Новое в жизни. Науке, технике icon

Новое в жизни. Науке, технике



НазваниеНовое в жизни. Науке, технике
страница1/3
ДЕМИН Виктор Петрович
Дата конвертации21.09.2012
Размер0.82 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3




МОЛОДЕЖНАЯ

ПОДПИСНАЯ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ СЕРИЯ 1984/6

НОВОЕ В ЖИЗНИ. НАУКЕ, ТЕХНИКЕ


Виктор Демин ПОГОВОРИМ О КИНО



ББК 85.54 ДЗО

Автор ДЕМИН Виктор Петрович, кандидат искусствоведе­ния, старший научный сотрудник ВНИИ искусствознания, ав­тор книг «Фильм без интриги», «Первое лицо», член творче­ского коллектива, выпустившего в свет двухтомник «Встречи с X музой» — курс истории и эстетики кино для внеклас­сного чтения старших школьников.

Рецензент: Плахов А. С, кандидат искусствоведения.

Демин В. П. Поговорим о кино. М.: Знание, 1984. 64 с. (Новое в жизни, науке, технике. Сер. «Молодеж­ная»; № 6). 11 к.

Воздействие фильма на зрителя рассматривается автором как сложный, многоступенчатый процесс, начиная от прямого подража­ния полюбившемуся герою до полноценного эстетического восприя­тия его внутреннего миро. Автор спорит с упрощенным, иждивен­ческим подходом к кино, когда из пестрого и разнообразного репер­туара выбираются лишь фильмы для развлечения или душещипатель­ные мелодрамы

Брошюра адресована массовому читателю.

4910020000

ББК 85.54

778

Издательство «Знание», 1984 г.

Чего не случается в жизни лектора! Помню, как страш­ный сон, — выпало однажды предстать перед залом в во­семьсот мест, переполненном детишками, а тема лекции — «Кино и философия». Предполагалось, что придут старшие школьники, подготовленные ребята из киноклуба...

Я слегка растерялся, спросил мальчугана, вертевшегося у сцены: «Ты откуда тут взялся?» Он гордо выкрикнул: «Из четвертого «Б»!

Четвертому «Б» предстояло слушать о Сартре и Бергмане, о С.Герасимове и И.Квирикадзе. Слушали они не больше минуты. А потом зал будто умчался, улетел, как поезд, не­уклонно набирая скорость, пока пассажиры размещаются по­удобнее и переговариваются о пустяках. Они не сразу заме­тили, что меня уже нет у микрофона, — раскачивались на скрипучих сиденьях, перекрикивались и смеялись, бросались обертками от мороженого. Но шум мгновенно пошел на убыль, чуть стали гаснуть лампы под потолком. Они не слышали, что должен означать фрагмент, откуда он взят и почему, и, однако, с первого кадра затаили дыхание. Они были уже не здесь — там, на экране, в чужих обстоятельствах, с незна­комым персонажем.


Прогуливаясь за кулисами, я размышлял об этой чело­веческой способности — психологи называют ее перенесе-

3

пием. Только па первый взгляд кажется, что мы вольны от­вернуться или закрыть глаза, тем более — добавить нашей внимательности к экрану. Как бы не так! Вступает в силу всепоглощепность, у детей особенно заметная. Не мы смот­рим фильм, — это видимость, а он что-то делает с нами, заставляя то цепенеть, то переводить дыхание, то сосредо­точенно грызть палец. Когда с одними и теми же роликами объедешь двадцать, тридцать аудиторий, постепенно выучи­ваешь наизусть, что сначала будет смех, а потом безудерж­ное, всеобщее ликование, или сначала короткий, торопливый смешок, а потом сентиментальная пауза...

Вот куда откомандировать бы записного сторонника ис­кусства как вдохновенного наития! Какое уж там наитие! Почти что конвейер по оптимальному выжиманию нужной эмоции. И между тем сто, двести человек, сорок тысяч, мил­лион, сто миллионов доверчиво отдаются этому конвейеру и берегут впечатления от него, как, может быть, лучшие, кар­динальнейшие впечатления своей жизни.

Согласитесь, тут есть, по крайней мере, повод для раз-мышления.

^ ЧУЖОЙ ВОСТОРГ, ЧУЖАЯ ГРУСТЬ

Игорь Ильинский сокрушался: в одной своей кинороли он, озоруя, взял неправильно ручку — писал, придерживая ее большим пальцем и мизинцем. Фильм пошел по стране, а по адресу артиста забилась толпа возмущенных писем. Пе­дагогам не поправилась его художественная находка. По од­ной причине: школьники приняли ее восторженно и тут же, назавтра, принялись подражать, даже на уроках чистописа­ния.

Другой случай, посвежее: десятиклассники одной мо­сковской школы пришли, сговорившись, на занятия, стри­женными под нулевку. Так подействовал на них зарубежный фильм «Шайка бритоголовых». Хорошо, что одноклассницы не поддержали почина...

Еще пример, уже не такой веселый. В небольшом город­ке под Москвой некто стал поджигать жилые дома. Действо­вал он только по воскресеньям и оставлял аккуратную до­щечку с надписью: «Это сделал ФАНТОМАС». Его схватили и быстро обнаружили, что это не вполне здоровый человек.

4

Но многие в городе остались в убеждении, что виноват, преж­де всего фильм. Не увидел бы, дескать, впечатлительный па­ренек трех серий о чудовищных преступлениях межконти­нентального злодея в маске, разве потянуло бы его самого на бессмысленные эти злодейства?

Что же это за сила такая, что за невероятный гипноз? Алексей Максимович Горький повторял в разных вариантах! всем, что есть в нем хорошего, он обязан книгам. Девятилетним мальчуганом, приютившимся на чердаке, он пытал­ся разглядеть на просвет саму бумагу, на которой было от­печатано изумившее его «Простое сердце» Флобера. Должна же быть какая-то разгадка волшебству повествования о чу­жой, далекой жизни?

Педагоги и публицисты беспокоятся: у многих из них создается впечатление, что сегодняшние подростки стали меньше читать. Позже, чем старшее поколение, принимаются корпеть над книгой, много позже втягиваются в чтение, как в нечто совершенно необходимое душе. А иногда не втяги­ваются.

Если верны эти мнения и сопровождающие их цифры, то виноват, безусловно, он — разговорчивый ящик с движу­щимися картинками, стоящий в любой квартире на видном месте.

Пусть не многие путают книги Тургенева, Достоевского, Чехова, Гончарова с фильмами под теми же названиями, поставленными И.Пырьевым, Р.Балаяном, В.Венгеровым, И. Хейфицем... Но очень широка, особенно у подростков, уве­ренность, что все, достойное внимания, покажут, скоро или попозже, а если не показывают, так, может быть, оно и не­существенно?

Мое поколение, учившееся сразу после войны, было пре­имущественно читающим. Но и слушающим: радио не выклю­чалось с утра до вечера. Назавтра делились впечатлениями о «Концертах по заявкам». «Клуб знаменитых капитанов» поджидали за много дней.

И при всем при том мы постоянно бегали в кинотеатры.

Я помню вас, кинотеатры моего детства! Из нашего дво­ра все ходили в двухзальный «Октябрь» на Банковской пло­щади... Бетонная махина «Рот-фронта» стояла в Красном пе­реулке, круто спускавшемся к морю. Там тоже было хорошо, тем более, что в подвальном этаже, где крутили научно-по-

5

пулярные фильмы, всегда продавали фруктовое мороженое. Летом бегали еще и в «Победу».

Фильмов тогда выпускали мало, их смотрели по многу раз. Если городская наша газета, выходившая на одном ли­сте, упоминала про НОВУЮ ПРОГРАММУ в таких-то кино­театрах, все понимали: в город прибыл очередной трофейный фильм. Это становилось событием. В послевоенные трудные дни мы тосковали но этим сказкам. Тем легче верилось в них, чем дальше они отстояли от реальности.

Трофейные картины не имели рабочих титров, но разно­силось из уст в уста, что это — Грета Гарбо, Кларк Гейбл или Тейрон Пауэр. Дина Дурбин пела, плясала, читала сти­хи. Светлые волосы ее взмывали веселым облачком, когда она говорила «нет» и вертела головой направо-налево. Стоило ей появиться, как всюду возникала карнавальная кутерь­ма — лопались званые вечера, трещали дутые репутации, прозаические люди бросались воспевать высокие движения души. А в стороне, в просторном гостиничном холле, уже давно топтался тонкий в талии, набрильянтиненный миллио­нерский сынок.

Одному моему знакомому Дина Дурбин подарила судь­бу. Фильмы, в которых она играла, он смотрел по пятьдесят, но семьдесят раз. Стал искать книги, статьи о ней, взялся на английский. Перевел для практики несколько сценариев, пьес, одну пьесу напечатал. Сегодня он искусствовед, канди­дат наук, преподает, в том числе читает лекции о зарубеж­ном кино. Он, кстати, несколько раз писал актрисе, однажды она ответила — вежливо, доброжелательно, но с холодком. Сейчас не снимается и, но ее словам, не жалеет об этом, отдала себя другим интересам, детям, мужу, редко смотрит кино...

Если это правда, то кино и собственные фильмы значи­ли в ее жизни меньше, чем в жизни моего приятеля. А в моей?

В Дину Дурбин я не влюблялся и в те годы твердо считал фильм «Донецкие шахтеры» лучше всякого соблазни­тельного буржуазного барахла. Пожалуй, что вровень с «Яростью» или с «Путешествием, которое будет опасным». Только что же, как не магия всех этих фильмов, и тех, что запомнились, и тех, что безнадежно забыл, заставляет столь­ко лет читать, думать, говорить, писать о кино?

Но когда чувствуешь себя «очарованным фильмой» (на­звание либретто фильма Маяковского — «Закованная филь­мой»), на все остальное смотришь иначе. Понимаешь, что у тебя тоже не было другого пути. Твоя жизнь, ковалась в «Октябре», в «Победе», в «Рот-фронте» и «Авангарде».

По вечерам в нашем маленьком зеленом городке у моря было принято прогуливаться взад-вперед по центральной улице, под акациями. В год «Тарзана» не было вечера, что­бы со стороны парка не донеслось по нескольку раз зазыв­ного лесного крика, более или менее напоминающего настоя­щий, из фильма. Это значило, что кто-то из моих сверстни­ков, взобравшись по решеткам чугунной ограды на ветви кле­на, веселил себя и приятелей. Но, восторженно дурачась, ка­кой-то сотой, тысячной долей своей души он чувствовал себя хозяином африканских джунглей.

И хотел бы, да не могу сказать, что остался в стороне от тарзаномании. Домашний ребенок и записной книгочей, я не кричал звериным воем. Но с чего бы иначе я бегал по нескольку раз на каждую серию, если б сказочка оставила меня совсем равнодушным?

То, что — сказочка, понималось с первых кадров. Поте­рявшийся, выросший в лесу ребенок не может научиться го­ворить в две минуты. Еще труднее ему научиться думать, если вовремя не окажется рядом людей-учителей. А как он, каким волшебным способом разобрался в человеческих цен­ностях, в иерархии отношений? Ох, не смешите!..

Но — зато!

Зато — мечта каждого мальчишки о всесилии. Возмож­ность всем доказать. Отомстить. Поставить на место. Вызво­лить близких из любой беды. Быть недосягаемым для гнусных козней, даже для огнестрельных пуль.

И было еще в нем что-то, что действовало на нас всего сильнее.

При сверх-сверх-человеческих статях Тарзан был скро­мен, доверчив, простоват на вид. Побеждая любого, он ни­когда не сердился. Ни одного грубого словечка не бросил он своей увлекающейся Джейн; даже когда она оказывалась на редкость опрометчивой. Придет его пора — с готовностью спасет жену от беды и снова помалкивает.

В той тарзановской версии, что побывала у нас на экра­нах, снимался Джонни Вайсмюллер, олимпийский чемпион

7

6


по разным вилам плавания. Oн был неважным актером, но это, пожалуй, только помогало. Был скован в общении с парт­нерами, но и по сюжету не получалось иначе. Погодите, дой­дет дело до бассейна... то есть, виноват, до всевозможных атлетических фокусов, мы увидим, чего стоят с его мускули­стых руках эти шаркуны и краснобаи!

Не завывая из кустов, я — вполне возможно! — приме­рял на себя эту показную скромность, старательно разыгры­вал перед друзьями саму кротость, само простодушие, имея в виду какой-то свой мифической «бассейн»...

Когда, через пятнадцать лет, прошумит по нашим экра­нам «Великолепная семерка», подростки примутся разучи­вать походку Юла Бриннера.

Механизм такого подражания прост: сходство в одном пункте (внешнем) как бы удостоверяет подобие в другом (по сути).

Помните, в «Разгроме»? Обожая и боготворя Левинсона, Бакланов даже поворачиваться стремился как он, всем те­лом, не зная, что Левинсон после ранения иначе поворачи­ваться не способен.

Однако копирование экранных своих любимцев содержит дополнительный .момент, не без каверзы. В нем присутст­вует что-то ритуальное, вроде того, как на рок-звезде рвут пиджак, рубаху, галстук — на сувениры. Кинозвездам тоже достается (Вячеслав Тихонов после «17 мгновений весны» долго страдал от назойливых поклонниц). Те, кому не по­везло коснуться телесно, набрасываются на фотографии, жур­нальные развороты, автографы, облачаются в манки со зна­комым профилем, цепляют значки с лицом своего героя. Экстаз иногда почти что религиозный.

Культ «звезд» как современных небожителей хорошо из­вестен. Одна французская школа социальной психологии идет дальше: она настаивает на развернутой параллели меж­ду церковью и кинотеатром, между отправлением службы и киносеансом, между психологической потребностью в одном и в другом. Многозначительно подчеркивается: и там, и тут припогашен свет, и там и тут музыка с ее колдовской си­лой, — обстановка наиболее удобная для воздействия на воображение, эмоции. И там и тут перед зрителем (соучаст­ником зрелища) развертывается некое таинственное пред­ставление, поставленное по известным правилам. И речь

8

идет большей частью о самых важных в человеческой жиз­ни основах — существовании и смерти, о совести и о душе, о справедливости и воздаянии за грехи, о чужой боли и тво­ем сострадании к ней, о том, что нравственно, а что — без­нравственно.

Конечно, претенциозная эта параллель не столько объяс­няет, сколько запутывает вопрос. Но сказать, что в ней во­все нет ни крупицы верного наблюдения, тоже было бы ошибкой. Здесь, как часто бывает при отработке новой мыс­ли, частное генерализуется, выдается за самое главное... Не будем допускать этой ошибки, но и частное не упустим из виду.

Суть его в том, что в зрительном зале я какое-то вре­мя — мысленно — бываю другим человеком, переживаю вместе с ним обстоятельства его жизни, а затем, после сеанса, вернувшись к самому себе, еще какое-то время, намерение или нет, ощущаю в себе этого другого, таким образом редак­тируя, корректируя свое жизненное поведение.

Это не метафора, это — точное описание происходящего, вот что самое примечательное.

^ ЧТО ОСТАЕТСЯ С ТОБОЙ

Название предыдущей главки было заимствовано у Пуш­кина. Помните, старшая дочь Лариных находит «единый» об­раз» в самых разных романах?


Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов, Кларисой, Юлией, Дельфиной, Татьяна в тишине лесов

Одна с опасной книгой бродит, Она в ней ищет и находит

Свой тайный жар, свои мечты, Плоды сердечной полноты, Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвенье шепчет наизусть Письмо для милого героя...

Но наш герой, кто б ни был он, Уж верно был не Грандисон.

9

Прекрасно здесь вскрыта диалектика «своего» и «чужо­го» в восприятии материи искусства. В том, что предлагает нам поэт или живописец, драматург или композитор, мы сна­чала ищем и находим «свой тайный жар, свои мечты», — это как бы вопрос, с которым мы подступаемся к художественному явлению. Ответ заключен в том, что нам дару­ются «чужой восторг, чужая грусть», и даже, как в данном случае, чужое письмо, которое можно превратить в свое, забыв, что получатель — все-таки не персонаж из романа.

Импульс: что бы я делал в предлагаемой мне ситуа­ции? — оборачивается встречным импульсом: вот как он по­дступил, не поступить ли и мне таким же образом?

Читая роман, наблюдая за сценой или экраном, мы беско­нечно вибрируем в своем сознании, то сливаясь с героем, то отрываясь от него и противопоставляя себя ему.

Моменты мысленного слияния, до отождествления — уже знакомый нам эффект перенесения. Надо ли удивляться, что кино как самое жизнеподобное из всех искусств и, с другой стороны, аудиовизуальное (то есть — звукозрительное) спо­собно навязать эффект перенесения в масштабах, доселе не­виданных. Оговорюсь: это еще не делает кино «на голову выше» остальных искусств. Речь совсем не об этом. Сила перенесения может быть использована на благо художест­венных задач, а может и щеголять впустую.

Специальные датчики, укрепленные на теле, показали, что зритель вместе с героем бегает и прыгает, кричит и сто­нет, плачет и хохочет, дерется и ныряет... Все это было доказано сокращением мышц, точнее — микросокращением, едва заметным, как едва заметно для наблюдения движение нашего языка, когда мы держим речь к самому себе.

А никогда не было, чтобы вы, читатель, отшатнулись от экрана, по которому пронесся поезд или автомобиль? При­гнулись, прячась от удара врага? Зажмурились от выстрела в упор?

И каждый, думаю, замечал, что после очень уж лихих гонок выходишь из кинотеатра усталым, разбитым, каждая клеточка ноет. Как будто работал не только герой. Работали и мы с вами, наблюдая за его геройством. Причем в полтора часа вместилось то, что актер делал на съемке в течение полугода, а иногда и новее не делал — прыгали за него ка­скадеры, дублеры, некоторые кадры были комбинированны-

ми... А мы, не сопротивляясь, «переносили» и «переносили» все экранные действия на себя.

Эстетик и психолог М.Марков провел некогда опыт, при котором эффект перенесения выявлялся при помощи гипно­за. Гипноз, не влиял на механизм психологического процес­са, позволял сделать очевидным его результаты без всяких датчиков. Испытуемую «усыпили», выражаясь обиходно, за­тем «велели» ей открыть глаза и смотреть на экран. На экране же прошла небольшая монтажная фраза (склеенная из фильмотечных материалов): в какой-то хижине ссорятся мужчина и женщина, мужчина в ярости, он выталкивает женщину за дверь, а там — сугробы снега, пурга... До сих пор опыт развивался нормально. Тогда монтажную фразу зарядили заново, подклеив к ней еще один кадроплан: ле­жит на снегу окоченевшая птичка. Когда испытуемая увиде­ла этот кадр, опыт пришлось прервать, потому что состояние ее здоровья стало внушать опасение. Пульс участился, рез­ко выросло давление, температура тела стремительно пока­тилась вниз, на руках, лице выступили следы обморожения. Ход мысли был прямым: если птичка замерзла, значит, и мне пропасть, то есть, конечно, не мне, а той, изгнанной, а мне — лишь настолько, насколько я — она.

Мы рефлексируем вместе с Гамлетом. Мечтаем вместе с тремя сестрами. Смеемся над смертью вместе с Оводом. И все время учимся — учимся мечтать, думать, рефлексиро­вать, смеяться над смертью.

Сотников из одноименной повести Василя Быкова и фильма Ларисы Шепитько «Восхождение» учит нас беском­промиссности, гордому самоотречению. В «Прощании» (экра­низации повести В. Распутина «Прощание с Матерой») мы находим высокую печаль от расставания с родной землей: даже дерево, пересаженное в новую почву, не сразу прини­мается, а что же говорить о человеке? «Прошу слова» — урок мужественной принципиальности, верности своим прин­ципам, несмотря ни на что, тем более — несмотря на резоны повседневной выгоды.

Бывают, разумеется, доказательства от противного. Мы следим за трагикомическими приключениями Андрея Бузы-кина из «Осеннего марафона», и попутно учимся понимать, как это плохо — поддакивать каждому, терять себя в добром порыве веем угодить. «Полеты во сие и наяву» подсказыва-


10

11

ют, как это страшно — в сорок лет не знать себя, не найти реализации своему личностному потенциалу, путаться в са­мых основных закономерностях нашей жизни. «Отпуск в сентябре», вслед за его сюжетной первоосновой — пьесой А. Вампилова «Утиная охота», заставляет оглянуться вокруг себя: не орудует ли тут микроб равнодушия, не происходит ли в твоей душе инфляция настоящих ценностей? Персона­жи «Родни» подскажут нам, что нельзя же, в самом деле, менять чувства и мысли, свое святая святых, как некоторые меняют модные тряпки да зарубежные цацки...

Но среди книг, произведших па Татьяну Ларину такое сильное впечатление, упоминаются не только «Страдания мо­лодого Вертера» Гете и «Юлия, или Новая Элоиза» Руссо, но и многие другие. Пушкин намекает, что Татьяна читала без особого разбора и сочинения, вобравшие в себя духов­ную атмосферу эпохи, и вполне второстепенные книги, и да­же такие, над которыми принято было потешаться. Нам, с учетом нашей темы, здесь интересно, что все они годились для «мечтательницы томной», чтобы пережить «чужой во­сторг, чужую грусть».

Займемся простейшими арифметическими подсчетами. В год студии нашей страны создают около ста пятидесяти лент. Более ста зарубежных фильмов приобретается для про­ката. Еще сотню снимают на студии для телевидения. А меж­ду тем шедевры редки, и, полистав четырехтомную историю советского кино, видишь с некоторого расстояния, как мало фильмов оказываются действительно значимыми, несут в се­бе не только возможность развлечься, попереживать, но и настоящие художественные открытия.

Из ежегодного репертуара пять—десять картин могут быть названы большим достижением киноискусства. Еще двадцать—тридцать лент вызывают интерес — темой, новым сюжетным поворотом, примечательной фигурой героя или героини, новым именем — будь то дебютант-постановщик, опе­ратор, композитор, исполнитель...

Вот и получается, что лавина кино- и телефильмов, об­рушивающаяся на нас ежегодно, в основном воздействует на публику не как произведения искусства, а по другим за­конам — но законам простого перенесения.

Совсем немаловажно, что фильм, высоко оцененный у знатоков и специалистов, чаще всего не пользуется успехом

12

у массового зрителя. В «Киногазете» еще в тридцатые годы встречалась недоуменная рубрика: «Почему критике не нра­вится то, что нравится зрителю, и наоборот?» За упроще­нием, неизбежным при афоризме, здесь кроется своя правда. Если ее учесть, — придется от разговоров о воспитании с помощью искусства сдвинуться к воспитанию через полу­искусство, четвертьискусство...

В аудитории университета культуры, совсем не молодеж­ной, а, так сказать, наоборот, спросили: «Вы столько време­ни отвели качеству нашей цветной пленки. А разве это так важно?»

Эту записку писал счастливый человек. Ему важно лишь то, что происходит на экране. Как об этом рассказано, его не занимает. Он и не делает в своем восприятии такую ого­ворку. Он видит то, что ему кажется живой жизнью, а все околичности отбрасывает. Распахнулась дверь, на пороге гордо вырос д’Артаньян. Кому интересно, насколько лилов или фиолетов оттенок его плюмажа! Пусть красное в кадре отдает кирпичом, а синее рисуется с цинковым отливом, — чепуха! Не важно! Пусть даже, от изношенности кинокопии частый «снег» время от времени валит но экрану. Берем! Пусть даже голоса едва слышны из дребезжащего клубного динамика, — разберемся! Лишь бы понять, кто к кому при­шел, и тут же сладко замереть — ах, что из этого получит­ся! Мы загипнотизированы пострашнее, чем испытуемая у М. Маркова.

Спросите такого зрителя: хорошо ли играл исполнитель главной роли? Он не знает этого. Он об этом не успел поду­мать.

Никогда не забуду, как в солидной педагогической ауди­тории встала женщина и поделилась своей досадой. Дело в том, что на ретроспективе фильмов японского режиссера Акиры Куросавы в московском кинотеатре «Иллюзион» она посмотрела «Семь самураев» (а вступительное обязательное слово искусствоведа скорее всего пропустила или слушала в полуха). И так ей стало жалко... Сказать, кого? Американ­скую картину «Великолепная семерка».

— Ведь японцы своровали у них сюжет. Но у американ­цев фильм получился — как конфетка! Солнечный! Весе­лый! Оптимистичный! После него хотелось жить и хотелось

13

работать! А у японцев — грязь, дождь, лужи, темнота, все стонут, кричат, умирают... Бррр!

Как будто в жизни нашей не бывает луж! Как будто люди, жертвующие собой за других, обязательно умирают под светом большою павильонного софита и успевают ска­зать перед смертью душещипательный монолог!

Не так уж важно в данном случае, что обворован был как раз Куросава и создателям «конфетки» еще пришлось давать показания перед судом. Важно другое — китч, стан­дартный вестерн, конвейерная продукция, пусть даже не без некоторого изящества, открыто предпочиталась великому ки-нопроизведению.

Было от чего развести руками!

Конечно, любой вправе отложить в сторону «Преступле­ние и наказание» как плохой детектив. Затянуто, мол, интри­га топчется па месте, много постороннего, не идущего к сюжету... И протянуть руку за какой-нибудь поделкой на по­хожей детективной канве. Только понимает ли этот любой, что кроме сравнения с детективными образцами бывают еще другие модели? И как концентрат духовного опыта книга о студенте-убийце и игривом следователе является образцом во всех смыслах.

У нас наперед расписаны день за днем, неделя за неде­лей. Комфорт, ставший привычным, нередко ведет к изне­женности, детренированности. В больших городах человек немыслимо страдает, если ему довелось жить без ванной, без горячей воды и квартире, не говоря уж о холодной, без лифта — даже на четвертый этаж. Между тем сил нам от­пущено с запасом. Не находя применения, лишние мышцы, лишняя искушенность органов, лишние чувства, отмирая, зу­дят. Хочется их ублаготворить, помассировать. Получив от­пуск, кто-то лезет на Эльбрус, кто-то па плоту спускается но реке, кто-то твердо усаживается с удочкой у бабушки в деревне... Ну, а если отпуск еще не скоро? Тогда можно раз­рядиться, отправившись в парк, — пострелять в тире, по­болтаться на «американских горах», испытать себя па «коле­се обозрения»... А можно, уплатив 35 копеек, посмотреть соответствующий фильм... Например, «Пиратов XX века». Там к вашим услугам стрельба и потасовки, отчаянье на шлюпке в беспредельном море, страдание от смертельной

жажды, и слова потасовки, пыряние, ножи, пистолеты, ка­рате...

Этот фильм стал нашим кассовым рекордом — 102 мил­лиона посещений за первый год демонстрации. Он продан сегодня, если не ошибаюсь, в 75 стран. Если ошибаюсь, — то наверняка в сторону занижения.

Пресса встретила фильм колючими отзывами. Сделанный по американским рецептам, он не сумел скрыть за показной лихостью неточность акцентов. сбои ритмов, режиссерскую приблизительность. Справедливо, на мой взгляд, отмечалось, что прославляется не мужество и отвага, а крепкий кулак и профессиональное хладнокровие в драках. Картину ругали, называли идейным браком, а она все шла и шла. И идет сегодня, потому что пользуется спросом, особенно у подрост­ков.

Ясно, что человек нуждается не только в духовной пище самой высокой калорийности, но и в пище попроще, для раз­рядки, отвлечения, воображаемого утоления желаний. Теле­видение, например, огромную долю повседневной програм­мы отводит спорту, эстраде, играм-викторинам. Рядом с ше­деврами киноискусства фигурируют те, что призваны обслу­жить «рекреационную», «гедонистическую», «компенсатор­ную» потребность, выражаясь научным языком.

Фильмы такого рода, оказывается, имеют право на су­ществование. Сегодня проблема не в этом. Проблема в том, чтобы не спутать искусство с «рекреацией» и не отдать пра­во идейного своего первородства за чечевичную похлебку и виде безвкусной и откровенно развлекательной «конфетки».

^ УТЕШИТЕЛЬНАЯ ТЕРАПИЯ

На долю фильма «Москва слезам не верит» выпал ред­кий интерес, публики. Беспричинного успеха не бывает. Он может быть удивительным, незапланированным, многократно превосходящим истинное художественное содержание произ­ведения. Но если у кинотеатров собирались толпы, если фильм хотели смотреть по второму, но третьему разу, и вы­ходили просветленные, со слезами радости на глазах. — зна­чит, что-то в фильме угадано из общей вашей нужды, ка­кую-то наболевшую потребность он удовлетворяет. И хорош был бы критик, вставший поперек этой толпы: вы не пра-


14

15

вы, не надо здесь плакать, идите рыдать на картину в со­седнем зале. Нет, плачут, когда хочется. По приказу не заплачут ни за что!

Другой вопрос — куда записать эту общественную по­требность, вызвавшую фильм к жизни. По ведомству собст­венно искусства? Или — в знакомом ряду «рекреационной», «гедонистической», «компенсаторной» функций?

Моя мысль в том и состоит, что перед нами прекрасное удовлетворение социально-психологической потребности, а искусство в этом фильме — лишь заполнитель для общего вкуса, из тех, что в пилюлях прилагаются к миллиграммам лекарственного вещества.

Итак, жили-были три славных девушки. Хотели счастья, мечтали, конечно, о суженом, трепетали и обмирали, выби­рая жизненные дороги на трудных перекрестках. Одной де­вушке повезло, да только серо как-то, простовато, скучно. Другая, очень красивая да не больно совестливая, отхватила на диво заманчивый шанс, — кто же знал, что обернется он пустышкой и будет наша торопыга па бобах. Третьей де­вушке, довольно привлекательной, но еще больше очаровы­вающей внутренним своим миром, долго не везло. Беды сы­пались на нее одна за другой. Да только была наша героиня терпеливой, работящей, стойкой, мужественной, не унывала и старалась верить в завтрашний день. И, представьте себе, все наладилось, все мечты сбылись. Есть у нее серьезная ра­бота, есть заметное общественное положение, очень прилич­ная, со вкусом обставленная квартира, есть, наконец, краси­вая, послушная дочь. И под занавес, как тринадцатая зарпла­та за усердие, вместо запозднившегося принца появляется в картине интеллигентный слесарь очень высокой квалифи­кации. Мужская его квалификация еще завиднее от того, что он умный, веселый, душевный, находчивый, сильный, само­стоятельный, а руками делает буквально чудеса — может пробки сменить или шпану расшвырять в подворотне.

Иронический этот сюжет не скрывает своей полусказоч­ной природы. «Три девицы под окном...» Три жизненные до­роги-программы. И в назидание вывод, весьма отчетливый, какие дороги — самые верные. Ирония усиливается, когда осознаешь явное следование знакомому рецепту: пусть ты начал с неудачи, не отчаивайся, успех любит энергичных! Жизнь, показанная в фильме, вызывала в душе зрите-

16

ля безошибочное эхо узнавания. Наши это одежды и при­чески, наши общежития и цехи, наши трудности, конфлик­ты, наши словечки и обычаи. Не рождаются, что ли, бедные детишки вне брака? Не платят душевными драмами довер­чивые девушки за гусарское мужское вероломство? Не было разве случая, чтобы спился и сошел с жизненной колеи про­славленный спортсмен? ИI не дерзят никогда родителям де­тишки-акселераты? И нет у нас никаких различий между привольным ладом профессорского дома и мытарствами матери-одиночкн, не ведающей, где стрельнуть трояк до получ­ки? И не пытаемся мы клубами, «которым за тридцать», врачевать неутоленную тоску по очагу?

Пробежишься глазами по затронутым вопросам — ото­ропь берет: не фильм, а «энциклопедия русской жизни». Тем более, что среди помоченных персонажей находить одного сверхнормативного — Время. Ибо речь не только о нас, но еще и о том, какими мы были и какие теперь есть.

Истоки — русла. Причины — следствия. Конец пятиде­сятых — двадцать лет спустя. Приметы времени здесь не исчерпываются только прическами да костюмами, витринами и афишами приснопамятной первой Недели французского кино. Да, время выразилось в том. что мы носили, смотрели, читали, но и в том, что думали. Прием очень сильный: се­годняшними глазами мы судим себя тогдашних, а той, преж­ней меркой пытаемся охватить нынешнее. И видим с улыб­кой, что никуда эта мерка не годится — так далеко мы убе­жали от себя.

Разность таких потенциалов («было» и «есть») порож­дает художественную энергию. Куда же направлена она, на какую работу? По первому впечатлению перед нами эпическая панорама. Раньше Гришки именовали себя Жоржами, теперь Арнольды переименовываются в Анатолиев. Раньше работница, завлекая женихов, представлялась профессорской дочерью, — и как ярился ухажер, узнавший досадную прав­ду! Теперь директриса огромного завода прикидывается се­ренькой мышкой, скромным плановиком, — и тоже будут осложнения, когда обман выйдет наружу. Когда-то бдитель­ный общественный патруль останавливал на улице тех, кто шел, слишком прижавшись друг к другу. Теперь могут пуб­лично расцеловаться — ни у кого никаких претензий. ИI сам Смоктуновский, представьте себе, ни с кем не сравнимый

17


Иннокентий Смоктуновский был когда-то никому не изве­стен. Трудно представить? О, видите!

Непроизвольно приходит ощущение, что не люди меня­лись вместе со временем, а всего только антураж, обстанов­ка. Энциклопедия оборачивается коллекцией смешных при­бауток с водевильными переодеваниями на ходу.

Сегодняшнее искусство гордо отвергает заимствованный материал — оно чаще всего претендует быть глубоко ори­гинальным. Драматург Валентин Черных избирает противо­положное решение. Он строит сценарий как бы на бесчислен­ных цитатах — так из хроникальных кадров складывают монтажный фильм, иногда — с идеей, которая в этих кадрах даже не ночевала. Так фрагменты живописных полотен или фотоснимков можно свести в единый коллаж, имеющий до­бавочное художественное значение. Ох, сколько же их было в пьесах и сценариях — коварных соблазнителей, большей частью почему-то с телестудии или из кинопавильона! Сколь­ко раз чопорные мамаши грудью закрывали великовозраст­ного сыночка перед «интриганкой» с животом! Соберутся за столом претенденты на руку, и каждый будет знаком, разве что разживется еще одной колоритной подробностью, вроде неумолкающего туалетного бачка. И уж совсем цитата — потасовка в подворотне. По балетной слаженности своей она могла бы фигурировать в заокеанском вестерне. А мужчи­на-мечта, мужчина-подарок хорошей женщине за долгие го­ды ее мытарств, — он блистательно сыгран Алексеем Ба­таловым, при том, что смотрится героем самых первых лент артиста, вроде «Большой семьи», «Дела Румянцева», только выросшим, повзрослевшим, заматеревшим.

Гоша призван утешить Нину. Фильм призван утешать всех, кто еще не дождался своего Гоши. А вы, вы, дорогой читатель, знаете, как «решить» проблему миллионов жен­щин, втуне мечтающих о семье, о ребенке? Возникают все те же «клубы», «конторы знакомств», даже «брачные объявле­ния», над которыми мы так потешались в былые годы. Но все это, естественно, никак не «решение».

В этом отношении «Москва слезам не верит» выступает как социальный терапевт.

Кто ж спорит, не хватит директорских кресел для каж­дой брошенной. И не напасешься на них волшебных Гош, существующих, разумеется, лишь в небольшом числе. Толь-

18

ко ведь здесь фильм переключается на иную логику — ло­гику искусства. Он обращается к тем, кто притих в пере­полненном зале: «Поглядите, Мария Ивановна, как было трудно нашей Ниночке, еще труднее, еще отчаяннее, чем вам сейчас, а ведь все наладилось, образовалось! И вы, Клавдия Митрофановна, — понимаем, что тяжело, что иногда букваль­но опускаются руки, — отведите вы душеньку на нашей киносказке, расправьтесь душевно, встряхнитесь, будто с вами все это произошло, — а там, кто знает, может быть, и про­изойдет!..»

И вновь видишь у выхода зареванные, притихшие, благо­говейные лица. И пропадает охота иронизировать над стили­стикой заемного. Потому что этим слезам Москва верит — да и кто не поверил бы им?

Я считаю этот фильм событием для нашей культуры. Те­перь нельзя, как бы кто пи пытался, закатывать глазки к небу в ханжеском жеманстве: ах, наш зритель, он такой да этакий, он на голову выше, эротикой его не соблазнишь, драками не увлечешь, облегченным ни за что не угодишь, подавай что-нибудь настоящее, глубоко духовное!

Оказалось, что нужна ему и пистолетно-мускульная ро­мантика, и утешительное, обезболивающее кино.

Мои возражения фильму начинаются позже. Когда увле- ченный деятель культуры записывает его в золотой фонд советского кино, между «Депутатом Балтики» и «Сорок пер­вым».

Тут приходится брать слово, чтобы, по крайней мере, вещи назывались своими именами.

^ СОМНИТЕЛЬНЫЙ РАЙ

С лекциями о кино очень приятно ездить в город Горь­кий. Занимался там пропагандой кино — и сейчас занимает­ся — замечательный человек Валерий Павлович. Аккуратист, он несколько раз найдет случай предупредить: «Сейчас мы едем на очень серьезную аудиторию. Фанаты. Все знают про кино и всем интересуются. Придется, понимаете ли, поста­раться». Или мягко предостерегал: «Здесь мы открыли лек­торий недавно, спрашивать будут в основном про личную жизнь киноартистов, а фрагменты их могут смутить, озада-


19

1

чить — надо бы добавить два-три слова для направления мыслей...»

Приятно было выступать у курсантов школы МВД. Во­просы ставят четко, по-военному, шутку понимают сразу, отвечают дружным смехом всего зала. Но я уже знал по прошлым приездам — обязательно будет, вот уже плывет из рук в руки записка с коварным вопросом: «Разве это хо­рошо, что женщины на экране теперь курят гораздо больше, чем раньше?»

— А разве хорошо, — отвечаю я, — что они в жизни стали курить больше, чем раньше?

Бывало, кто-то с готовностью вскакивал с первого ряда и принимался доброжелательно объяснять: жизнь и экран — это две разные вещи. Как можно отрегулировать неприятное обстоятельство в жизни? Запрет — плохой помощник. Нуж­на долгая и кропотливая работа, разъяснения и убеждения. А на экране — все совсем другое. Кто, спрашивается, мешал товарищам кинематографистам вывести свою героиню неку­рящей? Никто. Они сами решились на этот неудачный ход. А чем больше курят на экране, тем больше начинают курить в жизни!

И говорил: курица. Они настаивали: яйцо.

Тогда, за неимением другого выхода, я принимался фан­тазировать вслух. Представим, что от нас, сидящих в этом зале, только от нас зависит, какими станут фильмы буду­щих десяти лет! Чувствуете свою ответственность? Разуме­ется, первым делом вон с экрана всех женщин с сигарета­ми! Но разве курящий мужчина не создает соблазн для под­ростка, смотрящего фильм? Долой мужчин с трубками и па­пиросами. Есть в поездах вагоны для некурящих. В самое последнее время появились некурящие города. Теперь мы сделаем для некурящих специальные фильмы!

Но почему, в самом деле, к курящим строго, а к пьющим проявлен либерализм? Вон, вон их с экрана. И грубости нам не надо, и хамства, и хулиганства, само собой! А то еще не­которые достают дефицит с той стороны прилавка... А дру­гие, рассказывают, даже подворовывают у себя по месту службы! А третьи по знакомству, представьте себе, устраи­вают дочерей в институты! Зачем, кому, для чего все это показывать? И если мы в результате продержимся десять лет, ни разу не показав на экране ни одного темного пят-

нышка из нашей жизни, тогда, может быть, эти негативные явления сами собой исчезнут из жизни? Как? Разве нет?

Тут залу открывалось, что ему морочат голову.

Заразительность экрана — очевидность. Нравится это или не нравится, но это так. Однако, если на этом основа­нии мы заведомо делаем экран дежурно-показательной витри­ной, его заразительность, как ни странно, исчезает.

Подражают только тому, что не задумывалось для под­ражания.

В фантастической повести Станислава Лома «Возвраще­ние со звезд» люди сговорились навести такой витринный рай не на экране, а прямо в жизни. Космонавты, вернувшие­ся на землю через несколько веков, застили на ней удиви­тельную тишину и чинность. Выясняется, что каждому ре­бенку теперь делают обязательную операцию — «бетризацию», навсегда подавляющую всякую агрессивность, а заодно и всякое своеволие. Готово! Лучше не придумаешь! Никто, разумеется, не позарится на чужое, не вздумает ловчить, интриговать, завидовать...

Планета для некурящих. Идиллия, только пеной нрав­ственной кастрации. Счастливая пастораль — импотентов от рождения.

Можно понять лемовских космонавтов, яростно обличаю­щих эту антиутопию слюнявой, «отредактированной» жизни.

Нет. если бы Старый Хозяин (это уже не из Лема. из Фолкнера) хотел от нас всего-навсего безгрешного существо­вания, отныне и вовеки веков, он такими бы нас и запроек­тировал, чтоб ни одно греховное поползновение не способно было проникнуть в наши головы. Но ему-то важно было другое. Чтобы мы преодолевали животную нашу первоприроду. Чтобы поднимались к истинно человеческому, то есть духовному существованию.

Вопрос о сигарете в женских накрашенных пальчиках перерастает в вопрос о предназначении искусства.

Есть в обиходе кинозрителей любопытное выражение: «тяжелый» фильм. Это произносится без возмущения (тогда было бы сказано: «Гадость! Нечего смотреть!»), с некоторой даже уважительной оторопью (дескать, на порядок выше. чем «пустячок, но посмотреть можно»). Так говорят о филь­ме, несомненно интересном, серьезном, сильном, но, может


20

21

быть, чрезмерно сильном и серьезном, а главное — на мате­риале больном, открыто драматическом.

Зритель, как правило, не боится слез. Он не против по-ллакать на самой простодушной мелодраме, вроде «Короле­вы Шантеклера», или «Есении», или «Цветка в пыли». Здесь он простит любые условности и чрезмерности, употреблен­ные сценаристом и режиссером для слезодобывающего эф­фекта. А вот «тяжелый» фильм... Это совсем другое. Пусть даже слез будет меньше, они — другие. Пожалуй, можно сказать, что «тяжелый» фильм подчеркивает телесное нача­ло развертывающейся истории, ее материальную плоть. Про­стое перенесение здесь оказывается затруднительным. С кар­тонными гирями, известно, управляться легче, только для мускулов единственно полезны как раз всамделишные.

«Восхождение», поставленное Ларисой Шепитько по «Сотникову» Василя Быкова, — одна из таких «тяжелых» картин.

Помню, как холодок пробежал в зале на премьере от кадров продуваемой ветром, припорошенной снегом дороги— вдруг стало ясно, что речь пойдет без поддавков, по самому серьезному счету.

Судьба фильма была трудная. Все, кому радостно сооб­щала Лариса Шепитько: «Ставлю фильм из жизни парти­зан!», — смотрели па нее с нескрываемым удивлением. Уж очень не вязался ее режиссерский стиль — строгий, жесткий, досконально точный — с известными фильмами на эту те­му. Ведь чаще всего наше кино рассказывало о партизанах или в приключенческом повороте, или в романтически при­поднятой интонации. Кроме стиля существует еще и предмет: видимо, талантливая постановщица отыскала что-то свое в жизненном материале, отстоящем от нее по времени доволь­но далеко.

Лариса рассказывала, как поначалу решительно не по­шла у нее работа с Анатолием Солоницыным. Актер прочел к тому времени повесть, был знаком со сценарием, казалось бы, все знал про своего героя... А все, что сняли в первый день, было отправлено в мусорную корзинку.

Когда он разгримировался, Шепитько повела его в ма­ленький просмотровый зал, чтобы показать материал, отсня­тый раньше и немного подмонтированный. Артист охнул, за-

причитал, прикусил губу. Потом далеко за полночь они хо­дили по улицам и горячо беседовали — уже не о картине, не о сценарии — о жизни. Оказалось, что это связано на­прямую. Потому что тема фильма — победы духа и падения в бездны эгоизма.

Назавтра Солоницын встал перед камерой совсем дру­гим человеком. Все было — по сценарию, все — в согласия с повестью, но теперь к нему пришла иная мера оправдан­ности поведения героя. И роль пошла.

Следователь Портнов работает на фашистов. Он — враг. По отношению к Сотникову и Рыбаку он выступает змием-искусителем. С первым — не получилось. Со вторым — вы­шло. Поймал, обморочил, склонил на предательство.

Все это очевидно. Все это и игралось с самого начала. Но фильм не об этом. Иначе разве стал бы он событием в нашем кино, разве прогремел бы на всех континентах, разве получил бы — уже после нелепой гибели постановщицы в автомобильной катастрофе — Государственную премию?

Вспомним, с чего начинается сюжет. С того, что двое вышли из лесу. Партизанский командир послал их в село за продовольствием. Мог бы послать не этих, а других. До той секунды камера никого не выделяла, поглядывая за про­исходящим издалека. Мы видели фигуры на фоне других фигур. Как бы единый организм. Но вот два атома, две ча­стицы оторвались от остальных. Им придется существовать наособицу. На миру, говорят, и смерть красна. А какова она, смерть, с глазу на глаз? Обстоятельства, как грозная лави­на, несутся безоглядно, безнадежно, все печальнее я страш­нее... И приходится от привычных резонов отрядной жизни переходить к иным, индивидуальным координатам, как бы от автопилота к собственному своему руководству судьбой. И выясняется, что Сотников готов к этому, а Рыбак — нет.

В фильме нет заемной красоты. Лощеный враг, зверею­щий от мужества допрашиваемых, и гордые монологи обре­ченных на смерть — это все чужая стилистика, для друго­го фильма. Тут с первых же кадров открывается высокое обязательство художника — рассказать, как все оно было на самом деле. Им, нашим отцам, было и холодно, и голод­но, и больно. И ошибались они в расчетах, и переоценива­ли силу слабых ног, и долго не могли согреться в тепле, после ночи, проведенной на снегу. И когда больного, при-


  1   2   3




Похожие:

Новое в жизни. Науке, технике iconТематическое планирование ( по учебнику Угринович Н. Д. и др.) 8 класс
Информация в природе, науке и технике. Человек и информация. Информационные процессы в технике
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /Кедров Б. О творчестве в науке и технике. 1987.djvu
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /Бергман Л. Ультразвук и его применение в науке и технике. 1957.pdf
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /Власов А.Д. Единицы физических величин в науке и технике.1990.djvu
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /Власов А.Д. Единицы физических величин в науке и технике. 1990.djvu
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /МРБ 0062. Куликовский А.А. Новое в технике радиоприема.djvu
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /МРБ 0274. Лабутин В.К. Новое в технике высокочастотного усиления.djvu
Новое в жизни. Науке, технике iconДокументы
1. /МРБ 0207. Куликовский А.А. Новое в технике любительского радиоприема (2-е изд.).djvu
Новое в жизни. Науке, технике icon[ вернуться к содержанию сайта
И, похоже, даже преклонение перед "авторитетами" XX века Эйнштейном, Бором, Паули и т п уже не сможет спасти от гибели их отжившие...
Новое в жизни. Науке, технике iconСпособ устойчивого решения неустойчивых задач и его алгоритм
Копия страницы www laboratory ru/articl/math/am14. htm с сайта "Сборник трудов по науке и технике"www laboratory ru
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов