Николай Алексеевич Заболоцкий icon

Николай Алексеевич Заболоцкий



НазваниеНиколай Алексеевич Заболоцкий
Дата конвертации02.09.2012
Размер207.26 Kb.
ТипДокументы

Николай Алексеевич Заболоцкий

(24 апреля 1903, Казань – 14 октября 1958, Москва)

27 стих.


Белая ночь [Я4м, ж]

Гляди: не бал, не маскарад,

здесь ночи ходят невпопад,

здесь от вина неузнаваем,

летает хохот попугаем.

Здесь возле каменных излучин

бегут любовники толпой,

один горяч, другой измучен,

а третий книзу головой.

Любовь стенает под листами,

она меняется местами,

то подойдёт, то отойдёт...

А музы любят круглый год.

Качалась Невка у перил,

вдруг барабан заговорил –

ракеты, выстроившись кругом,

вставали в очередь. Потом

они летели друг за другом,

вертя бенгальским животом.

Качали кольцами деревья,

спадали с факелов отрепья

густого дыма. А на Невке

не то сирены, не то девки,

но нет, сирены, – на заре,

все в синеватом серебре,

холодноватые, но звали

прижаться к палевым губам

и неподвижным, как медали.

Обман с мечтами пополам!

Я шёл сквозь рощу. Ночь легла

вдоль по траве, как мел бела.

Торчком кусты над нею встали

в ножнах из разноцветной стали,

и тосковали соловьи

верхом на веточке. Казалось,

они испытывали жалость,

как неспособные к любви.

А там, вдали, где жёлтый бакен

подкарауливал шутих,

на корточках привстал Елагин,

ополоснулся и затих:

он в этот раз накрыл двоих.

Вертя винтом, бежал моторчик

с музыкой томной по бортам.

К нему навстречу, рожи скорчив,

несутся лодки тут и там.

Он их толкнёт – они бежать.

Бегут, бегут, потом опять

идут, задорные, навстречу.

Он им кричит: «Я искалечу!»

Они уверены, что нет...

И всюду сумасшедший бред.

Листами сонными колышим,

он льётся в окна, липнет к крышам,

вздымает дыбом волоса...

И ночь, подобно самозванке,

открыв молочные глаза,

качается в спиртовой банке

и просится на небеса.

1926, 1958


Движение [Я4жм]

Сидит извозчик, как на троне,

из ваты сделана броня,

и борода, как на иконе,

лежит, монетами звеня.

А бедный конь руками машет,

то вытянется, как налим,

то снова восемь ног сверкают

в его блестящем животе.

1927


Ивановы [Я4жм]

Стоят чиновные деревья,

почти влезая в каждый дом.


Давно их кончено кочевье,

они в решётках, под замком.

Шумит бульваров темнота,

домами плотно заперта.

Но вот все двери растворились,

повсюду шёпот пробежал:

на службу вышли Ивановы

в своих штанах и башмаках.

Пустые гладкие трамваи

им подают свои скамейки.

Герои входят, покупают

билетов хрупкие дощечки,

сидят и держат их перед собой,

не увлекаясь быстрою ездой.

А там, где каменные стены,

и рёв гудков, и шум колёс,

стоят волшебные сирены

в клубках оранжевых волос.

Иные, дуньками одеты,

сидеть не могут взаперти.

Прищёлкивая в кастаньеты,

они идут. Куда идти,

кому нести кровавый ротик,

у чьей постели бросить ботик

и дёрнуть кнопку на груди?

Неужто некуда идти?

О мир, свинцовый идол мой,

хлещи широкими волнами

и этих девок упокой

на перекрёстке вверх ногами!

Он спит сегодня, грозный мир:

в домах спокойствие и мир.

Ужели там найти мне место,

где ждёт меня моя невеста,

где стулья выстроились в ряд,

где горка – словно Арарат –

имеет вид отменно важный,

где стол стоит и трёхэтажный

в железных латах самовар

шумит домашним генералом?

О мир, свернись одним кварталом,

одной разбитой мостовой,

одним проплёванным амбаром,

одной мышиною норой,

но будь к оружию готов:

целует девку – Иванов!

1928, 1958


Бродячие музыканты [Я4; Я3; м, ж, д]

Закинув на спину трубу,

как бремя золотое,

он шёл, в обиде на судьбу.

За ним бежали двое.

Один, сжимая скрипки тень,

горбун и шаромыжка,

скрипел и плакал целый день,

как потная подмышка.

Другой, искусник и борец,

и чемпион гитары,

огромный нёс в руках крестец

с роскошной песнею Тамары.

На том крестце семь струн железных,

и семь валов, и семь колков,

рукой построены полезной,

болтались в виде уголков.

На стогнах солнце опускалось,

неслись извозчики гурьбой,

как бы фигуры пошехонцев

на волокнистых лошадях.

И вдруг в колодце между окон

возник трубы волшебный локон,

он прянул вверх тупым жерлом

и заревел. Глухим орлом

был первый звук. Он, грохнув, пал,

за ним второй орёл предстал,

орлы в кукушек превращались,

кукушки в точки уменьшались,

и точки, горло сжав в комок,

упали в окна всех домов.

Тогда горбатик, скрипочку

приплюснув подбородком,

слепил перстом улыбочку

на личике коротком,

и, визгнув поперечиной

по маленьким струнам,

заплакал, искалеченный:

– Тилим-там-там!

Система тронулась в порядке.

Качались знаки вымысла.

И каждый слушатель украдкой

слезою чистой вымылся,

когда на подоконниках

средь музыки и грохота

легла толпа поклонников

в подштанниках и кофтах.

Но богослов житейской страсти

и чемпион гитары

подъял крестец, поправил части

и с песней нежною Тамары

уста отважно растворил.

И всё умолкло.

Звук самодержавный,

глухой, как шум Куры,

роскошный, как мечта,

пронёсся...

И в этой песне сделалась видна

Тамара на кавказском ложе.

Пред нею, полные вина,

шипели кубки дотемна

и юноши стояли тоже.

И юноши стояли,

махали руками,

и страстные дикие звуки

всю ночь раздавалися там...

– Тилим-там-там!

Певец был строен и суров.

Он пел, трудясь, среди дворов

средь выгребных высоких ям

трудился он, могуч и прям.

Вокруг него система кошек,

система окон, вёдер, дров

висела, тёмный мир размножив

на царства узкие дворов.

На что был двор? Он был трубою,

он был тоннелем в те края,

где был и я гоним судьбою,

где пропадала жизнь моя.

Где сквозь мансардное окошко

при лунном свете, вся дрожа,

в глаза мои смотрела кошка,

как дух седьмого этажа.

1928


Меркнут знаки Зодиака [Х4жм]

Меркнут знаки Зодиака

над просторами полей.

Спит животное Собака,

дремлет птица Воробей.

Толстозадые русалки

улетают прямо в небо,

руки крепкие, как палки,

груди круглые, как репа.

Ведьма, сев на треугольник,

превращается в дымок.

С лешачихами покойник

стройно пляшет кекуок.

Вслед за ними бледным хором

ловят Муху колдуны,

и стоит над косогором

неподвижный лик луны.

Меркнут знаки Зодиака

над постройками села,

спит животное Собака,

дремлет рыба Камбала,

колотушка тук-тук-тук,

спит животное Паук,

спит Корова, Муха спит,

над землёй луна висит.

Над землёй большая плошка

опрокинутой воды.

Леший вытащил бревёшко

из мохнатой бороды.

Из-за облака сирена

ножку выставила вниз,

людоед у джентльмена

неприличное отгрыз.

Всё смешалось в общем танце,

и летят во все концы

гамадрилы и британцы,

ведьмы, блохи, мертвецы.

Кандидат былых столетий,

полководец новых лет,

разум мой! Уродцы эти –

только вымысел и бред.

Только вымысел, мечтанье,

сонной мысли колыханье,

безутешное страданье, –

то, чего на свете нет.

Высока земли обитель.

Поздно, поздно. Спать пора!

Разум, бедный мой воитель,

ты заснул бы до утра.

Что сомненья? Что тревоги?

День прошёл, и мы с тобой –

полузвери, полубоги –

засыпаем на пороге

новой жизни молодой.

Колотушка тук-тук-тук,

спит животное Паук,

спит Корова, Муха спит,

над землёй луна висит.

Над землёй большая плошка

опрокинутой воды.

Спит растение Картошка.

Засыпай скорей и ты!

1929


Всё, что было в душе [Ан5жм; Ан6]

Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось,

и лежал я в траве, и печалью и скукой томим.

И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,

и кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.

И тогда я открыл свою книгу в большом переплёте,

где на первой странице растения виден чертёж.

И черна и мертва, протянулась от книги к природе

то ли правда цветка, то ли в нём заключенная ложь.

И цветок с удивленьем смотрел на своё отраженье

и как будто пытался чужую премудрость понять.

Трепетало в листах непривычное мысли движенье,

то усилие воли, которое не передать.

И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась.

И запела печальная тварь славословье уму,

и подобье цветка в старой книге моей шевельнулось

так, что сердце моё шевельнулось навстречу ему.

1936


Метаморфозы [Я5жжмм; Я6]

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь,

на самом деле то, что именуют мной, –

не я один. Нас много. Я – живой.

Чтоб кровь моя остынуть не успела,

я умирал не раз. О, сколько мёртвых тел

я отделил от собственного тела!

И если б только разум мой прозрел

и в землю устремил пронзительное око,

он увидал бы там, среди могил, глубоко

лежащего меня. Он показал бы мне

меня, колеблемого на морской волне,

меня, летящего по ветру в край незримый,

мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я всё жив! Всё чище и полней

объемлет дух скопленье чудных тварей.

Жива природа. Жив среди камней

и злак живой и мёртвый мой гербарий.

Звено в звено и форма в форму. Мир

во всей его живой архитектуре –

орган поющий, море труб, клавир,

не умирающий ни в радости, ни в буре.

Как всё меняется! Что было раньше птицей,

теперь лежит написанной страницей;

мысль некогда была простым цветком,

поэма шествовала медленным быком;

а то, что было мною, то, быть может,

опять растёт и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать

как бы клубок какой-то сложной пряжи,

вдруг и увидишь то, что должно называть

бессмертием. О, суеверья наши!

1937


Лесное озеро [Аф4, м, ж]

Опять мне блеснула, окована сном,

хрустальная чаша во мраке лесном.

Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,

где пьют насекомые сок из растенья,

где буйствуют стебли и стонут цветы,

где хищными тварями правит природа,

пробрался к тебе я и замер у входа,

раздвинув руками сухие кусты.

В венце из кувшинок, в уборе осок,

в сухом ожерелье растительных дудок

лежал целомудренной влаги кусок,

убежище рыб и пристанище уток.

Но странно, как тихо и важно кругом!

Откуда в трущобах такое величье?

Зачем не беснуется полчище птичье,

но спит, убаюкано сладостным сном?

Один лишь кулик на судьбу негодует

и в дудку растенья бессмысленно дует.

И озеро в тихом вечернем огне

лежит в глубине, неподвижно сияя,

и сосны, как свечи, стоят в вышине,

смыкаясь рядами от края до края.

Бездонная чаша прозрачной воды

сияла и мыслила мыслью отдельной,

так око больного в тоске беспредельной

при первом сиянье вечерней звезды,

уже не сочувствуя телу больному,

горит, устремлённое к небу ночному.

И толпы животных и диких зверей,

просунув сквозь ёлки рогатые лица,

к источнику правды, к купели своей

склонились воды животворной напиться.

1938


Соловей [Аф4ж]

Уже умолкала лесная капелла.

Едва открывал своё горлышко чижик.

В коронке листов соловьиное тело

одно, не смолкая, во мраке звенело.

Чем больше я гнал вас, коварные страсти,

тем меньше я мог насмехаться над вами.

В твоей ли, пичужка ничтожная, власти

безмолвствовать в этом сияющем храме?

Косые лучи, ударяя в поверхность

прохладных листов, улетали в пространство.

Чем больше тебя я испытывал, верность,

тем меньше я верил в твоё постоянство.

А ты, соловей, пригвождённый к искусству,

в свою Клеопатру влюблённый Антоний,

как мог ты довериться, бешеный, чувству,

как мог ты увлечься любовной погоней?

Зачем, покидая вечерние рощи,

ты сердце моё разрываешь на части?

Я болен тобою, а было бы проще

расстаться с тобою, уйти от напасти.

Уж так, видно, мир этот создан, чтоб звери,

родители первых пустынных симфоний,

твои восклицанья услышав в пещере,

мычали и выли: «Антоний! Антоний!»

1939


Утро [Аф4ммжж; Аф2жм]

Петух запевает, светает, пора!

В лесу под ногами гора серебра.

Там чёрных деревьев стоят батальоны,

там ёлки как пики, как выстрелы – клёны,

их корни как шкворни, сучки как стропила,

их ветры ласкают, им светят светила.

Там дятлы, качаясь на дубе сыром,

с утра вырубают своим топором

угрюмые ноты из книги дубрав,

короткие головы в плечи вобрав.

Рождённый пустыней,

колеблется звук,

колеблется синий

на нитке паук.

Колеблется воздух,

прозрачен и чист,

в сияющих звёздах

колеблется лист.

И птицы, одетые в светлые шлемы,

сидят на воротах забытой поэмы,

и девочка в речке играет нагая

и смотрит на небо, смеясь и мигая.

Петух запевает, светает, пора!

В лесу под ногами гора серебра.

1946


Гроза [Ан5жм; Ан3, Ан6, Ан5+, Ан6+]

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,

тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.

Всё труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.

Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,

человеческий шорох травы, вещий холод на тёмной руке,

эту молнию мысли и медлительное появленье

первых дальних громов – первых слов на родном языке.

Так из тёмной воды появляется в мир светлоокая дева,

и стекает по телу, замирая в восторге, вода,

травы падают в обморок, и направо бегут и налево

увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,

удивлённая, смотрит в дивном блеске своей наготы.

И, играя громами, в белом облаке катится слово,

и сияющий дождь на счастливые рвётся цветы.

1946


Уступи мне, скворец, уголок [Ан4мд]

Уступи мне, скворец, уголок,
посели меня в старом скворешнике.
Отдаю тебе душу в залог
за твои голубые подснежники.

И свистит и бормочет весна.
По колено затоплены тополи.
Пробуждаются клёны от сна,
чтоб, как бабочки, листья захлопали.

И такой на полях кавардак,
и такая ручьев околёсица,
что попробуй, покинув чердак,
сломя голову в рощу не броситься!

Начинай серенаду, скворец!
Сквозь литавры и бубны истории
ты – наш первый весенний певец
из березовой консерватории.

Открывай представленье, свистун!
Запрокинься головкою розовой,
разрывая сияние струн
в самом горле у рощи берёзовой.

Я и сам бы стараться горазд,
да шепнула мне бабочка-странница:
«Кто бывает весною горласт,
тот без голоса к лету останется».

А весна хороша, хороша!
Охватило всю душу сиренями.
Поднимай же скворешню, душа,
над твоими садами весенними.

Поселись на высоком шесте,
полыхая по небу восторгами,
прилепись паутинкой к звезде
вместе с птичьими скороговорками.

Повернись к мирозданью лицом,
голубые подснежники чествуя,
с потерявшим сознанье скворцом
по весенним полям путешествуя.

1946


Я не ищу гармонии в природе [Я5жм]

Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
я до сих пор, увы, не различал.

Как своенравен мир её дремучий!
В ожесточённом пении ветров
не слышит сердце правильных созвучий,
душа не чует стройных голосов.

Но в тихий час осеннего заката,
когда умолкнет ветер вдалеке,
когда, сияньем немощным объята,
слепая ночь опустится к реке,

когда, устав от буйного движенья,
от бесполезно тяжкого труда,
в тревожном полусне изнеможенья
затихнет потемневшая вода,

когда огромный мир противоречий
насытится бесплодною игрой, –
как бы прообраз боли человечьей
из бездны вод встает передо мной.

И в этот час печальная природа
лежит вокруг, вздыхая тяжело,
и не мила ей дикая свобода,
где от добра неотделимо зло.

И снится ей блестящий вал турбины,
и мерный звук разумного труда,
и пенье труб, и зарево плотины,
и налитые током провода.

Так, засыпая на своей кровати,
безумная, но любящая мать
таит в себе высокий мир дитяти,
чтоб вместе с сыном солнце увидать.

1947


Ночь в Пасанаури [Я5жм]

Сияла ночь, играя на пандури,

луна плыла в убежище любви,

и снова мне в садах Пасанаури

на двух Арагвах пели соловьи.

С крестового спустившись перевала,

где в мае снег и каменистый лёд,

я так устал, что не желал нимало

ни соловьёв, ни песен, ни красот.

Под звуки соловьиного напева

я взял фонарь, разделся догола,

и вот река, как бешеная дева,

моё большое тело обняла.

И я лежал, схватившись за каменья,

и надо мной, сверкая, выл поток,

и камни шевельнулись в исступленье

и бормотали, прыгая у ног.

И я смотрел на бледный свет огарка,

который колебался вдалеке,

и с берега огромная овчарка

величественно двигалась к реке.

И вышел я на берег, словно воин,

холодный, чистый, сильный и земной,

и гордый пёс как божество спокоен,

узнав меня, улёгся предо мной.

И в эту ночь в садах Пасанаури,

изведав холод первобытных струй,

я принял в сердце первый звук пандури,

как в отрочестве – первый поцелуй.

1947


* * * [Ан3жм]

Я воспитан природой суровой,

мне довольно заметить у ног

одуванчика шарик пуховый,

подорожника твёрдый клинок.

Чем обычней простое растенье,

тем живее волнует меня

первых листьев его появленье

на рассвете весеннего дня.

В государстве ромашек, у края,

где ручей, задыхаясь, поёт,

пролежал бы всю ночь до утра я,

запрокинув лицо в небосвод.

Жизнь потоком светящейся пыли

всё текла бы, текла сквозь листы,

и туманные звёзды светили,

заливая лучами кусты.

И, внимая весеннему шуму

посреди очарованных трав,

всё лежал бы и думал я думу

беспредельных полей и дубрав.

1953


Портрет [Я4жм]

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
души изменчивой приметы
переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
едва закутана в атлас,
с портрета Рокотова снова
смотрела Струйская на нас?

Её глаза – как два тумана,
полуулыбка, полуплач,
её глаза – как два обмана,
покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
полувосторг, полуиспуг,
безумной нежности припадок,
предвосхищенье смертных мук.

Когда потёмки наступают
и приближается гроза,
со дна души моей мерцают
её прекрасные глаза.

1953


Бегство в Египет [Х4жм]

Ангел, дней моих хранитель,

с лампой в комнате сидел.

Он хранил мою обитель,

где лежал я и болел.

Обессиленный недугом,

от товарищей вдали,

я дремал. И друг за другом

предо мной виденья шли.

Снилось мне, что я младенцем

в тонкой капсуле пелён

иудейским поселенцем

в край далекий привезён.

Перед Иродовой бандой

трепетали мы. Но тут

в белом домике с верандой

обрели себе приют.

Ослик пасся близ оливы,

я резвился на песке.

Мать с Иосифом, счастливы,

хлопотали вдалеке.

Часто я в тени у сфинкса

отдыхал, и светлый Нил,

словно выпуклая линза,

отражал лучи светил.

И в неясном этом свете,

в этом радужном огне

духи, ангелы и дети

на свирелях пели мне.

Но когда пришла идея

возвратиться нам домой

и простёрла Иудея

перед нами образ свой –

нищету свою и злобу,

нетерпимость, рабский страх,

где ложилась на трущобу

тень распятого в горах, –

вскрикнул я и пробудился...

И у лампы близ огня

взор твой ангельский светился,

устремлённый на меня.

1955


Некрасивая девочка [Я5мж; Я6]

Среди других играющих детей

она напоминает лягушонка.

Заправлена в трусы худая рубашонка,

колечки рыжеватые кудрей

рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,

черты лица остры и некрасивы.

Двум мальчуганам, сверстникам её,

отцы купили по велосипеду.

Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,

гоняют по двору, забывши про неё,

она ж за ними бегает по следу.

Чужая радость так же, как своя,

томит её и вон из сердца рвётся,

и девочка ликует и смеётся,

охваченная счастьем бытия.

Ни тени зависти, ни умысла худого

ещё не знает это существо.

Ей всё на свете так безмерно ново,

так живо всё, что для иных мертво!

И не хочу я думать, наблюдая,

что будет день, когда она, рыдая,

увидит с ужасом, что посреди подруг

она всего лишь бедная дурнушка!

Мне верить хочется, что сердце не игрушка,

сломать его едва ли можно вдруг!

Мне верить хочется, что чистый этот пламень,

который в глубине её горит,

всю боль свою один переболит

и перетопит самый тяжкий камень!

И пусть черты её нехороши

и нечем ей прельстить воображенье, –

младенческая грация души

уже сквозит в любом её движенье.

А если это так, то что есть красота

и почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

или огонь, мерцающий в сосуде?

1955


О красоте человеческих лиц [Аф4жжмм]

Есть лица, подобные пышным порталам,

где всюду великое чудится в малом.

Есть лица – подобия жалких лачуг,

где варится печень и мокнет сычуг.

Иные холодные, мёртвые лица

закрыты решётками, словно темница.

Другие – как башни, в которых давно

никто не живёт и не смотрит в окно.

Но малую хижинку знал я когда-то,

была неказиста она, небогата,

зато из окошка её на меня

струилось дыханье весеннего дня.

Поистине мир и велик и чудесен!

Есть лица – подобья ликующих песен.

Из этих, как солнце, сияющих нот

составлена песня небесных высот.

1955


* * * [Х5жм]

Где-то в поле возле Магадана,
посреди опасностей и бед,
в испареньях мёрзлого тумана
шли они за розвальнями вслед.

От солдат, от их лужёных глоток,
от бандитов шайки воровской
здесь спасали только околодок
да наряды в город за мукой.

Вот они и шли в своих бушлатах –
два несчастных русских старика,
вспоминая о родимых хатах
и томясь о них издалека.

Вся душа у них перегорела
вдалеке от близких и родных,
и усталость, сгорбившая тело,
в эту ночь снедала души их,

жизнь над ними в образах природы
чередою двигалась своей.
Только звёзды, символы свободы,
не смотрели больше на людей.

Дивная мистерия вселенной
шла в театре северных светил,
но огонь её проникновенный
до людей уже не доходил.

Вкруг людей посвистывала вьюга,
заметая мёрзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
замерзая, сели старики.

Стали кони, кончилась работа,
смертные доделались дела…
Обняла их сладкая дремота,
в дальний край, рыдая, повела.

Не нагонит больше их охрана,
не настигнет лагерный конвой,
лишь одни созвездья Магадана
засверкают, став над головой.

1956


Над морем [Я6жм]

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

повеял на меня – и этот сонный Крым,

и этот кипарис, и этот дом, прижатый

к поверхности горы, слились навеки с ним.

Здесь море – дирижёр, а резонатор – дали,

концерт высоких волн здесь ясен наперёд.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,

и эхо средь камней танцует и поёт.

Акустика вверху настроила ловушек,

приблизила к ушам далёкий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

и, как цветок, расцвёл девичий поцелуй.

Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

тяжёлый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

1956


Голос в телефоне [Х5жм]

Раньше был он звонкий, точно птица,

как родник, струился и звенел,

точно весь в сиянии излиться

по стальному проводу хотел.

А потом, как дальнее рыданье,

как прощанье с радостью души,

стал звучать он, полный покаянья,

и пропал в неведомой глуши.

Сгинул он в каком-то диком поле,

беспощадной вьюгой занесён...

И кричит душа моя от боли,

и молчит мой чёрный телефон.

1957


* * * [Аф2жм]

Клялась ты – до гроба

быть милой моей.

Опомнившись, оба

мы стали умней.

Опомнившись, оба

мы поняли вдруг,

что счастья до гроба

не будет, мой друг.

Колеблется лебедь

на пламени вод.

Однако к земле ведь

и он уплывёт.

И вновь одиноко

заблещет вода,

и глянет ей в око

ночная звезда.

1957


Можжевеловый куст [Ан4м]

Я увидел во сне можжевеловый куст,

я услышал вдали металлический хруст,

аметистовых ягод услышал я звон,

и во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы.

Отогнув невысокие эти стволы,

я заметил во мраке древесных ветвей

чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

остывающий лепет изменчивых уст,

лёгкий лепет, едва отдающий смолой,

проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим

облака проплывают одно за другим,

облетевший мой садик безжизнен и пуст...

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

1957


Последняя любовь [Ан3жм]

Задрожала машина и стала,

двое вышли в вечерний простор,

и на руль опустился устало

истомлённый работой шофёр.

Вдалеке через стекла кабины

трепетали созвездья огней.

Пожилой пассажир у куртины

задержался с подругой своей.

И водитель сквозь сонные веки

вдруг заметил два странных лица,

обращённых друг к другу навеки

и забывших себя до конца.

Два туманные лёгкие света

исходили из них, и вокруг

красота уходящего лета

обнимала их сотнями рук.

Были тут огнеликие канны,

как стаканы с кровавым вином,

и седых аквилегий султаны,

и ромашки в венце золотом.

В неизбежном предчувствии горя,

в ожиданье осенних минут

кратковременной радости море

окружало любовников тут.

И они, наклоняясь друг к другу,

бесприютные дети ночей,

молча шли по цветочному кругу

в электрическом блеске лучей.

А машина во мраке стояла,

и мотор трепетал тяжело,

и шофёр улыбался устало,

опуская в кабине стекло.

Он-то знал, что кончается лето,

что подходят ненастные дни,

что давно уж их песенка спета, –

то, что, к счастью, не знали они.

1957


Городок [Х4ж/Х3ж]

Целый день стирает прачка,

муж пошёл за водкой.

На крыльце сидит собачка

с маленькой бородкой.

Целый день она таращит

умные глазёнки,

если дома кто заплачет –

заскулит в сторонке.

А кому сегодня плакать

в городе Тарусе?

Есть кому в Тарусе плакать –

девочке Марусе.

Опротивели Марусе

петухи да гуси.

Сколько ходит их в Тарусе,

господи Исусе!

«Вот бы мне такие перья

да такие крылья!

Улетела б прямо в дверь я,

бросилась в ковыль я!

Чтоб глаза мои на свете

больше не глядели,

петухи да гуси эти

больше не галдели!»

Ой, как худо жить Марусе

в городе Тарусе!

Петухи одни да гуси,

господи Исусе!

1958


Не позволяй душе лениться [Я4жм]

Не позволяй душе лениться!

Чтоб в ступе воду не толочь,

душа обязана трудиться

и день и ночь, и день и ночь!

Гони её от дома к дому,

тащи с этапа на этап,

по пустырю, по бурелому

через сугроб, через ухаб!

Не разрешай ей спать в постели

при свете утренней звезды,

держи лентяйку в чёрном теле

и не снимай с неё узды!

Коль дать ей вздумаешь поблажку,

освобождая от работ,

она последнюю рубашку

с тебя без жалости сорвёт.

А ты хватай её за плечи,

учи и мучай дотемна,

чтоб жить с тобой по-человечьи

училась заново она.

Она рабыня и царица,

она работница и дочь,

она обязана трудиться

и день и ночь, и день и ночь!

1958




Похожие:

Николай Алексеевич Заболоцкий iconНиколай Алексеевич Клюев

Николай Алексеевич Заболоцкий iconНекрасов Николай Алексеевич

Николай Алексеевич Заболоцкий iconНиколай Алексеевич Некрасов

Николай Алексеевич Заболоцкий iconНиколай Алексеевич Некрасов 1821 1877

Николай Алексеевич Заболоцкий iconНиколай алексеевич умов
Обыкновенно люди только живут: высшая культура состоит в том, что люди не только живут, но и оправдывают свою жизнь
Николай Алексеевич Заболоцкий iconВанкин владимир Алексеевич
Иванкин владимир Алексеевич, капитан-механик нис-7 (нефтемусоросборщика) Мурманского морского рыбного порта в 1982 году
Николай Алексеевич Заболоцкий iconДавыдов александр Алексеевич
Давыдов александр Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х – начале 1970-х годов возглавлял экипаж траулера...
Николай Алексеевич Заболоцкий iconНе позволяй душе лениться, чтоб в ступе воду не толочь. Душа обязана, трудится и день, и ночь, и день, и ночь…». Н. Заболоцкий. Костюченко А. П. «Отражение»
«Не позволяй душе лениться, чтоб в ступе воду не толочь. Душа обязана, трудится и день, и ночь, и день, и ночь…». Н. Заболоцкий
Николай Алексеевич Заболоцкий iconСмирнов виталий Алексеевич
Смирнов виталий Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В первой половине 1960-х годов возглавлял экипаж траулера...
Николай Алексеевич Заболоцкий iconОвчинников леонид Алексеевич
Овчинников леонид Алексеевич, капитан танкера «Кильдин» в 1963 году. Бывший промысловик. Характеризуется как открытый, общительный...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов