Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á icon

Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á



НазваниеПрощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á
страница1/8
Дата конвертации30.08.2012
Размер2.11 Mb.
ТипКодекс
  1   2   3   4   5   6   7   8


КТО ВИНОВАТ? ЧТО ДЕЛАТЬ?

Извечные русские вопросы


Если давать пощёчины, то только наотмашь.

Из старинного кодекса чести


П Р О Щ А Я С Ь



С П Р О Ш Л Ы М


РАЗДУМЬЯ НА ПУТЯХ ДВИЖЕНИЯ РОССИИ


максимы и рефлексии

историко-политико-философская проза


П а в е л Г е л е в á


(издатель «Книги Духов» Аллана Кардека,

«Нового Откровения» А.Конан-Дойля,

«Основного Курса Философии Йогов» Йога Рамачараки и др.)


МОСКВА – 1993 г.


Гелева П.А.


Прощаясь с прошлым. (Сборник).


На страницах книги автор-составитель задался целью проследить глазами трёх поколений русских людей (^ И.А.Бунин, О.В.Волков и сам автор) зарождение, становление, зрелость, старческую дряхлость и, наконец, трупное разложение того социологического монстра, который именовал себя «советской властью», а по сути дела был самой людоедской диктатурой, когда-либо существовавшей на этой планете.

Чтение этих записок производит неизгладимое впечатление: автору-составителю удалось собрать все лучи огненной антисоветской мысли двух русских классиков и как в точке фокуса сосредоточить их на этих страницах в единый пучок света, огромная разрушительная сила которого служит делу исторического разоблачения.


© Составление, общая редакция: П.А.Гелева, 2006г.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ


Прошло три года с той поры, как рукопись готова к публикации. Слишком многое изменилось в нашей жизни за это время. И из этого «слишком многого» едва ли многое менялось в лучшую сторону. Почему? Думаю, ответ на вопрос дан на этих страницах.

Политическая проза слишком быстро становится исторической прозой, но только для этого в написанном ранее подправлять ничего нельзя. Так это сможет стать документом эпохи, историческим свидетельством.

Прежде всего именно к этому роду творчества относятся слова Лихтенберга: «Die letzte Hand an sein Werk legen, das heißt es verbrennen». И я эту руку никогда не прилагал, так что теперь, наверное, уже можно подвести некоторые итоги. (После 1990 г. я позволил себе только несколько более поздних вставок, подводящих итог 91-му году.)

Высказанные мысли являются плодом моих наблюдений над «совецкой действительностью». Смею думать, что такая оценка этой действительности вполне объективна. Но «кто знает прошлое ─ (если только он действительно его знает) ─ тот знает и будущее». Особенно важны объективные оценки, даваемые в переломный, поворотный момент истории – для нас это были 1990-91 гг.
Жизнь, полагаю, вполне подтвердила правильность моих оценок, внеся лишь дополнительные и весьма нелестные штрихи к портретам некоторых политических деятелей, одни из которых показали свою несостоятельность, тогда как другие – и того более – в полной мере проявили воровские наклонности. Это, однако, опять-таки закономерно. Общество не пожелало тогда прислушаться к советам и предостережениям, даваемым индивидуалистом, – что ж... ныне ему придётся нести бремя своего коллективного тупомудрия.


Но всё это однако относится теперь ко второй части книги, потому что недавно у меня возникла идея предварить собственные записки родственными бунинскими высказываниями и фрагментами из книги другого весьма ценимого и уважаемого мною автора – Олега Волкова. Эта первая часть представляет собой не вполне буквальные высказывания названных писателей, поскольку частично переработано и перегруппировано мною. Такой род компиляторства отношу к жанру, называемому мной «композицией». Не надо при этом думать, будто автор пытается тем самым «примазаться к чужой славе». В данном случае у меня не было никаких авторских амбиций, а только намеренье проследить глазами трёх поколений русских людей зарождение, становление, зрелость, старческую дряхлость и, наконец, трупное разложение того социологического монстра, который именовал себя «советской властью», а по сути дела был самой людоедской диктатурой, когда-либо существовавшей на этой планете.

Иван Алексеевич Бунин – человек, жизненный путь которого был усыпан не только розами. Для большинства людей, он – великолепный мастер русской прозы, волшебник слова. Для меня же, он не только и не столько это, сколько – тонкий мыслитель, философ-индивидуалист, невольный и объективный очевидец той политической гадости, которая в нашей истории именовалась «Великим» или «Красным Октябрём». И именно поэтому его путь оказался усыпан не одними розами. Бунин – свидетель для истории бесценный. В своих записках и воспоминаниях он даёт такое описание, такую оценку современным ему событиям, которые может дать политически-беспристрастный наблюдатель и просто психически здоровый человек, не заражённый бациллами того интеллектуального бешенства, коим в нашем ХХ веке были покусаны многие. Будучи свидетелем этих гнусностей, он открыто выражает не только своё неприятие, но и своё человеческое негодование, возмущение, нередко переходящее в недоумение, что, полагаю, является реакцией здоровой психики в столь сплошь нездоровых условиях.

Наиболее интересные, на мой взгляд, места его воспоминаний у нас всё ещё неопубликованы, поэтому и хочу привлечь к ним внимание читателя. В основе моей подборки бунинских текстов лежит парижское издание его «Воспоминаний» и берлинское издание «Окаянных дней». Кроме того, преследую и конкретные соображения собственной выгоды: прочитав созвучные высказывания моих предшественников, неблагосклонный читатель, быть может, сумеет лучше воспринять и мною сказанное. Подчёркиваю, однако, что сделанная мною подборка нисколько не претендует на то, чтобы как-то заменить собой прекрасные книги, послужившие её источниками.

Олега Васильевича Волкова рекомендовать не буду, его замечательная книга «Погружение во тьму» говорит самоё за себя. На мой взгляд, она – превосходное лирическое дополнение к «Архипелагу ГУЛАГ», монументальному исследованию А.И.Солженицына.

Что до выдвигаемых ложной критикою обвинений в банальности и наивности, то я их напрочь отметаю. Во-первых, по той причине, что представление о банальности и откровении – понятие крайне относительное. Здесь, как и во всём, люди могут быть предельно несхожи, ибо банальность одного – откровение для другого, и наоборот. И во-вторых, потому, что обвинения в наивности зачастую банальны, равно как и обвинения в банальности сплошь и рядом наивны.

^ Склонен думать, что данная книга – это Россия, которой мы лишились и которую не приведи Господь кому-нибудь обрести.


Павел Гелевá


25.04.1993 г.


Мир, мир, а мира нет. Между народом Моим находятся нечестивые; сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей. И народ Мой любит это. Слушай, земля: вот Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их.

«Библия», Книга пророка Иеремии.


И бысть сему бедствию 73 года и 7 месяцев.

М.Нострадамус


Ч а с т ь П е р в а я


^ ПОГРУЖЕНИЕ ВО ТЬМУ ОКАЯННЫХ ДНЕЙ


И.А. Б У Н И Н


Бог шельму метит. Ещё в древности была всеобщая ненависть к рыжим, скуластым. Сократ видеть не мог бледных. А современная уголовная антропология установила: у огромного количества так называемых «прирождённых преступников» – бледные лица, большие скулы, грубая нижняя челюсть, глубоко сидящие глаза.

Как не вспомнить после этого Ленина и тысячи прочих? (Впрочем, уголовная антропология отмечает среди прирождённых преступников и особенно преступниц и резко противоположный тип: кукольное, «ангельское» лицо, вроде того, что было, например, когда-то у Колонтай).

А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно ассиметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, – сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая... И как раз именно из них, из этих самых русичей, издревле славных своей антисоциальностью, давших столько «удалых разбойничков», столько бродяг, бегунов, а потом хитровцев, босяков, как раз из них и вербовали мы красу, гордость и надежду русской социальной революции. Что ж дивиться результатам?

Тургенев упрекал Герцена: «Вы преклоняетесь перед тулупом, видите в нём великую благодать, новизну и оригинальность будущих форм». Новизна форм! В том-то и дело, что всякий русский бунт (и особенно теперешний) прежде всего доказывает, до чего всё СТАРО на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности. Спокон веку были «разбойнички» муромские, брянские, саратовские, бегуны, шатуны, бунтари против всех и вся, ярыги, голь кабацкая, пустосвяты, сеятели всяческих лжей, несбыточных надежд и свар. Русь – классическая страна буяна. Был и святой человек, был и строитель, высокой, хотя и жестокой крепости. Но в какой долгой и непрестанной борьбе были они с буяном, разрушителем, со всякой крамолой, сварой, кровавой «неурядицей и нелепицей»!

Уголовная антропология выделяет преступников случайных: это случайно совершившие преступление, «люди, чуждые антисоциальных инстинктов». Но совершенно другое, говорит она, преступники «инстинктивные». Эти всегда как дети, как животные, и главнейший их признак, коренная черта – жажда разрушения, антисоциальность.

Вот преступница, девушка. В детстве упорна, капризна. С отрочества у неё резко начинает проявляться воля к разрушению: рвёт книги, бьёт посуду, жжёт свои платья. Она много и жадно читает и любимое её чтение – страстные, запутанные романы, опасные приключения, бессердечные и дерзкие подвиги. Влюбляется в первого попавшегося, привержена дурным половым наклонностям. И всегда чрезвычайно логична в речах, ловко сваливает свои проступки на других, лжива так нагло, уверенно и чрезмерно, что парализует сомнение тех, кому лжёт. Вот преступник, юноша. Гостил на даче у родных. Ломал деревья, рвал обои, бил стёкла, осквернял эмблемы религии, всюду рисовал гадости. «Типично антисоциален...» И таких примеров тысячи.

В мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками, в мирное время они сидят по тюрьмам, по жёлтым домам. Но вот наступает время, когда «державный народ» восторжествовал. Двери тюрем и жёлтых домов раскрываются, архивы сыскных отделений жгутся – начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все до неё бывшие – и весьма изумила и огорчила даже тех, кто много лет звал на Стенькин Утёс, – послушать «то, что думал Степан». Странное изумление! Степан не мог думать о социальном, Степан был «прирождённый» – как раз из той злодейской породы, с которой, может быть, и в самом деле предстоит новая долголетняя борьба.


* * *


Лето семнадцатого года помню как начало какой-то тяжкой болезни, когда уже чувствуешь, что болен, что голова горит, мысли путаются, окружающее приобретает какую-то жуткую сущность, но когда ещё держишься на ногах и чего-то ещё ждёшь в горячечном напряжении всех последних телесных и душевных сил.

А в конце этого лета, развёртывая однажды утром газету как всегда прыгающими руками, я вдруг ощутил, что бледнею, что у меня пустеет темя, как перед обмороком: огромными буквами ударил в глаза истерический крик: «всем, всем, всем!» – крик о том, что Корнилов – «мятежник, предатель революции и родины...»

А потом было третье ноября.

Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за тридцать серебреников всю свою душу под ноги дьявола, восторжествовал полностью.

Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.

Всё стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали – победители свободно овладели ею, каждой её улицей, каждым её жилищем, и уже водружали свой стяг над её оплотом и святыней, над Кремлём. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня, – видит Бог, воистину так!

После недельного плена в четырёх стенах, без воздуха, почти без сна и пищи, с забаррикадированными стенами и окнами, я, шатаясь, вышел из дому, куда, наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги «борцов за светлое будущее», совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех «великих революций».

Вечерел тёмный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид.

Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь. Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелёными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу:

– Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!

Я постоял, поглядел – и побрёл домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог.

А потом я плакал на Страстной неделе, уже не один, а вместе со многими и многими, собиравшимися в тёмные вечера, среди тёмной Москвы, с её наглухо запертым Кремлём, по тёмным старым церквам, скудно озарённым красными огоньками свечей, и плакавшими под горькое страстное пение:

– Волною морскою... гонителя, мучителя под водою скрыша...

Сколько стояло тогда в этих церквах людей прежде никогда не бывавших в них, сколько плакало никогда не плакавших!

А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями...


* * *


Люди спасаются только слабостью своих способностей, – слабостью воображения, внимания, мысли, иначе нельзя было бы жить. Толстой сказал про себя однажды: «Вся беда в том, что у меня воображение немного живее, чем у других...» (10.03.1918 г.)


* * *

Из записной книжки Чехова: «Как люди охотно обманываются, как любят они пророков, вещателей, вождей; какое это стадо! На одного умного полагается 1000 глупых, на одно умное слово приходится 1000 глупых, и эта тысяча заглушает».


* * *


Сперва меньшевики, потом грузовики, потом большевики и броневики... Грузовик – каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным, переполненным сперва истеричками и похабной солдатнёй из дезертиров, а потом отборными каторжанами. Вся грубость современной культуры и её «социального пафоса» воплощена в грузовике. (19.04.1919 г.)


* * *


Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенснэ кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет до нельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка – перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены... И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы «пламенной, беззаветной любовью к человеку», «жаждой красоты, добра и справедливости»!

А его слушатели? Весь день праздно стоящий с подсолнухами в кулаке, весь день механически жрущий эти подсолнухи дезертир. Шинель в накидку, картуз на затылок. Широкий, коротконогий. Спокойно-нахален, жрёт и от времени до времени задаёт вопросы, – не говорит, а всё только спрашивает, и ни единому ответу не верит, во всём подозревает брехню. И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажёванных подсолнухов на молодых, животно-первобытных губах. (19.04.1919 г.)


* * *


Опять какая-то манифестация, знамёна, плакаты, музыка – и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: «Вставай, подымайся, рабочий народ!» Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Cave furem». На эти лица ничего не надо ставить, – без всякого клейма всё видно.


* * *


«Съезд Советов». Речь Ленина. О, какое это животное! (02.03.1918 г.)


* * *


Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая – то интернационал, то «русский национальный подъём». (27.02.1918 г.)


* * *


Г. сказал: «Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу. И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица». Понимаю его как нельзя более, испытываю то же самое, только, думаю, ещё острее. (11.03.1918 г.)*


* * *


Вся Лубянская площадь блестит на солнце. Жидкая грязь брыжжет из-под колёс. И Азия, Азия – солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, маковыми плитками, папиросами.

Восточный крик, говор – и какие всё мерзкие даже и по цвету лица, жёлтые и мышиные волосы! У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие. (23.03.1918 г.)


* * *


Жёны всех комиссаров тоже все сделаны комиссарами. Жена архитектора Малиновского, тупая, лобастая, за всю свою жизнь не имевшая ни малейшего отношения к театру и ни разу, наверное, не бывавшая в нём, теперь комиссар театров: только потому, что они с мужем друзья Горького по Нижнему. (23.03.1918 г.)


* * *


Купил книгу о большевиках, изданную «Задругой». Страшная галерея каторжников! У молодого Луначарского шея поларшина длины. (24.03.1918 г.)


* * *


Т<елешов>, этот вечный прихлебатель Горького, рассказывал, как большевики до сих пор изумлены, что им удалось захватить власть и что они всё ещё держатся: «Луначарский после переворота недели две бегал с вытаращенными глазами: да нет, вы только подумайте, ведь мы только демонстрацию хотели произвести и вдруг такой неожиданный успех!». (12.03.1918 г.)


* * *


С тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился «министр труда» – вся Россия бросила работать. Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство. Все орали друг на друга за малейшее противоречие: «Я тебя арестую, сукин сын!» Меня в конце марта 17-го года чуть не убил солдат на Арбатской площади – за то, что я позволил себе некоторую «свободу слова», послав к чёрту газету «Социал-Демократ», которую навязывал мне газетчик. Мерзавец солдат прекрасно понял, что он может сделать со мной всё, что угодно, совершенно безнаказанно, – толпа, окружавшая нас, и газетчик сразу же оказались на его стороне. «В самом деле, товарищ, вы что же это брезгуете народной газетой в интересах трудящих масс? Вы, значит, контрреволюционер?» – Как оне одинаковы, все эти революции! Во время французской революции тоже сразу была создана целая бездна новых административных учреждений, хлынул целый потоп декретов, циркуляров, число комиссаров, – непременно почему-то комиссаров, – и вообще всяческих властей стало несметно, комитеты, союзы, партии росли, как грибы, и все «пожирали друг друга», образовался совсем новый, особый язык, «сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний в перемешку с самой площадной бранью по адресу грязных остатков издыхающей тирании...» Всё это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.


* * *


Эртель писал: «Русскому народу и его интеллигенции, прежде всяких попыток осуществления «царства Божия», предстоит ещё создать почву для такого царства, словом и делом водворять сознательный и твёрдо поставленный культурный быт... Социализм? Но не думаешь ли ты, что он может быть только у того народа, где просёлочные дороги обсажены вишнями и вишни бывают целы? Там, где посадили простую, жалкую ветёлку и её выдернут просто «так себе» и где для сокращения пути на пять саженей проедут на телеге по великолепной ржи, – не барской, а крестьянской, – там может быть Разиновщина, Пугачёвщина, всё, что хочешь, но не социализм. А потом – что такое социализм? Жизнь, друг мой, нельзя ввести в оглобли! Революция? Но к революции в смысле насилия я чувствую органическое отвращение... В каждом революционном разрушении есть грубое разрушение не материального только, а святынь жизни... Да и что такое материальное? Истребление «Вишнёвых садов» озверелой толпой возмутительно, как убийство... Ведь ещё Герцен сказал, что иные вещи несравненно более жалко терять, нежели иных людей».


* * *


Одно из древнейших дикарских верований:

– Блеск звезды, в которую переходит наша душа после смерти, состоит из блеска глаз съеденных нами людей...

Теперь это звучит не так уж архаично.

«Мечом своим будешь жить ты, Исав!»

Так живём и до сих пор. Разница только в том, что современный Исав совершенный подлец перед прежним.

И ещё одна библейская строка:

– Честь унизится, а низость возрастёт... В дом разврата превратятся общественные сборища... И лицо поколения будет собачье...

И ещё одна, всем известная:

– Вкусите – станете как боги...

Не раз вкушали – и всё напрасно.

«Попытка французов восстановить священные права людей и завоевать свободу обнаружила полное человеческое бессилие... Что мы увидели? Грубые анархические инстинкты, которые, освобождаясь, ломают все социальные связи к животному самоудовлетворению... Но явится какой-нибудь могучий человек, который укротит анархию и твёрдо зажмёт в своём кулаке бразды правления!»

Удивительней всего то, что эти слова, – столь оправдавшиеся в Наполеоне, – принадлежат певцу «Колокола».

А сам Наполеон сказал:

– Что сделало революцию? Честолюбие. Что положило ей конец? Тоже честолюбие. И каким прекрасным предлогом дурачить толпу была для нас всех свобода!


* * *


Мужики, разгромившие осенью семнадцатого года помещичью усадьбу под Ельцом, ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало.

Но что за беда! Вот Павел Юшкевич уверяет, что «к революции нельзя подходить с уголовной меркой», что содрогаться от этих павлинов – «обывательщина». Даже Гегеля вспомнил: «Недаром говорил Гегель о разумности всего действительного: есть разум, есть смысл и в русской революции».

Да, да, «бьют и плакать не велят». Каково павлину, и не подозревающему о существовании Гегеля? С какой меркой, кроме уголовной, могут «подходить к революции» те священники, помещики, офицеры, дети, старики, черепа которых дробит победоносный демос? Но какое же дело Павлу Юшкевичу до подобных «обывательских» вопросов!

Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные врываются к заключённым в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребёнком. Она молила, чтобы её пощадили ради ребёнка, но матросы крикнули: «Не беспокойся, дадим и ему маслинку!» и застрелили и его. Для потехи выгоняют заключённых во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи.


* * *


Мечтая о революции, Короленко, благородная душа, вспоминал чьи-то милые стихи:


Петухи поют на Святой Руси ─

Скоро будет день на Святой Руси!


Андреев, изолгавшийся во всяческом пафосе, писал о ней Вересаеву:

«Побаиваюсь кадетов, ибо зрю в них грядущее начальство. Не столько строителей жизни, сколько строителей усовершенствованных тюрем. Либо победит революция и социалы, либо квашеная конституционная капуста. Если революция, то это будет нечто умопомрачительно радостное, великое, небывалое, не только новая Россия, но новая земля!» Да! Лезли мы в наше гробное корыто весело, пошучивая...

«И вот приходит ещё один вестник Иову и говорит ему: сыновья твои и дочери твои ели и пили вино в доме первородного брата твоего: и вот большой ветер пришёл из пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на них, и они умерли...»

«Нечто умопомрачительно радостное» наконец настало. Но об этом даже Е.Д.Кускова обмолвилась однажды так: «Русская революция проделана была зоологически».

Это было сказано ещё в 1922 году и сказано не совсем справедливо: в мире зоологическом никогда не бывает такого бессмысленного зверства, – зверства ради зверства, – какое бывает в мире человеческом и особенно во время революций; зверь, гад действует всегда разумно, с практической целью: жрёт другого зверя, гада только в силу того, что должен питаться, или просто уничтожает его, когда он мешает ему в существовании, и только этим и довольствуется, а не сладострастничает в смертоубийстве, не упивается им, «как таковым», не издевается, не измывается над своей жертвой, как делает это человек, – особенно тогда, когда он знает свою безнаказанность, когда порой (как, например, во время революций) это даже считается «священным гневом», геройством и награждается: властью, благами жизни, орденами вроде ордена какого-нибудь Ленина, ордена «Красного Знамени»; нет в мире зоологическом и такого скотского оплевания, осквернения, разрушения прошлого, нет «светлого будущего», нет профессиональных устроителей всеобщего счастья на земле и не длится будто бы ради этого счастья сказочное смертоубийство без всякого перерыва целыми десятилетиями при помощи набранной и организованной с истинно дьявольским искусством миллионной армии профессиональных убийц, палачей из самых страшных выродков, психопатов, садистов, – как та армия, что стала набираться в России с первых дней царствия Ленина, Троцкого, Дзержинского, и прославилась уже многими меняющимися кличками: Чека, ГПУ, НКВД...


* * *


«Российская история» Татищева:

«Брат на брата, сыневе против отцев, рабы на господ, друг другу ищут умертвить единого ради корыстолюбия, похоти и власти, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ища чужого, о своем в оный день возрыдает...»

А сколько дурачков убеждено, что в российской истории произошёл великий «сдвиг» к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому!

Вся беда (и страшная), что никто даже малейшего подлинного понятия о «российской истории» не имел.


* * *


Одесса, 1 мая. Возле Соборной площади порядочно народу, но стоят бессмысленно, смотрят на всю эту балаганщину необыкновенно тупо. Были, конечно, процессии с красными и чёрными знаменами, были какие-то размалёванные «колесницы» в бумажных цветах, лентах и флагах, среди которых стояли и пели, утешали «пролетариат» актёры и актрисы в оперно-народных костюмах, были «живые картины», изображавшие «мощь и красоту рабочего мира», «братски» обнявшихся коммунистов, «грозных» рабочих в кожанных передниках и «мирных пейзан», – словом, всё, что полагается, что инсценировано по приказу из Москвы, от этой гадины Луначарского. Где, интересно, у некоторых большевиков кончается самое подлое издевательство над чернью, самая гнусная купля её душ и утроб и где начинается известная доля искренности, нервической восторженности? Как, например, изломан и восторжен Горький! Бывало на Рождестве на Капри (утрированно окая на нижегородский лад): «Нонче, ребята, айдате на пьяццу: там, дьявол их забери, публика будет необыкновеннейшие штуки выкидывать, – вся, понимаете, пьяцца танцует, мальчишки орут, как черти, расшибают под самым носом достопочтеннейших лавочников хлопушки, ходят колесом, дудят в тысячу дудок... Будет, понимаете, несколько интереснейших цеховых процессий, будут петь чудеснейшие уличные песни...» И на зелёных глазках – слёзы. (
  1   2   3   4   5   6   7   8




Похожие:

Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconДокументы
1. /Гелева П.А. МАКСИМЫ И РЕФЛЕКСИИ.doc
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconСамоуправление. Новый взгляд. В статье "Самоуправление трудящихся национальная идея для России" «Экономическая и философская газета»
Федерации и России в целом, … как путь движения к власти народа и как органическая часть будущего социалистического общества
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconП. А. Гелев а максимы и рефлексии
Всё постепенно снова огрубляется: сатира опять стала пасквилем, музыка – отвратительным шумом, и там, где ещё недавно говорили «Будьте...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconХудожественное своеобразие и историко-философская проблематика " Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова"

Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconПсихологический журнал, 2004
Таким образом, становление смысла жизни способствует становлению высшего уровня рефлексии: от рефлексии на отдельный поступок через...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á icon«Костомаровские пещеры – историко-культурный памятник Подгоренского района»
Сегодня всё чаще и тревожнее встаёт вопрос о единстве России. Давайте задумаемся – всё ли мы делаем для того, чтобы сохранить Россию...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconКраеведческо-экологическое общество «Бутово» Положение о I бутовских историко-краеведческих чтениях
Бутовские историко-краеведческие чтения, далее Чтения, открытая научная конференция, посвящённая вопросам изучения и сохранения историко-культурного...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconСамоуправление и народовластие. В статье "Самоуправление трудящихся национальная идея для России" «Экономическая и философская газета»
Этот лозунг предполагает не только самоуправление трудовых коллективов и их контроль над администрацией на предприятии, но и самоуправление…на...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconГреч. Reflexio обращение назад Вопросы рефлексии
Содержание рефлексии определено предметно-чувственной деятельностью. Рефлексия, в конечном счёте, есть осознание практики, предметного...
Прощаяс ь спрошлы м раздумья на путях движения россии максимы и рефлексии историко-политико-философская проза ПавелГелев á iconПоложени е
Развитие туристского движения в России, усиление его социальной значимости. Создание правовых и экономических условий для развития...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов