжество.

Нет ничего достоверного

в синем сиянье его.

В пропасти холода нежного

нет ничего неизбежного,

вечного нет ничего.

Сердце твоё опечалили

небо, весна и вода.

Лёгкие тучи растаяли,

лёгкая встала звезда.

Лёгкие лодки отчалили

в синюю даль навсегда.

1930

* * * [Ан3жм]

Это звон бубенцов издалёка,

это тройки широкий разбег,

это чёрная музыка Блока

на сияющий падает снег.

...За пределами жизни и мира,

в пропастях ледяного эфира

всё равно не расстанусь с тобой!

И Россия, как белая лира

над засыпанной снегом судьбой.

1930


* * * [Х4~5мж]

Глядя на огонь или дремля

в опьяненье полусонном –

слышишь, как летит земля

с бесконечным, лёгким звоном.

Слышишь, как растёт трава,

как жаз-банд гремит в Париже –

и мутнеющая голова

опускается всё ниже.

Так и надо. Голову на грудь

под блаженный шорох моря или сада.

Так и надо – навсегда уснуть,

больше ничего не надо.

<1931>


* * * [Д3жм, перебои]

Начало небо меняться,

медленно месяц проплыл,

словно быстрее подняться

у него не было сил.

И розоватые звёзды

на розоватой дали

сквозь розовеющий воздух

ярче блеснуть не могли.

И погасить их не смела

и не могла им помочь,

только тревожно шумела

чёрными ветками ночь.

<1931>


* * * [Аф3жм]

Балтийское море дымилось

и словно рвалось на закат,

балтийское солнце садилось

за синий и дальний Кронштадт.

И так широко освещало

тревожное море в дыму,

как будто ещё обещало

какое-то счастье ему.

<1931>


* * * [Х4жм]

Это только синий ладан,

это только сон во сне,

звёзды над пустынным садом,

розы на твоём окне.

Это то, что в мире этом

называется весной,

тишиной, прохладным светом

над прохладной глубиной.

Взмахи чёрных вёсел шире,

чище сумрак голубой –

это то, что в этом мире

называется судьбой.

<1931>, 1937


* * * [Я5м]

Россия счастие. Россия свет.

А может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,

и Пушкин на снегу не умирал,

и нет ни Петербурга, ни Кремля –

одни снега, снега, поля, поля...

Снега, снега, снега... А ночь долга,

и не растают никогда снега.

Снега, снега, снега... А ночь темна,

и никогда не кончится она.

Россия тишина. Россия прах.

А может быть, Россия – только страх.

Верёвка, пуля, ледяная тьма

и музыка, сводящая с ума.

Верёвка, пуля, каторжный рассвет,

над тем, чему названья в мире нет.

<1931>


* * * [Ан3жм]

Я люблю эти снежные горы

на краю мировой пустоты.

Я люблю эти синие взоры,

где, как свет, отражаешься ты.

Но в бессмысленной этой отчизне

я понять ничего не могу.

Только призраки молят о жизни,

только розы цветут на снегу,

только линия вьётся кривая,

торжествуя над снежно-прямой,

и шумит чепуха мировая,

ударяясь в гранит мировой.

<1932>


* * * [Аф3жм]

Был замысел странно-порочен,

и всё-таки жизнь подняла

в тумане – туманные очи

и два лебединых крыла.

И всё-таки тени качнулись,

пока догорала свеча.

И всё-таки струны рванулись,

бессмысленным счастьем звуча...

<1934>


* * * [Д4дмд/Д2м]

Звёзды синеют. Деревья качаются.

Вечер как вечер. Зима как зима.

Всё прощено. Ничего не прощается.

Музыка. Тьма.

Все мы герои и все мы изменники,

всем одинаково верим словам.

Что ж, дорогие мои современники,

весело вам?

<1934>


* * * [Х4~Х5~Х6жм]

Только звёзды. Только синий воздух,

синий, вечный, ледяной.

Синий, грозный, сине-звёздный

над тобой и надо мной.

Тише, тише. За полярным кругом

спят, не разнимая рук,

с верным другом, с неразлучным другом,

с мёртвым другом мёртвый друг.

Им спокойно вместе, им блаженно рядом...

Тише, тише. Не дыши.

Это только звёзды над пустынным садом,

только синий свет твоей души.

<1937>


* * * [Аф4м; Аф2м|Аф2м fin]

Он спал, и Офелия снилась ему

в болотных огнях, в подвенечном дыму.

Она музыкальной спиралью плыла,

как сон, отражали её зеркала,

как нимб, окружали её светляки,

как лес, вырастали за ней васильки...

...Как просто страдать! Можно душу отдать

и всё-таки сна не уметь передать.

И зная, что гибель стоит за плечом,

грустить ни о ком, мечтать ни о чём...

<1946>


* * * [Д4ж]

Всё неизменно и всё изменилось

в утреннем холоде странной свободы.

Долгие годы мне многое снилось,

вот я проснулся – и где эти годы!

Вот я иду по осеннему полю,

всё как всегда, и другое, чем прежде:

точно меня отпустили на волю

и отказали в последней надежде.

<1947>


* * * [Д3~Д4м]

Холодно. В сумерках этой страны

гибнут друзья, торжествуют враги.

Снятся мне в небе пустом

белые звёзды над чёрным крестом.

И не слышны голоса и шаги,

или почти не слышны.

Синие сумерки этой страны...

всюду, куда ни посмотришь – снега.

Жизнь положив на весы,

вижу, что жизнь мне не так дорога.

И не страшны мне ночные часы,

или почти не страшны...

<1947>


* * * [Я4жм]

А люди? Ну на что мне люди?

Идет мужик, ведет быка.

Сидит торговка: ноги, груди,

Платочек, круглые бока.

Природа? Вот она природа —

То дождь и холод, то жара.

Тоска в любое время года,

Как дребезжанье комара.

Конечно, есть и развлеченья:

Страх бедности, любви мученья,

Искусства сладкий леденец,

Самоубийство, наконец.

<1947>


* * * [Я4жм]

<Над облаками и веками

Бессмертной музыки хвала —

Россия русскими руками

Себя спасла и мир спасла.

Сияет солнце, вьётся знамя,

И те же вещие слова:

«Ребята, не Москва ль за нами?»

Нет, много больше, чем Москва!>

Теперь тебя не уничтожат,

как тот безумный вождь мечтал.

Судьба поможет, Бог поможет,

но – русский человек устал...

Устал страдать, устал гордиться,

валя куда-то напролом.

Пора забвеньем насладиться,

а может быть – пора на слом...

...И ничему не возродиться

ни под серпом, ни под орлом!...

<1949>


* * * [Я5м]

Россия тридцать лет живёт в тюрьме,

на Соловках или на Колыме.

И лишь на Колыме и Соловках

Россия та, что будет жить в веках.

Всё остальное – планетарный ад,

проклятый Кремль, злосчастный Сталинград –

заслуживает только одного:

огня, испепелящего его.

<1949>


* * * [Х4мж]

Воскресают мертвецы,

наши деды и отцы,

пращуры и предки.

Рвутся к жизни, как птенцы

из постылой клетки.

Вымирают города,

мужики и господа,

старички и детки.

И глядит на мир звезда

сквозь сухие ветки.

<1949>


* * * [Я4ммж]

Лунатик в пустоту глядит,

сиянье им руководит,

чернеет гибель снизу.

И даже угадать нельзя,

куда он движется, скользя

по лунному карнизу.

Расстреливают палачи

невинных в мировой ночи –

не обращай вниманья.

Гляди в холодное ничто,

в сиянье постигая то,

что выше пониманья.

<1949>


* * * [Ан3ж]

Летний вечер прозрачный и грузный.

Встала радуга коркой арбузной,

вьётся птица – крылатый булыжник...

Так на небо глядел передвижник,

оптимист и искусства подвижник.

Он был прав. Мы с тобою не правы.

Берегись декадентской отравы:

“райских звёзд”, искажённого света,

упоенья сомнительной славы,

неизбежной расплаты за это.

<1950>


1 [Х5жм]

Я не стал не лучше и не хуже.

Под ногами тот же прах земной,

только расстоянье стало уже

между вечной музыкой и мной.

Жду, когда исчезнет расстоянье,

жду, когда исчезнут все слова,

и душа провалится в сиянье

катастрофы или торжества.

2

Что ж, поэтом долго ли родиться...

Вот сумей поэтом умереть!

Собственным позором насладиться,

в собственной бессмыслице сгореть!

Разрушая, снова начиная,

всё автоматически губя

в доказательство, что жизнь иная

так же безнадёжна, как земная,

так же недоступна для тебя.

<1950>


* * * [Я5мж]

1

Друг друга отражают зеркала,

взаимно искажая отраженья.

Я верю не в непобедимость зла,

а только в неизбежность пораженья,

не в музыку, что жизнь мою сожгла,

а в пепел, что остался от сожженья.

2

Игра судьбы, игра добра и зла.

Игра ума, игра воображенья.

“Друг друга отражают зеркала,

взаимно искажая отраженья...”

Мне говорят: “Ты выиграл игру!”

Мне всё равно, я больше не играю.

Допустим, как поэт я не умру,

зато как человек я умираю.

<1950-1951>


* * * [Я5~Я6мж]

Мелодия становится цветком,

он распускается и осыпается,

он делается ветром и песком,

летящим на огонь весенним мотыльком,

ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет,

и перевоплощается мелодия

в тяжёлый взгляд, в сиянье эполет,

в рейтузы, в ментик, в “Ваше благородие”,

в корнета гвардии – о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.

– Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,

серебряными шпорами звеня.

<1951>


* * * [Аф3жм; >Аф3ж]

Эмалевый крестик в петлице

и серой тужурки сукно...

Какие прекрасные лица

и как это было давно.

Какие прекрасные лица

и как безнадёжно бледны –

наследник, императрица,

четыре великих княжны...

<1951>


* * * [Х4жм]

Я хотел бы улыбнуться,

отдохнуть, домой вернуться...

Я хотел бы так немного,

то, что есть почти у всех,

но что мне просить у Бога

и бессмыслица, и грех.

<1951>


* * * [Ан3жм]

В Петербурге мы сойдемся снова,

словно солнце мы похоронили в нём.

^ О. Мандельштам

Четверть века прошло за границей

и надеяться стало смешным.

Лучезарное небо над Ниццей

навсегда стало небом родным.

Тишина благодатного юга,

шорох волн, золотое вино...

Но поёт петербургская вьюга

в занесённое снегом окно,

что пророчество мёртвого друга

обязательно сбыться должно.

<1951>


* * * [Я5м]

Торжественно кончается весна,

и розы, как в эдеме, расцвели.

Над океаном блеск и тишина,

и в блеске – паруса и корабли...

...Узнает ли когда-нибудь она,

моя невероятная страна,

что было солью каторжной земли?

А впрочем, соли всюду грош цена,

просыпали – метёлкой подмели.

<1952>


* * * [Аф3жм]

Мне больше не страшно. Мне томно.

Я медленно в пропасть лечу

и вашей России не помню

и помнить её не хочу.

И не отзываются дрожью

банальной и сладкой тоски

поля с колосящейся рожью,

берёзки, дымки, огоньки...

<1952>


* * * [Ан3м]

Я люблю безнадежный покой,

В октябре - хризантемы в цвету.

Огоньки за туманной рекой,

Догоревшей зари нищету...

Тишину безымянных могил,

Все банальности "Песен без слов",

То, что Анненский жадно любил,

То, чего не терпел Гумилев.

<1954>


* * * [Х4жжм]

И.О.

...Мне всегда открывается та же

Залитая чернилом страница...
^

И. Анненский


Может быть, умру я в Ницце,

Может быть, умру в Париже,

Может быть, в моей стране.

Для чего же о странице

Неизбежной, черно-рыжей

Постоянно думать мне!

В голубом дыханье моря,

В ледяных стаканах пива

(Тех, что мы сейчас допьем) —

Пена счастья — волны горя,

Над могилами крапива,

Штора на окне твоем.

Вот ее колышет воздух

И из комнаты уносит

Наше зыбкое тепло,

То, что растворится в звёздах,

То, о чем никто не спросит,

То, что было и прошло.

<1954>


* * * [Я5ж]

Полутона рябины и малины,

в Шотландии рассыпанные втуне

в меланхоличном имени Алины,

в голубоватом золоте латуни.

Сияет жизнь улыбкой изумлённой,

растит сады, расстреливает пленных,

и входит гость в Коринф многоколонный,

чтоб изнемочь в объятьях вожделенных!

В упряжке скифской трепетные лани –

мелодия, элегия, эвлега...

Скрипящая в трансцендентальном плане,

несмазанная катится телега.

На Грузию ложится тьма ночная.

В Афинах полночь. В Петербурге грозы.

...И лучше умереть, не вспоминая,

как хороши, как свежи были розы.

<1955>


* * * [Х4жм]

Паспорт мой сгорел когда-то

в буреломе русских бед.

Он теперь дымок заката,

шорох леса, лунный свет.

Он давно в помойной яме

мирового горя сгнил,

и теперь скользит с ручьями

в полноводный, вечный Нил.

Для непомнящих Иванов,

не имеющих родства,

всё равно, какой Иванов,

безразлично – трын-трава.

. . . . . . . . . . . . .

Красный флаг или трёхцветный?

Божья воля или рок?

Не ответит безответный

предрассветный ветерок.

<1955>


* * * [Х5жм]

Слава, императорские троны,

все о них грустящие тайком –

задаётесь вы на макароны,

говоря вульгарным языком.

Что мечтать-то? Отшумели годы,

сны исчезли, сгнили мертвецы.

Но, пожалуй, рыцари свободы,

те ещё отчаянней глупцы:

снится им – из пустоты вселенской

заново (и сладко на душе)

выгарцует эдакий Керенский

на кобыле из папье-маше.

Чтобы снова головы бараньи

ожидали бы наверняка

в новом учредительном собранье

плети нового Железняка.

1955


* * * [Я4жм]

Так, занимаясь пустяками –

покупками или бритьём –

своими слабыми руками

мы чудный мир воссоздаём.

И поднимаясь облаками

ввысь – к небожителям на пир –

своими слабыми руками

мы разрушаем этот мир.

Туманные проходят годы,

и вперемежку дышим мы

то затхлым воздухом свободы,

то вольным холодом тюрьмы.

И принимаем вперемежку, –

с надменностью встречая их, –

то восхищенье, то насмешку

от современников своих.

<1956>


* * * [Х6мм]
^

Роману Гулю


Нет в России даже дорогих могил,

Может быть, и были — только я забыл.

Нету Петербурга, Киева, Москвы —

Может быть, и были, да забыл, увы.

Ни границ не знаю, ни морей, ни рек.

Знаю — там остался русский человек.

Русский он по сердцу, русский по уму,

Если я с ним встречусь, я его пойму.

Сразу, с полуслова… И тогда начну

Различать в тумане и его страну.

<1956>

* * * [Х4жм]

Как обидно – чудным даром,

Божьим даром обладать,

зная, что растратишь даром

золотую благодать.

И не только зря растратишь,

жемчуг свиньям раздаря,

но ещё к нему доплатишь

жизнь, погубленную зря.

<1957>


* * * [Я4дм]

Свободен путь под Фермопилами

на все четыре стороны.

И Греция цветёт могилами,

как будто не было войны.

А мы – Леонтьева и Тютчева

сумбурные ученики –

мы никогда не знали лучшего,

чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,

и нам потворствует весна,

пройдя меж трезвыми и пьяными,

она садится у окна.

“Дыша духами и туманами,

она садится у окна”.

Ей за морями-океанами

видна блаженная страна:

стоят рождественские ёлочки,

скрывая снежную тюрьму.

И голубые комсомолочки,

визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,

с одной – стихи, с другой – жених...

...И Леонид под Фермопилами,

конечно, умер и за них.

<1957>


* * * [Х5дж~м]

Уплывают маленькие ялики

в золотой междупланетный омут.

Вот уже растаял самый маленький,

а за ним и остальные тонут.

На последней самой утлой лодочке

мы с тобой качаемся вдвоём:

припасли, дружок, немного водочки,

вот теперь её и разопьём...

<1957>


* * * [Х3жм]

Голубая речка,

зябкая волна.

Времени утечка

явственно слышна.

Голубая речка

предлагает мне

тёплое местечко

на холодном дне.

<1957>

* * * [Ан3~Ан4м]

И.О.

Как туман на рассвете – чужая душа.

И прохожий в неё заглянул не спеша,

улыбнулся и дальше пошёл...

Было утро какого-то летнего дня.

Солнце встало, шиповник расцвёл

для людей, для тебя, для меня...

Можно вспомнить о Боге и Бога забыть,

можно душу свою навсегда погубить,

или душу навеки спасти –

Оттого, что шиповнику время цвести,

и цветущая ветка качнулась в саду,

где сейчас я с тобою иду.

<1957>

* * * [Аф4ж; >Аф4ж]

Упал крестоносец средь копий и дыма,

упал, не увидев Иерусалима.

У сердца прижата стальная перчатка,

и на ухо шепчет ему лихорадка:

– Зароют, зароют в глубокую яму,

забудешь, забудешь Прекрасную Даму,

забудешь всё Божье и всё человечье...

И львиное сердце дрожит как овечье.

<1936>, 1958


* * * [Я4д~жм]

За столько лет такого маянья

по городам чужой земли

есть от чего прийти в отчаянье,

и мы в отчаянье пришли.

– В отчаянье, в приют последний,

как будто мы пришли зимой

с вечерни в церковке соседней

по снегу русскому домой.

1958


* * * [Аф4мж]

В ветвях олеандровых трель соловья.

Калитка захлопнулась с жалобным стуком.

Луна закатилась за тучи. А я

кончаю земное хожденье по мукам,

хожденье по мукам, что видел во сне –

с изгнаньем, любовью к тебе и грехами.

Но я не забыл, что обещано мне

воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами.

1958


* * * [Я4~Я5жм]

Поговори со мной ещё немного,

не засыпай до утренней зари.

Уже кончается моя дорога,

о, говори со мною, говори!

Пускай прелестных звуков столкновенье,

картавый, лёгкий голос твой

преобразят стихотворенье

последнее, написанное мной.

август 1958

1 Существует поздний вариант, не опубликованный при жизни, где строки о Князеве восстановлены, и далее добавлено:

Ни Олечки Судейкиной не вспомнят,

Ни черную ахматовскую шаль,

Ни с мебелью ампирной низких комнат —

Всего того, что нам смертельно жаль.




Похожие:

Георгий Владимирович Иванов iconЛотов георгий Владимирович
Командуя тщ-34, участвовал в военных действиях, затем корабль был зачислен в первый дивизион бригады траления Беломорской военной...
Георгий Владимирович Иванов iconВ районный суд г. Москвы
Я, Иванов В. К., являюсь сыном Иванова Козьмы Никифоровича и Ивановой Екатерины Константиновны. Кроме меня от брака Иванова К. Н....
Георгий Владимирович Иванов iconКонев владимир Владимирович
Мурманрыбпрома. В конце 1970-х годов возглавлял экипаж бмрт «Кандалакша», добивался хороших промысловых показателей. В 1980-х годах...
Георгий Владимирович Иванов iconБаланов александр Владимирович
...
Георгий Владимирович Иванов iconЛазовой георгий Павлович
...
Георгий Владимирович Иванов iconСинатор георгий Кириллович
Синатор георгий Кириллович, капитан бмрт «Персей-3» Мурманского тралового флота в середине 1970-х годов
Георгий Владимирович Иванов iconОмбровский юрий Владимирович
Домбровский юрий Владимирович, заместитель генерального директора Севрыбхолодфлота в середине 1990-х годов, заместитель управляющего...
Георгий Владимирович Иванов iconКриворученко вячеслав Владимирович
Криворученко вячеслав Владимирович, капитан траулера «Карась» Мурманского тралового флота в 1959 году
Георгий Владимирович Иванов iconИнформация об авторах Попков Юрий Владимирович
...
Георгий Владимирович Иванов iconИванов о. А
Иванов о. А., капитан на судах Севрыбхолодфлота. В 1970-х годах руководимый им экипаж плавбазы «Севрыба» успешно справлялся с плановыми...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов