Учебник для развития icon

Учебник для развития



НазваниеУчебник для развития
страница5/6
Дата конвертации03.09.2012
Размер1.56 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6

^ О ЖЕНЩИНАХ И СЛАДОСТРАСТИИ


Не подчиняйся страстям, печали и боли: оне настоящие враги души. Живи в себе самом, не вмешиваясь в дела мира.


Только неблагодарный и трус может утверждать, будто нет разницы между красотой и уродством. Что, разве её нет между Терситом и Ахиллом?45 Разве смотреть на дурнушку так же приятно, как на Елену Прекрасную? Утверждать такое и грубо, и нечестиво. Так говорят лишь люди, не ведающие природы вещей и которые боятся, что, почувствуй они эту разницу, то не смогут преодолеть искушение. Не отрицанием красоты, уклоняются от её власти. Можно видеть её и всё же ей сопротивляться.


Владей сам своими страстями, не то оне овладеют тобою.


Не вкушай, если можешь, удовольствий любви до брака, а если вкушаешь, пусть это будет по крайней мере в согласии с законом. Не будь суров с теми, кто вкушает эти удовольствия, не осуждай их с чувством горечи и не хвались по всякому поводу своей воздержностью.


Когда твоё воображение пытается увлечь тебя какой-нибудь сладострастной мыслью, не дай подчинить себя и скажи себе сразу: «Постой, моё воображение, не лети так! Дай-ка я посмотрю, что ты такое есть и что ты мне предлагаешь». Не позволяй ему идти далее и являть пред тобой ещё более соблазнительные картины, не то, коль ты ему это позволишь, оно тебя одолеет. Вместо этих ужасных образов заставь воображение своё явить твоему взору образы более достойные, прекрасные и счастливые – вот способ уйти от его власти.


При всяком искушении скажи самому себе: «Вот великий бой, испытание, назначенное богами! Речь идёт здесь о царственности, о свободе, о счастье, о невинности». Помни о богах и призови их себе на помощь, они станут биться за тебя. Тебе памятно мужество Кастора и Полидевка46 в буре; так вот, искушение – буря куда более опасная для тебя.


Когда тебя одолевает искушение, а ты, вместо того, чтобы преодолеть его, откладываешь дело это на завтра, то и завтра, когда оно наступит, ты не будешь с ним сражаться. Живя так день ото дня, ты не только окажешься побеждён, но и впадёшь в полную бесчувственность, которая помешает тебя даже заметить, что ты согрешаешь. Так-то ты на собственном опыте почувствуешь правду слов Гесиода: «Кто со дня на день откладывает то, что нужно сделать сегодня, всегда осаждён бедствиями».47


Что делает человек, преследующий жену ближнего своего? Он топчет ногами стыд, верность; он нарушает добрососедство, общественные устои, оскорбляет дружбу и всё самое святое. Он теряет право считаться другом, соседом и гражданином. Он даже не годится в рабы, он как треснувший кувшин, ни на что более не годный и который остаётся только выбросить.


«Женщины общие – таков закон природы!» – заявил Диогену один распутник, застигнутый за совращением чужой жены.
Диоген на это ему ответил: «Мясо, которое подают на стол, предназначено для всех, но как только порции разложены по тарелкам, ты должен вовсе не иметь совести и стыда, если покусишься на долю в тарелке соседа. Театр тоже общ всем согражданам, но как только все расселись по местам, ты не можешь и не должен пересаживать соседа, для того чтобы занять его место. То же и с общностью женщин. Как только магистрат с общего согласия распределил их и у каждой из них имеется собственный муж, позволительно ли тебе не довольствоваться своей женой, но и взять ещё жену своего соседа? Если ты это делаешь, то ты и не человек, а обезьяна или хищный волк».


Молодых женщин мужчины, живущие с ними, называют «любовницами». Это служит женщинам указанием, что мужчины ценят их лишь за удовольствия, которые оне им доставляют, отсюда и стремление женщин всячески приукрасить себя, чтобы больше нравиться, и поэтому все свои надежды оне вкладывают в наряды и украшения. Нет, стало быть, ничего полезнее и необходимее, как приложить все усилия, дабы дать им понять, что уважать и почитать их будут лишь по мере того, что у них будут мудрость, стыдливость и скромность.


Если воображение явит тебе какой-либо сладострастный образ, подвергни природу его, как и природу всякого другого явления, рассмотрению – только так не позволишь ему увлечь и провести себя. Не уступай сладострастию сразу же, заставь его тебя дожидаться, дай себе отсрочку. А потом, в конце концов, сравни мгновения наслаждения и время раскаяния, которое за ним неизбежно следует, не забыв и упрёки, которые ты станешь делать самому себе за то, что поддался и не смог устоять, и противопоставь всему этому удовлетворение, которое ты испытаешь, и похвалы, которые воздашь себе, если ты сладострастию сопротивляешься. Если же ты найдёшь, что тебе пришло время насладиться этим удовольствием, берегись, чтобы его наживки и приманки, чтобы его привлекательность не соблазнили и не разоружили тебя, и противопоставь им удовольствие ещё большее – возможность сознавать, что ты одержал над ними верх.


Если я сопротивляюсь чарам красивой женщины, готовой одарить меня своей благосклонностью, я говорю себе: «Вот это славно, Эпиктет, это куда лучше, чем опровергнуть самый тонкий софизм». Если я сопротивляюсь её посулам и отвергаю её ласки, я могу гордиться победой гораздо большей, чем разгадка всех самых сложных головоломок. Но как сопротивляться столь неодолимому искушению? Для этого нужно лишь желание нравиться самому себе и желание быть прекрасным в глазах богов, нужно только желать сохранить чистоту тела и души.


^ ОБ УХОДЕ ЗА ТЕЛОМ


Верный признак косности ума, неповоротливости мысли – это подолгу предаваться заботам о теле, так же как долго заниматься физическими упражнениями, долго пить, долго есть и отдавать много времени прочим телесным потребностям. Все эти вещи не должны быть главным в жизни, но лишь вспомогательным, и делать их нужно только как бы между прочим. Всё наше усердие и внимание должны быть направлены на наш ум, на наш дух.


Всю свою жизнь мы заботимся о собственном теле, сколь бы недостойным и безобразным оно ни было, и считаем ещё, что такая жизнь достойна зависти. А случись бы нам иметь на попечении тело своего соседа, и уже на четвёртый день мы сочли бы свою жизнь невыносимой.


Человек – всего лишь слабая душа, обременённая трупом. А ещё вернее сказать о нём так: недоразвитая душа, сидящая внутри мертвеца.


Друг мой, мужчина ты или женщина? Если мужчина, так и украшай себя тогда как следует мужчине, не превращай себя в урода и какое-то страшилище. Ведь что хотел сказать Сократ, когда советовал Алкивиаду48 стать ещё красивей? Он советовал ему пренебречь красотой тела и трудиться лишь над красотой души. «Так что, мне надо ходить грязным, немытым и в пачкающей одежде?» Вовсе нет. Просто твоя чистота должна быть мужественной и достойной мужчины.


Что непорочность для души – то же самое и чистота для тела. Сама природа учит тебя чистоплотности. Невозможно, чтобы между зубами, после того, как ты поел, не остались кусочки пищи – и природа даёт тебе воду и повелевает прополоскать рот, дабы ты был человеком, а не свиньёй. От пота и грязи, приставшей к коже, она даёт тебе купание и омовение, масло, скребницы, мыло и полотенце. Ты этим пренебрегаешь? Так ты больше и не человек. Разве не заботишься ты о своей лошади, разве не велишь чистить её скребницей? Разве не заботишься о своей собаке, веля намыливать её, ополаскивать да расчёсывать? Так не обходись же с собственным телом хуже, чем с лошадью или собакой. Мой его, чисти и не воображай, что унизишь тем своё достоинство. И будь спокоен: никто теперь не убежит от тебя. И напротив, как не убежать от человека грязного и неряшливого, от того, от кого скверно пахнет? Я тебя не убедил? Ты всё ещё хочешь быть немытым и вонючим? Так будь им в одиночестве, наслаждайся своей грязью один. Но уйди из города, ступай в пустыню, не отравляй жизнь своим соседям и друзьям. Ты всего лишь ком грязи, а ты смеешь ходить с нами в храмы, где запрещено сморкаться и плевать на пол!


Если философ – грязный, неопрятный и страшный на вид, словно преступник, вылезший из темницы – вещает мне прекрасные правила, то как он может увлечь меня? Как он вынудит меня любить философию, если она оставляет человека в таком состоянии? Я даже не могу заставить себя слушать его речи, и уж, конечно, ни за что на свете не последую за ним. Не будем же забывать о чистоте и приличии. То же самое я говорю ученикам. Мне больше по душе молодой человек, если, решив посвятить себя философии, он придёт слушать меня умытым и прилично одетым, а не грязным, со слипшимися, нечёсаными волосами, ибо из этого я волен делать вывод, что у него есть понятие о красоте и что его влечёт к тому, что порядочно и честно. Раз он заботится о красоте, которая ему ведома, я могу надеяться, что он оценит и ту красоту, с которой я его познакомлю, – красоту внутреннюю, которая состоит в том, чтобы пользоваться своим умом, и по сравнению с которой красота тела – жалкое уродство. Но человеку немытому, отвратительному, покрытому потом и грязью, с перепутанными волосами и бородой до пояса, что я могу сказать ему, чтобы он узнал красоту, о которой он не может иметь никакого поянтия? Это свинья, и свинья всегда предпочтёт своё поганое корыто самому прекрасному из фонтанов.


^ О ПРЕЗРЕНИИ К ОСКОРБЛЕНИЯМ


У меня злой сосед, злой отец. Но злы они только к себе самим и очень добры ко мне, ибо они упражняют и укрепляют мою доброту, моё терпение и чувство справедливости. Такой подход к делу – поистине волшебный жезл Гермеса,49 и если он не превращает в золото всё, до чего им дотронешься, – не велика важность, ведь зато он превращает в добро всё, что считается злом: болезнь, бедность, позор и самую смерть.


К каждой вещи может быть два подхода: один делает её необременительной, другой – совершенно невыносимой. Так, если брат твой чинит тебе несправедливость, не смотри на это дело как на причиняемую тебе несправедливость, ибо такой подход сделает твоё положение невыносимым; взгляни на всё с другой стороны: вспомни, что речь идёт о твоём брате, о человеке, с которым ты вместе вырос – так ты посмотришь на дело с правильной стороны, и оно не будет тебя так сильно удручать.


Начни говорить оскорбления камню – чего ты тем добьёшься? Ведь он тебя даже не слышит. Будь как этот камень: не слышь оскорблений, которые тебе говорят.


Помни, что ни тот, кто тебя поносит, ни тот, кто тебя бьёт, не причиняют тебе вреда. Вред тебе причиняет твоё мнение о них, это оно заставляет тебя думать, что с тобой дурно обходятся. Когда кто-то тебя огорчает или раздражает, знай, что не тот или иной человек тому виной, но твоё мнение. Старайся же помешать воображению взять над тобой верх, ведь если тебе удастся выиграть время, то в конце концов тебе будет легче справиться и овладеть собой.


Учитель в палестре развивает мне силу мышц и придаёт форму моей шее, плечам и рукам, когда приказывает мне делать мучительные упражнения. «Подними эту гирю! Двумя руками возьми её. Да повыше! А теперь держи!» И чем гиря тяжелее, тем сильнее укрепляются мои мышцы. Точно такой же учитель мне и человек, который обходится со мной дурно, который говорит мне обидные слова: он упражняет и укрепляет моё терпение, мою доброту и милосердие. Можешь не сомневаться: такое упражнение ничуть не менее полезно, чем первое.


Когда кто-то причиняет тебе зло или дурно говорит о тебе, вспомни, что он считает себя к этому обязанным. Не может же быть, чтобы он следовал твоим суждениям, но только собственным. Так и выходит, что если он нездраво судит, то сам и страдает от этого, потому как он один ошибается. Это то же самое, что почитать ошибочным рассуждение в высшей степени справедливое и логичное: не рассуждение от того несёт ущерб, а тот, кто заблуждается на его счёт. Если ты будешь постоянно следовать этому правилу, ты будешь терпеливо переносить тех, кто дурно говорят о тебе, ибо при каждой встрече с ними, ты сможешь сказать себе: «Он думает, что это так».


Если тебе сообщили, что кто-то дурно говорил о тебе, не трать времени на опровержение слов, а просто скажи: «Ба! Раз он это говорит, то он, видно, вовсе не знает, какие ещё за мной пороки водятся! Ведь тогда бы он не ограничился сказанным».


«Да разве я не должен отомстить и воздать за зло, мне причинённое?» Но, милый мой, во-первых, никто не причинял тебе зла и причинить не мог, потому что добро и зло только в твоей воле. И, во-вторых, если кто-то причинил себе вред, желая причинить его тебе, зачем же ещё и ты станешь причинять вред себе, отвечая ему тем же?


Мудрый всегда ждёт от злых людей куда большего зла, чем от них получает. Такой-то осыпал меня оскорблениями, я признателен ему уже и за то, что он не набросился на меня с кулаками. Он полез драться? Я ценю хотя бы то, что он меня не поранил. Он меня ранил? Ну что ж, спасибо, что хоть не убил.


Чем отомстить врагу? Стараться быть на него не похожим и делать ему как можно больше добра.


^ О ДРУЖБЕ И БРАТСТВЕ


Только мудрец способен на дружбу. Как человек, не умеющий отличить дурное от хорошего, мог бы дружить? Как, не способный понять, что такое добро и что такое зло, он мог бы любить?


Всякий человек, любящий имущество, любящий похоть и суетную славу, не способен любить людей. Друг людям только тот, кто любит честное и пристойное.


Чтобы быть людям другом, надо поместить в одно место полезность, святость, порядочность, родину, родных, друзей и самую справедливость. Отними у дружбы всё это – и уже нет её самой, ибо всюду, где ячество и собственность, звериная натура берёт верх над человеческой. Если чувство собственного «я» находится там же, где честность и справедливость, то я хороший друг, заботливый отец, внимательный сын, преданный муж; но если моё «я» и моё имущество, с одной стороны, а честность и справедливость, с другой, то прощай дружба, прощайте все самые святые и необходимые обязанности.


Ты хочешь знать, друзья ли эти двое? Так не смотри на то, братья они, вместе ли росли, были ли у них те же самые учителя и наставники. Выясни только одно: в чём полагают они свою сокровенную собственность. Если в вещах, не зависящих от нас, то остерегись называть их друзьями: они не друзья, не могут они и быть людьми верными, постоянными, свободными. Но если они помещают свою сокровенную собственность в вещи, от нас зависящие, и в здравые мнения, то не имеет значения, будут ли они друг другу отец и сын, или братья, давно ли они друг друга знают, и говори смело, что они друзья, ибо не может не быть дружбы там, где благоразумие, верность и готовность поделиться всем, что есть прекрасного и честного.


Ум человека порочного никогда не утверждён, он в непрестанном непостоянстве, без привязки к чему-либо ценному и стоящему и болтается во все стороны по прихоти своих мнений. Такой человек неспособен на дружбу.


Посмотри на щенков: они играют, обнюхивают друг друга, лижут друг другу мордочки, машут хвостиками – ну чем не лучшие друзья? Но брось им кость – тогда ты всё увидишь. Такова же дружба братьев, дружба отцов и детей. Если им надо оспорить или поделить клочок земли, дом, любовницу, то нет более ни отца, ни брата, ни сына.


Ни к чему не свете животное так не привязано, как к тому, что доставляет ему пользу. Всякий, кто лишает его полезного – будь то его отец, его брат, сын, друг, – становится ему ненавистен, так как зверь любит только ему полезное; оно заменяет ему отца, брата, сына, друга, родных, родину и самого Бога.


Распутник говорит, что «не надо ни растить, ни кормить детей, ибо нет ничего более противоположного истинному благу», каковое он целиком помещает в плотские утехи. Несчастный! так ты, стало быть, хочешь, чтобы мы стали хуже самых жестоких зверей, которые никогда не оставляют своих детёнышей? Милосердие родительское к своим детям столь велико, что, я уверен, узнай твои отец и мать через посредство оракула, что однажды ты выдвинешь столько нелепое требование, они бы и тогда тебя не оставили.


Ты оставляешь своего ребёнка, когда ему так плохо, потому, говоришь ты, что ты его сильно любишь и у тебя нет сил видеть его в таком состоянии. Если таково действие сильной любви, то тогда его должны оставить и мать, и кормилица, и братья, и сёстры, и наставник, т.е. все те, кто его любит, с тем, чтобы он остался в руках тех, кто нисколько его любит. Какое ослепление, какая несправедливость, какое варварство! Неужели, случись тебе заболеть, ты бы хотел иметь друзей, любящих тебя столь нежно!


Ты достиг высокой должности и тут же стал притеснителем и тираном своему ближнему. Ты что, так и не вспомнишь, кто ты есть и кому отдаёшь свои приказы? Своим родным, своим братьям. «Но я же занимаю высокое положение, у меня есть преимущества, есть права». Несчастный, все твои мысли прах да грязь, ты вперил глаза в ничтожные человеческие законы, которые хороши лишь для мертвецов, а о божеских законах ты не только не помышляешь, но и слыхом-то не слыхал!


Все наши обязанности почти всегда измеряются определёнными связями. Это твой отец? Тебе надлежит о нём заботиться, во всём ему повиноваться, сносить его оскорбления и дурное обращение. «Но это же плохой отец!» Как, друг мой, разве природа обязана дать тебе хорошего отца? Нет, она должна дать тебе просто отца. Твой брат поступает с тобой несправедливо? Оставайся ему братом, невзирая ни на что; смотри не на то, что он делает, а на то, что должен делать ты и на то, чтобы твоя свобода и требования природы не вступали в противоречие; ибо не во власти другого человека оскорбить тебя, причинить тебе вред, если ты того сам не пожелаешь, и оскорблён ты будешь только тогда, если сочтёшь себя оскорблённым. При таком подходе к делу ты всегда будешь доволен своим соседом, своим соотечественником, своим начальником; а стало быть, приучайся всегда помнить о связи, сущей у тебя с ближними.


Лучше простить, чем мстить, ибо в прощении проявляется природа мягкая и человеческая, а в мести – натура жестокая и звериная.


Ты ведь жалеешь слепых, жалеешь хромых? Так почему же ты не жалеешь злых? Ведь они злятся не по своей воле, так же как другие хромают и не видят не по собственному желанию.


Ведь до чего дошло: люди построили храмы и возвели алтари в честь некоего Триптолема за то лишь, что он придумал пищу менее грубую и дикую, чем та, что была в ходу прежде него. А кто из нас благословляет в сердце своём тех, кто нашли истину, сделали её доступной нам, изгнали из душ наших мрак невежества и заблуждения?


Солнце не ждёт, чтобы его попросили поделиться светом и теплом. Так и ты делай всё добро, сделать какое в твоей власти, не дожидаясь, чтоб тебя попросили.


^ О ЛОЖНЫХ МНЕНИЯХ


Разумному человеку всего более тягостно лишённое разума.


Есть общие понятия, по поводу которых все люди едины во мнении и никто не станет спорить. Отчего же споры, ссоры, распри и войны? От приложения этих общий понятий к каждому конкретному случаю. Справедливость и здравомыслие – наиважнейшие вещи, и никто оспаривать этого не станет. Но вот справедлива, правильна ли та или иная отдельная вещь? По этому-то поводу и кипят страсти, по этому поводу и льётся кровь. Избавимся от этого позорного невежества, научимся безошибочно применять эти понятия в каждом отдельном случае – и не будет больше ни споров, ни войн. Ахилл и Агамемнон будут едины во взглядах.


Не вещи причиняют людям беспокойство, а их мнения о вещах. К примеру, смерть ни в коей мере не является злом, ведь будь она таковым, Сократ считал бы её злом. Но вот мнение людей о смерти, которое гласит: смерть есть зло, оно-то и является злом. А потому, если мы встревожены, грустны или омрачены, не будем искать других виноватых, помимо самих себя, ведь такие уж мы позволяем себе иметь мнения о вещах внешних.


Знавал я одного человека, который, воскорбев о несчастье своём, кинулся в ноги Гепафродиту50 и сказал ему, что пред ним лежит несчастнейший человек на всём белом свете, что он совершенно разорён, что ему не на что жить, ибо у него осталось всего лишь пятьдесят тысяч сестерциев.51 И что, ты думаешь, ответил на это Гепафродит? Полагаешь, он посмеялся над этим глупцом? Как же! Он со всей серьёзностью изрёк: «О, жалкий человек! Почему же ты мне раньше не сказал о своём несчастье? Откуда у тебя силы терпеть такое бедствие, не наложив на себя рук!»


По поводу каждой являющейся тебе вещи помни, что тебе следует вернуться в самого себя и там найти, какая у тебя имеется способность, чтобы хорошо пользоваться этой вещью. Если ты видишь красивую девушку или, соответственно, юношу, то применительно к этой вещи ты найдёшь способность, которая зовётся сдержанностью; если это какая-то неприятность, какая-то работа, в твоём распоряжении отвага и терпение; если это оскорбления и брань, ищи в себе смирение и покорность. И так по каждому поводу, приучись призывать на помощь ту способность, что дала тебе природа, дабы с ним бороться, и тогда воображение и страх не смогут взять над тобой верха.


Ты вот целиком и полностью согласен с философами в том, что нужно быть твёрдым и постоянным в своих решениях. Одна только беда: всё упорство ты направляешь к тому, чтоб оставаться твёрдым в своих ложных мнениях, ошибках и безумстве. Но, друг мой, самое главное здесь не твёрдость, а то, чтобы решения были хороши, а мнения соответствовали истине вещей; а это значит, что и те и другие должны быть приняты с осторожностью и в согласии с правдой и разумом. Я тебе говорю, что у человека должно быть упорство, но нужно, чтобы это было упорство здорового человека, упорство сильного и мужественного атлета, а не упорство психопата. Ведь то, в чём упорствуешь ты, не здоровье, а болезнь.


И как нам не делать ложных выводов, как не заблуждаться? Ведь нас учат этому с самого детства. Кормилица выводит нас на прогулку, мы спотыкаемся о камень и принимаемся плакать. Вместо того чтобы выбранить нас, она укоряет камень и пинает его ногой. Но, бессмертные боги, чем виноват этот бедный камень? Должен ли он был угадать, что мы о него споткнёмся и откатиться в сторону, дабы сего избежать? Когда мы несколько подросли, и случись нам, выйдя из бани, не застать ужин готовым, мы начинаем негодовать, выходить из себя; и наставник наш, вместо того чтобы выговорить нам за нашу необузданность, сам тоже принимается браниться и даже бьёт повара. Друг мой, разве тебя взяли наставником повару, а не ребёнку? Умеряй же порывы своего воспитанника, обуздывай его нетерпение. И когда мы уже люди взрослые и занимаем ответственное положение, мы, что ни день, даём примеры всё того же безрассудства. Вот почему мы проживаем жизнь детьми и умираем несмышлёнышами. Ведь что значит быть ребёнком? Как в грамоте ребёнком называют того, кто не умеет ни читать, ни писать или делает это плохо, так и в жизни ребёнком называют того, кто не умеет жить и придерживается вздорных мнений.


Если разум, который должен налаживать все и вся, сам оказывается разлажен, то кто же тогда наладит его самого?


Глупцы неисправимы, потому что, как говорит пословица, «глупца легче на тот свет отправить, чем хоть малость в чём-то исправить».


Не нужно бояться ни бедности, ни изгнания, ни тюрьмы, ни смерти; нужно только бояться бояться.


Когда садишься на корабль и видишь перед собой только небо и море, эту огромную массу воды, тебя окружающей, ты пугаешься так, словно в случае кораблекрушения, тебе придётся проглотить это море целиком, тогда как на самом деле довольно и трёх вёдер, чтобы ты утонул. Точно так же и при землетрясении ты воображаешь, будто весь город тебе свалится на голову, тогда как с тебя довольно и одного кирпича. О, жалкий раб мнения!


«Ах, когда-то я ещё увижу Афины и Акрополь!» Друг мой, разве ты можешь увидеть что-нибудь более прекрасное, чем небо, солнце, луна, звёзды, земля под ногами и море перед глазами? Если ты так удручён из-за того, что не видишь всего лишь Афин, что будешь ты делать, когда в конце концов утратишь возможность видеть и самое солнце?


Мы все боимся смерти тела, но боится ли кто смерти души?


Друг мой, не хочешь ли ты наконец повзрослеть, чтобы питаться не грудным молоком, но серьёзной пищей? Неужели ты всё ещё хочешь плакать и с криком тянуться к сиське кормилицы, неужели тебя всё ещё услаждают сказки и песни, которыми она тебя убаюкивает?


Наши мнения служат нам правилом и мерой для наших действий и поступков. Что служит причиной несчастий Атрея у Еврипида? Мнение. А его Медеи, его Ипполита? Опять же мнение. А Эдипа у Софокла? Только мнение. И всегда мнение.52-53


Парису представилось нужным похитить Елену, а Елене – последовать за Парисом. Если бы ещё и Менелай почёл за лучшее обойтись без неверной жены, то что бы из этого вышло? Мы бы остались без «Илиады» и «Одиссеи». Остальное я считаю несущественным.54


Если ты считаешь, что для Париса было большим несчастьем, когда греки вошли в Трою, предали всё огню и мечу, убили всю семью Приама и увели женщин в плен, то ты, друг мой, сильно ошибаешься. Великое несчастье приключилось с Парисом, когда он утратил стыд, скромность, нарушил верность и гостеприимство. Точно так же несчастье с Ахиллом случилось не тогда, когда был убит Патрокл, но когда он впал в гнев и когда принялся оплакивать Бризеис и забыл, что он явился на эту войну не за тем, чтобы заводить себе любовниц, а за тем, чтобы вернуть жену её законному мужу.


Ты, конечно же, видел ярмарку, на которую съезжаются люди со всех окрестных земель. Одни попадают туда, чтобы купить, другие – чтобы продать. Мало там оказывается таких, что явились туда из одного любопытства, дабы поглядеть на саму ярмарку и поинтересоваться, почему она случается и кто всё это придумал. Точно так же и с этим миром. Все люди приходят сюда либо продавать, либо покупать. Мало таких, которые находятся здесь, чтобы восхищаться великим зрелищем этой вселенной, чтобы узнать, что такое этот мир, кто его создал, почему и как он им управляет, ибо не может такого быть, чтобы мир сей не был кем-то создан и кем-то не управлялся. Ни город, ни отдельный дом не могли бы существовать без строителя и весьма быстро придут в негодность, если ими не управлять. А кто-то хочет, чтобы столь необъятная и восхитительно устроенная машина, как этот мир, возникла и продолжала существовать по чистой случайности! Нелепое допущение. Есть, стало быть, некто, кто её создал и кто ею управляет. Кто же это, и как он ею управляет? И мы сами, также его произведение, кто мы есть? И почему мы есть? Очень мало людей, предающихся таким размышлениям, людей, которые, восхитившись творением и благословив мастера, уходят отсюда довольные. Но стоит им обнаружить себя, как они сразу же становятся предметом насмешек для всех остальных, наподобие того, как праздные посетители оказываются жертвами зубоскальства торговцев, коих те почитают зеваками. Оно и понятно: обладай скоты способностью речи, как бы потешались они над всяким, отвращающим морду от пастбища!


Ты оказался проездом в этом городе, и пока корабль разгружается в гавани, ты говоришь самому себе: «Пойду-ка я погляжу на Эпиктета, да послушаю, что он скажет». Ты приходишь, видишь меня, и вот, собственно, и всё. Что значит беседовать с человеком? Не правда ли, это значит узнать его мнения и объяснить ему свои? У меня ошибочное мнение, избавь меня от него. Ты пребываешь в заблуждении, так терпи же, коль я тебя из него вызволяю. Вот что значит беседовать с философом. Ты же вместо всего этого являешься ко мне с визитом и, найдя свои труды напрасно потраченными, возвращаешься ни с чем назад. «Этот ваш Эпиктет – полное недоразумение. Стар, хром, да к тому же ещё слова из него не вытянешь!» Разве дело в этом? Вот так и устроены люди: подавай им говоруна витийствующего, а сами-то они все дни напролёт друг с другом как статуи: не стремятся себя узнать, понять один другого и хоть в чём-то улучшиться. Погоня за развлечениями да пустое любопытство – вот и весь предмет их забот и цель всех усилий.


Мудрец спасает свою жизнь, теряя её.


«Если б Сократ, – говоришь ты, – согласился тогда на побег, он мог бы ещё принести много пользы людям». Нет, друг мой, то, что Сократ сказал и сделал, отказавшись спасать свою жизнь и умерев за справедливость, людям гораздо полезнее всего, что он мог сказать и сделать после того, как спасся бы бегством.


Ты узнал несколько философских правил и вот тебе уже не терпится учить им других. А тебе не приходило в голову, что ты попросту изрыгаешь то, что ты толком не переварил, совсем как испорченный желудок изрыгает попавшее в него мясо? Усвой, мой друг, толком то, что ты узнал, пусть изменится состояние твоего ума – это и будет верный признак того, что умственная пища тобою вполне усвоена, а тогда уж учи других. «Но такой-то уже открыл свою школу, и я тоже хочу, чтоб у меня была школа». Жалкий раб! Разве школу открывают по прихоти или недоразумению? Нужно быть в зрелом возрасте, нужно придерживаться определённого строя жизни и иметь к тому же божеское призвание. Без этого ты всего лишь самозванец, который кощунствует. В лучшем же случае ты похож на врача, который обзавёлся лекарствами, но не знает как их применять и что ими лечить.


«Люди никак друг с другом не связаны, общество – всего лишь досужая выдумка; боги никак не вмешиваются в дела человеческие; и нет иного блага, кроме сладострастия и распутства». Вот и все нехитрые поучения философствующего сластолюбца. О, несчастный! Стоило ли тебе столько трудов положить, столько ночей глаз не смыкать, чтобы написать книги, содержащие подобную премудрость? Не лучше ль тебе было вместо того просто лежать в тёплой постели да и вообще вести жизнь червя, поскольку это единственная, коей ты счёл себя достойным? Послушать тебя, так благочестие и святость – лишь выдумка заносчивых людей и софистов. Справедливость – не более, как проявление слабости, стыдливость – просто откровенная глупость. С твоей помощью нет более ни отца, ни сына, ни брата, ни гражданина. Какое бесстыдство! Какая самонадеянность! Орест, осаждаемый чёрными фуриями, не зол как ты.


Как не во власти человека дать согласие на то, что ему представляется неверным, и отказать в нём тому, что ему представляется правильным, точно так же не в его власти отвергнуть то, что ему представляется хорошим.


Тот, кто утверждает, будто вор не тот, кто ворует, а тот, кто попадается, без сомнения, будет и сам воровать, если уверен, что об этом никто не узнает.


Если человеку культуры не хватает, а он имеет в чём-то преимущество перед остальными, или только воображает, что оно у него есть, то он становится совершенно невыносим. Его-таки распирает от гордости, и он неизменно злоупотребляет своим мнимым достоинством.


Вот ты идёшь в амфитеатр, но ты уже заранее решил, что хочешь, чтобы такой-то актёр, такой-то атлет был увенчан лавровым венком. Прочие же зрители хотят, чтобы победа досталась другому. Это несогласие с твоим мнением выводит тебя из себя: как же! ведь ты претор, и все, на твой взгляд, обязаны склониться пред твоим желанием. А что, разве у всех остальных нет своего мнения? Разве у них нет своих желаний? И разве нет у них точно такого же права возмутиться из-за того, что ты противишься их представлениям о справедливости? Если тебе дорого собственное спокойствие и не нужны споры и возражения, то желай, чтобы лавровый венок достался тому, кто им будет увенчан. А если ты так уж хочешь присудить его тому, кому тебе хочется, устрой игры и состязания у себя дома, частным порядком, и тогда, в своих собственных стенах, ты сможешь с полным правом провозгласить: «Такой-то победил на сегодняшних почётных состязаниях!» Но на людях не присваивай себе то, что тебе не принадлежит, пусть волеизъявление останется свободным.


Несчастье с людьми всегда случается из-за непредусмотрительности и самонадеянности. Люди так похожи на оленя, который спасается от летящего на него сверху орла и, увёртываясь, попадает вдруг в западню, в которой и находит свою кончину.


Ты вот утверждаешь, что доверие никак не совмещается с предусмотрительностью. Только ты ошибаешься: совместить их ты можешь. Просто предусмотрительность обрати на вещи, от тебя зависящие, а доверие – на те, что от тебя не зависят. Так ты проявишь и предусмотрительность, и будешь исполнен доверия, ведь, избегая благодаря благоразумию истинных зол, ты мужественно выдержишь мнимые бедствия, которыми тебя пытаются запугать.


Фелицион был глупцом, которого никто словом не удостаивал, а тут государь возьми и доверь ему попечение о своём паланкине. И вот уже Фелицион важная особа, да и слывёт умницей. От каждого только и слышишь: «Какую прекрасную речь произнёс сегодня Фелицион!» Ничего, вот подождите немного: монарх лишит его забот о своём паланкине – и ваш умник сразу снова станет для вас глуп, как пробка.


Вот тебе ещё конкретный пример, из коего сможешь судить о характере и нраве придворных. У Эпафродита, предводителя императорской когорты, был раб, отправлявший ремесло башмачника. Раб этот был так глуп и так неискусен, что, не зная, что с ним делать, Эпафродит продал его. И что же? Какой-то из слуг Нерона покупает его, и волей случая тот становится башмачником самого императора, и в конце концов – его фаворитом. На следующее утро Эпафродит первый перед ним угодничает. Эпафродита больше нигде не видать, он целыми днями сидит взаперти и рассуждает о важных делах с человеком, которого сам же и продал из-за его крайней глупости и никчёмности.


Весьма уважаемый человек – ныне он отправляет должность римского префекта по продовольствию, – возвращаясь из изгнания, по дороге в Рим нанёс визит мне. Красочно и с чувством он описал мне ужасы придворной жизни, заверил меня, что она ему до крайности противна, что он ни за что на свете не согласится вкусить её вновь и что ту малость времени, какую ему осталось провести на свете, он желал бы прожить в покое, вдали от дел, от шума и суеты. Я заверил его, что ничего подобного он не совершит, что стоит только ему очутиться в Риме, как он тут же забудет все свои благие намерения. И что если ему представится возможность сблизиться с императором, он ею непременно воспользуется. Уходя от меня, он сказал: «Эпиктет, если только услышишь, что я снова заделался придворным, то так и говори всем, что я самый последний на свете негодяй!» И что же из этого вышло? Прямо на подъезде к Риму он получает письмо от кесаря и сразу и думать забывает о своих клятвах и замыслах, вот уж он и самый первый усердник при дворе – так-то и исполнилось моё предсказание. «А что, – сказал мне кто-то, – ему, по-твоему, делать? Неужели же в праздности и лени провести остаток дней?» Ты что же, голубчик, полагаешь, что философ, что человек, проявляющий попечение о себе, ещё ленивее куртизана? Что его занятия не так важны и не настолько серьёзны? Право слово, каких олухов терпит земля!


Я не порицаю ни красноречия, ни уменья хорошо писать, я порицаю лишь то, если этими талантами дело и ограничивается, ведь есть вещи более важные и серьёзные.


Уважение, оказываемое тем, кто может причинить вред, подобно алтарю лихорадке, воздвигнутому посреди Рима. Её почитают, потому что боятся.


Один человек пришёл узнать моё мнение о своём намерении вступить в коллегию жрецов Августа в Никополисе. «Вот уж, почтеннейший, – говорю я ему, – с какой стати? Труд, право, напрасный». – «Да как же, – говорит, – ведь моё имя будет увековечено, его занесут в реестры!» – «Тогда напиши его на камне, оно пребудет ещё дольше. К тому же, кто будет о тебе знать за пределами Никополиса?» – «Да ведь я буду носить золотую корону!» – «Если в этом твоё стремление – корона ради короны, то лучше уж сплети себе корону из роз, она легче золотой, да и более тебе к лицу».


Философия, считают многие, путь долгий и мучительный. Вы, друзья мои, ошибаетесь. Не такой уж он долгий, ведь чему может научить нас философия? Следовать повелениям Божьим, умерять свои желания, правильно пользоваться своим мнением и не позволять сбивать себя с толку. Вот если говорить о том, кто есть Бог, что такое желания и мнения, то это и впрямь будет долгий разговор. Но разве философы, наставляющие вас относительно того, что такое наслаждение, так уж кратки? К примеру, Эпикур говорит вам: «Благо человека заключается в его теле». Скажи же мне тогда, что такое тело, что такое душа, что составляет нашу сущность – и вы увидите, что это не короче всего остального.


Что это, приятель, ты ступаешь так, словно аршин проглотил? «Мне угодно, чтобы прохожие восхищались мной; пусть со всех сторон мне будет слышен восторженный шёпот: «Вот идёт великий философ!» Каковы же те люди, восторгов которых ты добиваешься? Не те ли самые, о которых ты говорил как о глупцах? Значит, тебе приятно восхищение глупцов? Тогда ты самый первый из них!


«В амфитеатре я желаю сидеть на сенаторской скамье!» – Боже правый! Ты совсем себя не бережёшь. К тому же тебе надо изрядно торопиться: желающих там оказаться и без тебя хватает. – «Но ведь иначе представление мне будет плохо видно». – Ну, так и не смотри на него, какая в самом деле необходимость в том, чтоб ты его видел? А если тебя так влечёт желание посидеть на той скамье, так дождись тогда, пока все уйдут. Когда зрелище закончится, ты всласть насидишься на своей любимой скамейке.


Люди охотно прощают ошибки, которые совершают сами. Так случилось оно и со мной. Курций Руф как-то раз меня в чём-то упрекнул. Я ему ответил: «Ну и что, от этого ведь капитолий не сгорел?» – «Несчастный, – говорит он мне, – дать такого маху по подобному поводу – это хуже, чем спалить капитолий!»


Людей надо избавить только от двух вещей: от самонадеянности и от безразличия.


Стоит тебе только сказать себе, что счастье возможно лишь в Риме, в одних только Афинах – как ты пропал! Потому что отныне, где бы тебе ни довелось быть, ты останешься глубоко несчастным, будучи лишён права вернуться в сии заманчивые места; а случись тебе вновь попасть туда, то неуёмная радость, захлестнувшая тебя, может тебя и вовсе доконать. Избегай, стало быть, восклицаний вроде этих: «Как прекрасен Рим! Как восхитительны Афины!» Помни, в самом деле, что счастье куда прекраснее и восхитительнее. И сколько хлопот в этом самом Риме, ведь, чтобы жить в нём, скольких людей тебе приходится обхаживать! Не следует ли тебе притти в восторг от того, что все эти хлопоты и заботы ты променял на подлинное счастье – быть самим собой и знать всему цену?


Ничто великое и прекрасное не совершается во мгновение ока, не случается единым махом. Ведь даже винограду или финикам нужно время, чтобы стать самими собой. Если ты в разгар зимы скажешь мне: «Мне хочется смокв, подай их мне!», я тебе отвечу: «Всему своё время, почтеннейший, всему свой черёд. Тебе придётся подождать, ведь смоквы не родятся сами собою, затем им нужно вырасти, и, наконец, – созреть. А ты хочешь, чтобы плоды сразу и вдруг явились в готовом виде по первому твоему зову. Это и не разумно, и не справедливо».55


Коли и впрямь хочешь преуспеть в постижении мудрости, откажись от суждений вроде следующих: «Если я не буду заниматься своими делами, то быстро разорюсь и у меня не будет средств к жизни. Если я не накажу своего слугу, он станет совсем нерадивым». Ведь лучше прогнать все заботы и страхи и потом умереть с голоду, чем прозябать посреди изобилия и роскоши со страхами и печалью. Пусть лучше слуга твой сделается нерадивым, чем ты, выбранив его, из-за этого станешь жалким. Начни, стало быть, с мелочей: кто-то разлил твоё масло, кто-то украл у тебя вино; скажи обо всём этом: это цена, которой покупается спокойствие; это цена, которую приходится платить ради обретения свободы. Ведь ничто не достаётся даром. Когда зовёшь слугу, то помни, что он может тебя не слышать; более того, что он может не делать того, что ты ему велел. Ты скажешь мне, что твой слуга дурно истолкует твоё терпение и станет совсем неисправим – именно так, зато тебе это всё пойдёт на пользу, потому что таким способом ты научишься избегать волнений и беспокойств.


Мы можем узнать намерения природы в отношении нас через вещи, относительно которых между нами не появляется разногласий. К примеру, слуга твоего соседа разбил хрустальный кубок, или что-нибудь ещё; ты, чтобы хоть как-то утешить его, непременно ему скажешь, что это, мол, дело обычное, житейское. Знай, стало быть, что когда разобьют кубок у тебя, ты должен оставаться таким же спокойным, как был, когда пострадал кубок соседа. Примени это правило к вещам более важным. Когда у кого-то умирает сын или жена, то нет советчика, который бы не сказал ближнему, что все люди смертны. Но когда у такого советчика умирает его сын, или его жена, то от него только слышно, что стоны, плач да стенания: «О, горе мне! Какое несчастье меня постигло»! А ведь ему стоило бы вспомнить, как он держал себя, когда дело касалось других, чтобы и сейчас проявить твёрдость, и это было бы правильно.


Тебе хочется быть увенчанным лаврами как победителю олимпийских игр? Да, пожалуй, и мне тоже – ведь чести много. Но прежде всё же рассмотри, что предшествует и что следует за столь славным событием. После этого рассмотрения можешь уж смело приступать к делу. Так что же потребуется от тебя ради стяжания сих лавров? Прежде всего, придётся тебе придерживаться строгих правил и ограничений: не есть больше, чем можешь; воздерживаться от всего вкусного; холодное пить лишь понемногу, да и то редко; напрочь отказаться от вина. А что же далее? А далее, в установленные часы, невзирая ни на что, и в жару и в холод, упорно заниматься упражнениями; короче говоря, без остатка вверить себя наставнику палестры, а заодно и врачу. И что же после всего этого? А после всего идти и сражаться на игрищах и там наглотаться множества пыли, получать иногда удары бича, а может быть, и оказаться раненым, лишиться ноги. А что потом? А потом, скорее всего, оказаться побеждённым. Приняв всё это во внимание, теперь ступай, коль хочешь, в атлеты. Одно твёрдо знай: без этого рассмотрения, без подобной предосторожности, ты всего только уподобишься детям, которые лишь шумят да кривляются: то они играют в борцов, то в гладиаторов, то дуют в трубу, то воображают себя трагическими актёрами. Без предварительного помышления то же получится и с тобой: ты будешь то атлетом, то гладиатором, то ритором, и, наконец, даже философом, а в глубине души ты ничем не будешь. Уподобившись обезьяне, ты будешь изображать всё, что делают вокруг тебя другие, и все вещи, тебя окружающие, будут привлекать твоё внимание и по очереди нравиться тебе. А всё потому, что прежде ты не рассмотрел и не обдумал того, чем ты хотел заняться. Ты устремился к этому делу без всякого понимания, из одной лишь прихоти и пустого каприза. Таким же образом некоторые, завидев философа или услышав, как кто-то сказал кому-то: «О, Евфрат хорошо говорит! Разве может с ним кто-то состязаться!», тотчас же сами хотят заделаться философами.


«Здоровье есть благо, а болезнь есть зло». Никудышное рассуждение, вздорные речи! Пользоваться здоровьем во благо – вот что такое добро, пользоваться им во зло – самое настоящее зло. Пользоваться болезнью во благо – вот оно, добро, и пользоваться ею во зло – вот поистине зло. Благо можно извлечь буквально из всего, хоть из самой смерти. Так, Менекей, сын Креонов, не извлёк ли из своей смерти великого блага, принеся себя в жертву ради отчизны? Он проявил тем своё благородство, великодушие, верность, отвагу. А цепляйся он за жизнь, так лишился бы всех этих достоинств и лишь впал в пороки, им противоположные: в ничтожество, мелочность, неблагодарность и трусость. Отриньте же своих идолов из грязи, и, дабы стать свободными, откройте глаза свету и истине!


Я не спрашиваю у вас рекомендательных писем, приберегите их для глупцов и невежд. Вот вам образец такого письма: «Рекомендую вам сей труп – это поистине сгусток крови, который ещё не запёкся». Именно так следует рекомендовать человека, у которого не хватает ума понять, что не во власти другого сделать его несчастным.


«Ты хочешь от меня рекомендательного письма?» – изумился Диоген просьбе одного чудака и ответил ему так: «Тот, кому ты просишь меня написать похвалы на твой счёт, и без меня первым делом увидит, что ты человек. И если он разбирается в людях, то увидит ещё, что ты за человек – добрый или злой. А если он в людях не разбирается, то, напиши я ему хоть сто писем, он тебя лучше от того не узнает. Золотая монета сама себя рекомендует тому, кто достаточно знает толк в золоте, чтобы отличить его от подделки. Твоя задача – лишь быть такой золотой монетой!»


Невозможно, чтобы я не совершал ошибок; но весьма возможно, чтобы у меня постоянно имелось намерение помешать себе их совершить. И уже немалое дело, если это непрестанное внимание сокращает их число и избавляет нас от некоторых из них.


Когда ты говоришь, что исправишься завтра, знай: это значит лишь одно: что сегодня ты намерен оставаться бесстыдным, распутным, трусливым, вспыльчивым, завистливым, несправедливым, корыстным, коварным. Видишь, сколько зол ты себе позволяешь. «Но завтра-то я буду уже другим человеком!» А почему не сегодня? Начни сегодня готовиться к завтрашнему дню, иначе и завтра ты отложишь это ещё на потом.


На какое-то время ты перестаёшь неусыпно следить за собой, ты считаешь, что всегда можешь вернуться к этому, если тебе будет нужно. Ты заблуждаешься. Самая незначительная ошибка, который ты сегодня пренебрёг, завтра направит тебя к большей, и эта небрежность, повторяясь, создаст тебе привычку, от которой ты не сможешь отделаться.56


От всего, что можно с пользой перенести на потом, можно ещё с большей пользой отказаться совсем.


Внимание необходимо во всём, вплоть до самих удовольствий. Встречал ли ты в жизни хоть какое-то дело, управиться с которым было бы проще благодаря рассеянности?


Те, кто утверждают, что истина непознаваема, сами же и отрицают это правило своим посягательством на истину. Ведь независимо от того, верно или ложно данное утверждение, оно является общеизвестной истиной.


Поистине власть имущий должен обладать незаурядными достоинствами, если люди привязаны к нему лишь из любви.


«Я хром, а что пользы в том, чтобы я был хромым?» О, жалкий раб! Нужно ли обвинять Провидение из-за дурной ноги? Ведь в чём больше смысла: в том, чтобы Провидение зависело от твоей ноги, или в том, чтобы твоя нога зависела от Провидения?


«Почему мне достался такой отец и такая мать?» Ну, дружок, разве до твоего рождения ты мог сказать: «Хочу, чтобы такой-то женился на такой-то и чтобы я родился у них!»? Если тебе не повезло с рождением, то разве не в твоей власти исправить его добродетелью?


Величие ума не измеряется его протяжённостью, оно измеряется верностью и истинностью суждений.


Я спрашиваю тебя, каких успехов добился ты в деле постижения добродетели, а ты тычешь мне книгой Хрисиппа, да ещё хвастаешь, будто понимаешь её. Несчастный, ведь это всё равно, как если б атлет, силу которого я хотел узнать, вместо того чтоб показать мне свои мускулистые руки и широкие плечи, предъявил свои гири и гантели. Так вот: точно так же, как если б я хотел увидеть, чего добился атлет своими гирями, я хочу увидеть, чего достиг ты с этой книгой Хрисиппа. Претворил ли ты его наставления, применил ли их в дело? Ты правильно, ты к должным предметам приложил свои страхи и опасения? Успех проявляется только в самом деле. Имеешь ли ты душу возвышенную, свободную, верную, стыдливую? В таком ли она пребывает состоянии, что ничто уже не может ни нарушить её покой, ни служить ей препятствием? Изгнал ли ты навсегда из жизни своей стенания, жалобы и недостойные восклицания вроде: «О, я несчастный! О, горе мне!»? Размыслил ли ты над тем, что такое тюрьма, изгнание, цикута? И можешь ли ты по всякому поводу сказать: «Мужественно пройдём и чрез это, ибо по сему пути призывает нас Бог!»?


Если взять предложение: «Занялся день; наступила ночь», то можно сказать, что оно вполне разумно, когда поделено на две части, и совершенно бессмысленно, если эти части соединены в одну, сложносоставную фразу. Точно так же и на пиру, куда тебя позвали, нет ничего бессмысленнее как желать и требовать всего для одного себя, нисколько не считаясь с другими. Когда, стало быть, тебя пригласят на обед, помни, что следует помышлять не столько о достоинствах и качестве блюд, которыми тебя угощают и кои возбуждают твой аппетит, сколько о достоинстве того, кто тебя призвал, и сохранять к нему внимание и почтение, коих он заслуживает.


Этот субъект доверил тебе свою тайну, и вот ты уже полагаешь, будто с твоей стороны долг вежливости, честности и справедливости доверить ему также свою. Если ты и впрямь так считаешь, то ты попросту осёл, дурак набитый. Вспомни-ка, чему ты так часто был свидетелем: тайный осведомитель, вырядившись обывателем, подсаживается к гражданину и после нескольких пустых фраз начинает дурно говорить о цезаре; гражданин, тронутый такой откровенностью, воображает, что слова собеседника могут служить залогом его верности, и изливает ему свою душу, также нелестно отзываясь о монархе, и тогда наёмник сбрасывает свою личину и тащит простака в тюрьму. Вот что случается каждый Божий день. У того, кто доверил тебе свою тайну, лишь маска и наряд честного человека. Впрочем, никакого доверия он тебе вовсе не оказывает, это лишь несдержанность языка: то, что он говорит тебе на ухо, он говорит также всем прохожим на перекрёстке. Это дырявая бочка, и твой секрет он будет хранить не больше, чем свой, если б таковой у него был.


Покажи мне, что у тебя есть стыд, преданность, постоянство, что ты не похож на бездонную бочку. Я не стану тогда дожидаться, чтоб ты доверил мне свой секрет, а первым попрошу тебя выслушать мой. Ведь кто откажется от слушателя, который к тому наш благожелательный и верный советник? Кто не ищет и с радостью не обретает преданного наперсника, готового разделить все наши беды и помогающего нам нести их бремя?


Видишь человека любопытного и хлопочущего о вещах посторонних, не находящихся в нашей власти? Можешь быть уверен, что он болтлив и охотно выдаст всем твой секрет. Чтобы заставить его говорить, к нему не нужно подносить ни пылающий факел, ни раскалённые щипцы. Улыбка продажной девки, малейшая милость от придворного, обещание должности или звания от вельможи, надежда получить в наследство какое-то имущество и тысяча других подобных вещей исторгнут у него твой секрет, и без особых хлопот.


Когда ты один, ты говоришь, что ты в пустыне; когда ты в большом свете, ты говоришь, что ты среди разбойников, воров, плутов. Ты жалуешься на родных, на жену, на детей, на друзей и соседей. А ведь если б ты был рассудителен, то, оказавшись в одиночестве, ты бы говорил, что ты на отдыхе, на свободе, что ты наслаждаешься собственным обществом и что ты подобен Божеству. И тогда среди людей, вместо того чтоб печалиться и называть общение с ними обузой, суетой, ты называл бы это праздником или общественными игрищами – и так всегда был бы доволен.


Неужели ты хочешь уподобиться скверным трагикам, которые могут петь только вместе с другими?!


Император даровал земле мир: прекратились войны, бои, разбой и пиратство. В любое время, во всякий час можно теперь куда угодно идти одному, ничего не боясь. Но разве во власти монарха даровать нам мир без болезней, без кораблекрушений, пожаров, землетрясений, ударов молний? Увы, даровать такой мир только во власти богов, и глашатай, обнародывающий сию радостную весть, есть разум. Тот, у кого в душе царит такой мир, не боится всю жизнь провести в одиночестве. 57


Что делают дети, когда остаются одни? Они играют и развлекаются: строят из камешков и песка маленькие крепости, которые сами же потом разрушают. Таким образом, у них никогда нет недостатка в развлечениях. А разве того, что они делают по детской глупости, ты уже неспособен делать по мудрости лет? Вокруг нас повсюду хватает «песка» и «камешков». Впрочем, нам надо столько построить в себе и столько разрушить! Так что нам вовсе не стоит сетовать на то, что мы одни!


Ты жалуешься на одиночество, а что ты называешь одиночеством? Просто ли быть вне отношений с людьми или быть лишённым всякой помощи от них? А если подумать над тем, что человек иногда ничуть не менее одинок посреди целого Рима в окружении своих родных, друзей, соседей и толпы рабов? Не вид первого встречного разрывает покров одиночества, но именно вид человека добродетельного, преданного, готового притти на помощь. Да и точно ли ты один? Бог довольствуется собой и всё отыскивает в себе самом. Старайся на Него походить, ведь это целиком в твоей власти. Веди беседу с самим собой: тебе ведь ещё столько надо сказать самому себе и о стольком надо себя спросить! Зачем тебе кто-то ещё? Тебе не от кого ждать помощи? Нет у тебя ни отца, на брата, ни детей, ни друзей, ты всех их лишился? Но разве нет у тебя бессмертного Отца, который всегда заботится о тебе и окажет тебе всякую необходимую помощь?


Когда видишь кого-то в трауре и в слезах из-за смерти или отъезда сына или из-за потери имущества, смотри, чтобы воображение не сбивало тебя с толку, не позволяй ему убеждать тебя, будто этот человек действительно претерпевает серьёзные беды из-за вещей столь внешних. Сделай внутри себя такое различие: то, что его беспокоит и удручает, совсем не то, что с ним случилось, а только его мнение о происходящем, ибо на кого-то другого те же вещи не производят особенного впечатления. Если, однако, в том есть необходимость, не отказывайся плакать вместе с ним и сострадать ему в боли его своими речами; но остерегись, чтобы твоё сострадание не перешло тебе внутрь и чтобы ты не оказался понастоящему удручён.


Ты только что получил вести из Рима, и вот ты уже в печали и трауре. А с какой стати? Неужели возможно, чтобы то, что происходит в двухстах верстах от тебя, было в состоянии сделать тебя несчастным? Ведь скажи мне, на милость, какое несчастье может постичь тебя там, где тебя нет?


Когда тебе сообщают скверную новость, вспомни, что на самом деле она тебя не касается, так как она не относится ни к одной из вещей, находящихся в твоей воле. «Но мне предъявлено страшное обвинение, меня обвиняют в безбожии и безнравственности!» Ба! Да разве не в том же обвиняли и Сократа? «Но ведь меня могут приговорить к смерти!» А что, разве Сократа не приговорили к тому же? Пойми толком, что наказание бывает только там, где есть преступление. Эти две вещи нераздельны. Так что и не вздумай считать себя несчастным, коль за тобой нет никакой вины! Кто, по-твоему, был несчастнее: Сократ или же те, кто его осудил? Опасность, стало быть, грозит не тебе, она подстерегает исключительно твоих судей. И поскольку ты не можешь умереть виновным в преступлении, которого не совершал, то они, стало быть, могут приговорить к смерти только невиновного. Может ли быть доля ужаснее той, что они себе уготовят?


Ты раздосадован, что приходится покидать место столь прекрасное; вот ты уже стенаешь и готов разрыдаться. Выходит, ты несчастнее, чем вороны и галки, потому что те меняют климат и перелетают моря без стонов и сожалений по поводу мест, которые оставили. «Так ведь то ж глупые птицы!» А что, разве тебе боги дали ум, чтобы ты был несчастным? Неужели тебе более по нраву, чтоб люди уподобились деревьям, пустившим корни глубоко в землю и потому никогда не переменяющим места? «Но ведь я покидаю друзей!» Ба, весь мир полон друзьями, которые готовы быть тебе опорой и защитой. Ведь в нём живут люди, с которыми тебя соединила природа. Скажи, разве Одиссей, избороздивший все моря, не обретал себе в странствиях новых друзей? И Геракл, объездивший мир больше прочих, разве не находил себе друзей в других землях?


Пойми: всё, что у тебя есть, тебе было дано. У тебя нет ничего, что ты бы ни принял от другого во временное пользование. И вот тот, кто тебе что-то дал, это что-то берёт у тебя назад. И ты не только безумец, но и дрянь, неблагодарная и несправедливая, если тому противишься.


Ты готов и сам стареть целую вечность, и отказываешься допустить, что кому-то из тех, кого ты любишь, нужно умереть. Иными словами, ты хочешь, чтобы все друзья твои были бессмертны и чтобы ради тебя одного боги изменили законы, управляющие миром, и порядок, заведённый в нём. Это что, справедливо? И, может быть, ты думаешь, что ты прав?


Твой друг, твой сын покинул тебя, и ты плачешь. А ты разве не знал, что человек в этой жизни странник? Ты несёшь бремя своего безрассудства. Ты что, надеялся, что при тебе всегда будут предметы твоих удовольствий, что вечно будешь наслаждаться приятными тебе занятиями в приятных тебе местах? Да кто ж тебе и когда обещал такое?


«Так я останусь в полной безвестности, и меня все станут презирать». Пусть такого рода мысли и соображения тебя не занимают. Потому как если презрение есть зло, ты не можешь подвергнуться злу по вине другого, равно как и понести урон из-за чужих поступков. Занимать самые первые должности – разве это как-то от тебя зависит? И быть званым на пир зависит от тебя? Да ни в коей степени. Так как же это может быть для тебя презрением или бесчестьем? Как может такое выйти, чтоб ты остался в полном ничтожестве – ты, который призван быть чем-то лишь в вещах, находящихся в твоей власти, в которых ты можешь проявить всю свою значительность и всё своё превосходство? Ты ничем не сможешь помочь своим друзьям? Что значит – ничем не сможешь? Ты не ссудишь их деньгами? Не дашь им римского гражданства? А кто тебе сказал, что эти вещи входят в число находящихся в нашей власти или принадлежат другим вместо нас? И кто может дать другим то, чего он сам не имеет? «Собирай и копи имущество, – внушают тебе со всех сторон, – тогда и мы сможем им попользоваться». Что ж, если я могу заняться этим, не утратив стыда и скромности, сохранив верность и великодушие, то покажите мне путь, по которому следовать, чтоб стать богатым, – и я им стану. Но если вы хотите, чтоб я лишился своего истинного имущества, для того чтоб вы смогли обрести ложное, то сами судите, насколько скверную шутку вы со мной играете, сколь это честно и порядочно с вашей стороны. Что вам более по душе: деньги или мудрый и преданный друг? Так и помогите же мне обрести эти добродетели и не требуйте, чтоб я делал то, что заставит меня их лишиться. «Но тогда, – быть может, скажешь ты ещё, – я буду бесполезен отечеству, я не смогу оказать ему услуг!» Что значит бесполезен? Каких услуг? Ты не сможешь воздвигнуть здания с колоннами, настроить купален и чего-то там ещё? Что, из-за этого в городе башмаки станут тачать кузнецы, а башмачники ковать мечи? Да ничего подобного! Достаточно, чтобы каждый был на своём месте и занимался своим делом. И если вместо вздорного бездельника, каким бы ты был, ты преподнёс в дар отечеству своему гражданина мудрого, скромного и верного, разве ты не оказал бы ему никакой услуги? Без сомнения, ты окажешь ему тем услугу, и, будь уверен, немалую; а стало быть, и бесполезным не будешь. «Какое же звание я буду иметь в своём городе?» То, которое ты можешь иметь в нём, не изменяя своей верности и скромности. Ведь если, желая служить городу, ты лишишься этих добродетелей, то от тебя, ставшего коварным и бесстыдным, каких услуг сможет он ожидать тогда?


Все мы рождены не одно дело делать, и разное у нас назначение.


Хочешь украсить и облагородить град свой даром чрезвычайно редким и бесценным? Так отдай ему себя после того, как сделаешь себя образцом порядочности, доброжелательности и справедливости!


О СМЕРТИ


Окинь мысленным взором все годы своей жизни, и ты увидишь, что ты всегда делал то же, что делаешь и сегодня.


Ты боишься произнесть слово «смерть», ты считаешь, что это накликает беду. Нет, любезный, то, что происходит в согласии с природой, не может накликать беды. Вот бесстыдство, лень, трусость – они точно накликают беду. И ещё: пусть вещь тебе нежелательна, но бояться произнести слово – сущее ребячество.


Ты остережёшься назвать смерть вещью, сулящей дурное. Нет ничего дурного в вещах, указывающих на действие природы. Лень, трусость, неуверенность, бесстыдство и все прочие пороки – вот это уж точно вещи, сулящие дурное.


За каким делом ты желал бы, чтобы тебя застала смерть? Вот я желал бы, чтобы она застала меня за занятием, достойным человека, чтобы это было дело великое, благородное и угодное общественному благу. А ещё более я желал бы, чтоб она застигла меня за исправлением меня самого, внимательного ко всем моим обязанностям, чтобы в этот миг я мог воздеть к небу свои чистые руки и сказать Богу: «Ни одной способности, полученною мною от Тебя, чтобы познать Твоё провидение и целиком ему повиноваться, я не пренебрёг. Насколько позволяли мне силы, я старался Тебя не опорочить. Так-то я пользовался своими чувствами, мнениями. Я никогда не жаловался на Тебя, никогда не сердился на то, что Ты назначил мне, и никогда не стремился уклониться от этого испытания. Я не нарушил ни одной связи, которую Ты мне назначил. Я исполнен благодарности Тебе за то, что Ты для меня сделал. Я пользовался данными Тобой благами, пока Ты мне это дозволял. Ты пожелал взять их у меня назад, я их Тебе возвращаю, ибо Тебе они принадлежат и располагай ими, как Тебе будет угодно. Я полностью отдаюсь в Твои руки!»


Когда час мой прийдёт, я умру, но я умру, как то подобает человеку, который лишь возвращает то, что ему не принадлежит.


Зачем родятся ягоды? Разве не за тем, чтобы созреть и быть сорванными, когда оне наконец созрели? Ведь не оставляют же их на ветвях, словно оне принесены в жертву? Обладай оне способностью чувствовать и рассуждать, неужели, ты думаешь, оне не предпочли бы быть собранными? Нет, конечно же, остаться несобранными для них было бы равносильно проклятию. Так же и с людьми: лишиться способности умереть было бы проклятием для них. Ведь для человека не умереть – то же, что для ягоды никогда не созреть и остаться несорванной.


Какая тебе разница, от чего в конце концов умереть? Будет ли то лихорадка, меч, море, голод или какой-то тиран? Все дороги, ведущие в мир иной, одна другую стоят. Кратчайшая – это та, по которой отправит тебя тиран. Ведь ни один тиран не убивал человека в продолжении шести месяцев, а болезнь может убивать его в продолжении многих лет.


Человек, умирая, лишь возвращает то, что ему дано во временное пользование.


Так же как в длительном плавании, когда корабль твой заходит в порт, ты сходишь на берег, ты волен при прогулке нагнуться и подобрать раковину или сорвать гриб; но тебе всегда следует держать в уме свой корабль и часто поворачиваться в его сторону, ожидая, что капитан прикажет тебе подняться на борт. А если уж он тебе прикажет, тебе придётся всё бросить и бежать со всех ног, ибо если ты замешкаешься, тебя кинут в трюм, как барана, со связанными руками и ногами. Точно так же и в путешествии, которым является наша жизнь: только вместо раковины и гриба тебе достались жена и ребёнок, и ты тоже можешь взять их. Но если капитан призовёт тебя, тебе точно так же надо всё бросить и бежать на корабль, не оглядываясь назад. И если ты стар, то и не отдаляйся от корабля из опасения, как бы тебе, если капитан тебя призовёт, не оказаться не в состоянии явиться перед ним.


Смерть рано или поздно должна притти к нам – это неизбежно. За каким занятием она застанет нас? Земледелец будет заниматься своей землёй, садовник – своим садом, купец – своей торговлей, а ты, чем ты будешь занят? Что до меня, то я от всего сердца желаю в этот последний миг оказаться господином своей воли, дабы без волнения, спешки и принуждения я мог как свободный человек сделать это последнее своё дело, и чтобы я мог сказать Богу: «Нарушил ли я Твои повеления? Злоупотребил ли я дарами, кои Ты даровал мне? Подчинил ли я Тебе свои чувства, желания, мнения? Жаловался ли я когда на Тебя? Обвинял ли Твоё провидение? Я был больным, потому что Ты пожелал этого, и я тоже желал этого. Я был бедным, потому что Ты пожелал этого, и я тоже желал этого. Я жил в ничтожестве, потому что Ты пожелал этого, и я никогда не стремился выбраться отсюда. Видел ли Ты меня когда-нибудь грустным по поводу моего положения? Застал ли Ты когда-нибудь меня в унынии и ропоте? Я и теперь готов перенести всё, чему Тебе будет угодно подвергнуть меня. Малейший сигнал Твой – для меня ненарушимый приказ. Ты хочешь, чтобы я покинул великолепное зрелище, на которое Тебе было угодно призвать меня? Что ж, я ухожу, и я приношу тебе тысячу самых горячих благодарностей за то, что Тебе было угодно допустить меня сюда, дабы мне стали зримы все дела Твои, и чтобы предо мной развернулся изумительный порядок, с которым Ты правишь этой вселенной!»


* * *

1981-2005 гг.

«Пусть даже скажут, что я повторяюсь, лишь бы одновременно признавали, что и повторения бывают порой полезны».

И.В.Гёте


1   2   3   4   5   6



Похожие:

Учебник для развития iconДокументы
1. /Тяжелая атлетика. Учебник для ИФК. Под ред. Воробьева А.Н. 1981/P1010177_0001.djvu
Учебник для развития iconДокументы
1. /Учебник древнегреческого языка для нефилологических факультетов университетов А. Ч. Козаржевский/dr_yaz001.doc
Учебник для развития iconУчебник для 1 класса. М.: Академкнига/Учебник, 2008 Агаркова Азбука: учебник для 1 класса. М.: Академкнига/Учебник, 2008
Чуракова Н. А. Русский язык: учебник для 1 класса. – М.: Академкнига/Учебник, 2008
Учебник для развития iconДокументы
1. /Эпиктет. УЧЕБНИК ДЛЯ РАЗВИТИЯ СИЛЫ ДУХА.doc
Учебник для развития iconУчебник для вузов Допущено учебно-методическим объединением вузов России по педагогическому образованию Министерства
Этот учебник представляет максимальные возможности для реализации этого интереса
Учебник для развития iconУчебник для 6 класса естественнонаучного лицея. Челябинск, 2009. 254 с
Учебник рекомендован для общеобразовательных учреждений вида лицей. Содержание представлено в логике «Новой концепции биологического...
Учебник для развития iconУчебник для 1 кл./ Зеленина Л. М. М.: Просвещение, 2006г. Русский язык: Учебник для 2 кл. / Зеленина Л. М. М.: Просвещение, 2008г
Школа России. Концепция и программы для начальных классов. – М.: Просвещение, 2008г
Учебник для развития iconКалендарно-тематическое планирование уроков по геометрии 7 класс
Учебник: Геометрия, 7-9: Учебник для общеобразовательных учреждений/ Л. С. Атанасян, В. Ф. Бутузов, С. Б. Кадомцев и др. – М.: Просвещение,...
Учебник для развития iconУчебник для вузов. Спб.: Питер, 2004. 668 с.: ил. Isbn 5-94723-759-8
Данный учебник отвечает всем требованиям обра­зовательного стандарта
Учебник для развития iconДокументы
1. /Учебник по менеджменту/glava1.doc
2. /Учебник...

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов