Виктор Демин фильм без интриги icon

Виктор Демин фильм без интриги



НазваниеВиктор Демин фильм без интриги
страница1/10
Дата конвертации21.09.2012
Размер2.25 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Виктор Демин


ФИЛЬМ БЕЗ ИНТРИГИ


М.: Искусство, 1966, 220 c.


КЛЮЧ ОТ ДВЕРИ


Современный театр — это сыпь, дурная болезнь городов. Надо гнать эту болезнь метлой, но любить ее — это нездорово. - Вы станете спорить со мной и говорить старую фразу: театр школа, он воспи­тывает и проч. А я Вам на это скажу то, что вижу: теперешний театр не выше толпы, а наоборот, жизнь толпы выше и умнее театра; значит, он не школа, а что-то другое...

А. Чехов


Ходит в сценарных отделах полуофициальный термин: драматизировать. Так прямо и говорят:

  • Ваш сценарий, товарищ, недостаточно драматизи-­
    рован.


  • Вы, батенька, явно передраматизировали свою

вещь.

Принято думать, что дополнительное драматизиро­вание — обычный удел повести при переделке ее для

экрана.

В бывшей повести необходимо: а) сделать действие более стремительным; б) сузить круг действующих


4


лиц; в) свести воедино мелкие сценки, разыгравшиеся в разное время и в разных местах; г) авторский рассказ о чувствах и мыслях героя заменить либо откровенной прямой речью, либо так называемыми «голосами за кадром».

Ну и так далее.

Если же на операционном столе сценариста лежит не повесть, а пьеса, вивисекция ведется с противополож­ной задачей.

Слишком закрученное, на театральный манер, дей­ствие приходится делать более плавным. События, све­денные драматургом в одну декорацию, желательно разбросать по разным местам. Обнаруживается необхо­димость тщательнее разработать фон и для этого, мо­жет быть, дописать пять-шесть эпизодических фигур. Что же до диалогов, то их приходится безжалостно со­кращать или переводить все в те же мистические «го­лоса».

Пьеса при этом как бы раздраматизируется.

Редакторы, склонные к обобщениям, растолкуют
нам, что драматизм сценария лежит посередке между
слишком крутым ходом пьесы и чересчур спокойным течение повести. Отсюда вывод, что пьеса — более
благодарный материал для экранизации. Разбавлять
концентрат, понятное дело, легче, чем добывать иско­-
мую плотность раствора обработкой, грубо говоря,
сырья.

При этом почему-то повелось не принимать в расчет пьесы Чехова.

Кинематограф любит этого писателя любовью при­хотливой и капризной.

Было время, режиссеры рвали друг у друга сюжеты ранних чеховских мелочей. Затем настала экранная по­ра водевилей. Потом открылось, что Чехов не только юморист, — пошли в ход и серьезные его рассказы. В наши дни кое-кто посягает уже на повести — другой


5


разговор, что из этого получается. И лишь самый по­следний год принес попытку экранизировать чеховскую пьесу.
Причем попытка эта оказалась такой решитель­ной, такой безоговорочной неудачей, что пословица о первом блине не утешает ни любителей кино, ни люби­телей Чехова.

Создалась любопытная ситуация: статистика ООН объявляет Чехова самым популярным драматургом мира, а кинематограф, издавна голодающий по сюже­там и уже основательно «обглодавший» Чехова-прозаи­ка, делает вид, что Чехова-драматурга просто-напросто не существует.

^ ПОРОГ КРИСТАЛЛИЗАЦИИ

Чтобы разобраться в этом, отвлечемся ненадолго и в вагоне пригородной электрички отправимся в под­московный поселок с поэтичным названием Белые Столбы. Там расположен Госфильмофонд СССР. В за­кромах этой баснословно богатой организации хранится все или почти все, чем порадовал человечество кине­матограф. И вот, решив приобщиться к великому про­изведению полувековой давности, вы с подобающим трепетом засели во тьме просмотрового зала...

На первых порах вас ждет разочарование. Впрочем, разочарование — не то слово. Вы будете хихикать, если фильм из тех, о каких современники писали: душераз­дирающая драма. А если среди рекламных его досто­инств значились каскады юмора, фейерверки забавных ситуаций, вам долгое время будет тоскливо до отчаяния.

Вам надо втянуться, попривыкнуть, чтобы нарочи­тость происходящего не раздражала вас на каждом ша­гу. Вам нужно научиться не замечать удивительной не­подвижности камеры, грубоватости режиссерских при­емов, неестественной актерской жестикуляции, наивно­сти сценарных ходов.

6

В чем дело?

Почему пятьдесят лет назад все это ничуть не сму­щало и казалось тогдашнему зрителю полнокровным воплощением живой жизни? Еще и по сей день бродят упрямые старцы, ни во что не ставящие нынешних актрис.

— Мне повезло...—с чувством роняет такой роман­тик. — Я, знаете ли, видел Веру Холодную. А после нее... согласитесь сами...

И существует вполне достоверный рассказ, будто раздосадованный внук притащил в Госфильмофонд од­ного такого могиканина и продемонстрировал ему бу­кетик ханжонковских боевиков. Старик был потрясен. Одной иллюзией в его жизни стало меньше.

Стендаль в трактате «О любви» нашел красивый термин: «кристаллизация». Ветка, брошенная в соленое озеро, несколько часов спустя покрывается прозрачными кристаллами. Она осталась той же веткой, но теперь каждая ее клеточка излучает сияние. Стендаль говорит: то же происходит и с влюбленным. Вот ходит женщина, которую он видел вчера, позавчера и десятки раз до этого. Совершает она самые обычные поступки, говорит самые1 обычные слова. Но в его глазах все это сегодня как бы окружено ореолом, все становится блещущим, невиданным ранее, ни на что не похожим.

Но разве не то же таинство совершается каждый ве­чер в полутьме кинотеатра?

Вот перед нами знакомое полотно экрана, и по это­му полотну бродит тень знакомого нам актера с краси­вой кинематографической фамилией. Однако мы закры­ваем глаза и на его внешность и на его фамилию. Мы молчаливо условились ничего этого не замечать. Мы на полтора часа допускаем, что это не известный нам имя­рек, а Петя Синицын, стахановец-сборщик, решивший перевыполнить квартальный план. Обычное, знакомое, простое вдруг подернулось кристаллами, заиграло осо-

7

бым ореолом, и вот уже нет сил, как тянет узнать, что же дальше случилось с Петей Синицыным... Как будто мы забыли, что ничего этого не было в действительно­сти. Как будто мы не видели вступительных надписей, в которых подробно обозначено, кто придумал эту исто­рию, кто разыграл и кто заснял ее.

Психологи давно уже обратили внимание на сходство процесса восприятия искусства с детской игрой: точно так же перевернутый табурет «достраивается», «кри­сталлизуется» в глазах малыша до кабины автомобиля. И обратите внимание на два условия этой «кристалли-зации». Прежде всего предмет Л, табурет, должен хоть не-много напоминать предмет Б, автомобиль. Во-вторых, и это особенно интересно, предмет А должен все-таки хоть, немного отличаться от предмета Б. Если, скажем, еще можно увлечься игрой в кабине стоящего грузови­ки, пока дядя Федя отлучился за папиросами, то в кабине движущегося и тобой же управляемого автомобиля играть как-то не с руки. Предмет А равен предмету Б. «Кристаллизация» отсутствует. Для того чтобы она вер­нулась, достаточно вообразить автомобиль ну хотя бы танком.

В искусстве мы тоже сталкиваемся с границами «кристаллизации». Если сценарий дрянной и с первой же минуты вы догадываетесь о дальнейших перипети­ях, если режиссура и актерская работа на уровне пло­хой самодеятельности, если оператор снимает так, что вы все время замечаете: вот — декорация, вот — задник, вот — пятно от дига, — в этом случае «кристаллизации» не произойдет. Тени останутся тенями. Актеры останут­ся актерами. Вы не примете их за живых людей. В су­ществование Пети Синицына вы не поверите. У вас пе­ред глазами будет предмет А с красивой кинематогра­фической фамилией.

Но кроме нижней есть еще и верхняя граница. На первый взгляд это кажется странным. Разве может


8

фильм быть таким естественным, таким ненадуманным, таким ненарочитым, что зритель презрительно отвер­нется от него и скажет: «Предмет Б! С этим нельзя играть!»

Еще как может!

Подросток, до утра не сомкнувший глаз над прими­тивным детективом, с первых же страниц отложит в сторону «Преступление и наказание». Нечеловечески ловкого агента по кличке Желтая Черепаха он «кри­сталлизует». Нечеловечески проницательного майора Морозова, регулярно не спящего по десять ночей подряд, он тоже примет за живого человека. А Родион Романо­вич и Порфирий Петрович покажутся подростку при­думанными, неестественными.

В кино это случается еще чаще. Вздорная посред­ственность — «Женатый холостяк» — имел в нашем про­кате обидный успех, а «Голый остров» шел при пустых залах. В японской картине все было, «как в жизни» и даже «слишком, как в жизни». Неожиданным, но зако­номерным путем это обернулось против произведения. Зритель увидел в нем «плохо заснятый фильм». Грузо­вик вместо желанного табурета. Иллюзия игры у такого зрители не состоялась. «Кристаллизации» не произошло.

Разумеется, «кристаллизационный порог» — величи­на не от бога. Его формирует общение с искусством. Дайте подростку время — тяга к чтению разовьет его восприимчивость, и вот, глядишь, Достоевский уже во­шел под верхнюю границу его «порога», и вот, глядишь, нижняя граница поднялась так высоко, что уже не вся­кий детектив дотянется до ее уровня.

С кем из нас не случалось такого: книжка нашего детства, от которой не мог оторваться целую ночь на­пролет, над которой, чего греха таить, всплакнул, о ко­торой потом долго-долго вспоминалось, — эта книжка, попав в твои руки пятнадцать, двадцать лет спустя, вы­зывает только улыбку.


9

Их больше нет, книг нашего детства. Они — не те. Потому что мы — не те. Пятнадцать, двадцать, тридцать лет назад они с избытком обеспечивали нашу еще не развившуюся способность к эстетической работе. Сей* час они явно не справляются с этой задачей.

Общеизвестна фраза Маркса о влиянии человеческой деятельности на самого человека: в результате ее он изменяет самого себя. Руки, ноги, уши, глаза — разве они у нас те, какими мы получили их от природы сотню тысячелетий назад?

Восприятие искусства — деятельность не хуже дру­гой. Неуклонно, безостановочно человеческий род на­учается видеть, слышать, чувствовать окружающий мир тоньше, точнее, вернее.

Древние, как выяснилось, не знали синего цвета и море называли зеленым. Были они погрубее нас и в постижении полутонов. Прокофьевские диссонансы вряд ли тронули бы классическое ухо. Маски, котурны и резонаторы, хор и пение не мешали древнегреческому зрителю упиваться историей царя Эдипа.

А мхатовский спектакль «Чайка», перенесенный в ту далекую цивилизацию, наверняка не сорвал бы бе­шенных оваций. Пусть даже постановщики заменили бы героям костюмы и перебросили действие в древне­греческую современность. Все равно пьеса была бы освистана с таким же трогательным единодушием, с ка­ким хохотал над ней зритель Александринки в лето от рождества Христова 1896. Тонкость чеховских нюансов оказалась бы слишком высоко вознесенной над «кри­сталлизационным порогом» древнего грека. Разобрав­шись в самих событиях, антик не понял бы, что здесь, собственно, достойно его внимания. Он поверил бы, что это — «живая жизнь». Он не поверил бы, что это — хорошая драматургия. Он попросил бы чего-ни­будь попроще, попонятнее, с котурнами и резонатора­ми. Он попросил бы добрый старый табурет...

10

Размышляя об истории искусства, не следует остав­лять «5ез внимания эволюцию эстетических потребно­стей человека. Задача искусства — удовлетворять эти потребности все более полно, все более разносторонне. В силу этого, чтобы лучше выполнять свою роль, фор­мируются, утончаются, усложняются всевозможные средства и приемы художественного воздействия. На определенных этапах это приводит к ниспровержению одряхлевшей эстетической концепции, и тогда истори­ки дружно фиксируют начало нового художественного метода.

Зеркало действительности? Разумеется. Но зеркало меняющееся, ибо от века к веку меняется тот, кто в него заглядывает.

Отмечаемое всеми ощущение наивности старого искусства, святой, чарующей наивности, есть не что иное, как следствие возросшего уровня нашего художе­ственного восприятия. И шедевры не умирают лишь постольку, поскольку, в отличие от современной им средней продукции, они оказываются в состоянии об­служить и нынешние наши заметно возросшие требо­вания. Эти великаны забежали вперед. Иному из них досталось даже за это от недогадливых современников, чей «порог кристаллизации» еще не достиг того уровня, с которого только и можно было оценить это творение. Надо ли поминать позднего Бетховена, который почи­тателям Моцарта казался таким негармоничным и кото­рый кажется весьма гармоничным нам, современникам Шостаковича? Надо ли поминать Маяковского, с ко­торым нынче ополчаются на вольности какой-нибудь «Озы», забыв, как самому Владим Владимычу долго кололи глаза примером Пушкина...

В кинематографе эволюция стала в особенности оче­видной. За шестьдесят с небольшим лет он пробежал расстояние от балагана до зрелого (или почти зрелого) искусства — путь, на который его собратья по Парнасу

11

тратили не одно тысячелетие. Посему их закономерно-
сти на нем сказались нагляднее.

Фильмы не стареют. Это взрослеем мы, зрители. Это оттачивается наш глаз. Это развивается наша способ­ность сопоставлять существо происходящего с одной, как бы случайно мелькнувшей деталью. Обратившись к значительному, по мнению учебников, кинопроизведе­нию далеких лет, мы оказываемся в непривычной для нас среде — так задыхаются в разреженном воздухе. Наши развившиеся способности к художественной ра­боте, к воссозданию высокого уровня «кристаллизации» не получают здесь достаточно пищи для себя, действу­ют в половину, в четверть, в одну десятую силы. Боль­ше того, благодаря своей остроте наши нынешние глаза открывают на каждом шагу подробности и детали, про­тиворечащие внешнему движению сцены. Эти подроб­ности и детали ускользнули от внимания и тогдашнего режиссера и тогдашнего зрителя, но в наших глазах они веско опровергают то, что в данной сцене режиссер на­мерен был сказать, а его современник-зритель понял.

^ ВТОРАЯ РУКА

Однажды случай занес меня на представление про­винциального цирка. Там произошел забавный казус: я стал смотреть не на ту руку фокусника. Полагалось смотреть на его правую руку. Она была широким жестом преподнесена зрителям, и пальцы ее, скользя друг по дружке, разбрасывали по арене вторую или третью колоду карт. А я, замешкавшись, задержал свой взгляд на левой руке, бездеятельно висевшей вдоль те­ла. И я увидел, как большой и указательный пальцы мимолетным, едва приметным движением вынули что-то из потайного кармашка на поле пиджака. О том, что они вынули, я узнал секунду спустя, когда левая рука,

12

предоднесенная публике тем же гостеприимным же-стом вдруг из ничего, из воздуха явила нам ярко-зеле­ный бутон, тут же расцветший пестрым матерчатым букетом. Радуясь и огорчаясь своему открытию, я в продолжение всего номера следил за той рукой, кото­рая оставалась в резерве. И верно: в самый торжест­венный Момент, когда зритель готовился аплодировать совершающемуся на его глазах чуду, повторялся один и тот же маневр: то, что несколько позже должно было явиться из воздуха, спокойно и буднично извлекалось из потайного кармана.

Чудо исчезло. Фокус перестал для меня существо­вать. Я уже не наслаждался тем, что меня обманывали. Я понял, как это делается. Я больше не видел в этом волшебства.

Это ощущение сродни просмотру старых картин, не так ли? Мы все время видим ту, вторую руку, которая ускользала от неискушенного взора современников. Мы все время ощущаем, как это сделано. И в результате — чудо развенчано. Перед нами — полотно экрана. Стены декорации. Знакомое лицо актера. Расчетливо скроен­ный сюжет.

Первые кинозрители, даже взрослые, выдержанные мужчины, с воплем шарахались из зала, увидав на экране движущийся паровоз. Смешно, конечно. Но вспомните, как вы сами — в пять, в семь, в десять лет — впервые попадали в кинотеатр. Вспомните, как захва­тило вас все, что происходило на громадном четырех­угольнике беленого полотна. Вспомните, сколько раз вы вскрикивали и подавались назад, когда из глубины эк­рана мгновенно вылетал автомобиль.

Прошли годы, и ныне, чтобы пробудить у нас ту же степень сопереживания, мастера кино вынуждены при­кладывать немало сил и сноровки. Что ж, они добива­ются своего, но эти достижения тоже подвластны вре­мени. Когда семь лет назад мы смотрели «Летят

13

журавли», режиссерское и операторское мастерством его создателей казалось нам головокружительным. Пересмотрите этот фильм сегодня. Вы увидите, что он прост, так сказать «нормален», и что где-то в нем уже просту­пают швы. Можно с полным правом предсказать ту же участь любому из сегодняшних головокружительных фильмов, будь то «Я — Куба» или, допустим, «Тени за­бытых предков».

Невозможность остановиться на достигнутом как проклятие тяготеет над кинематографистами. Они вы­нуждены, именно вынуждены, каждый день, каждый час утончать, совершенствовать свои средства и приемы. Это касается и актеров, и режиссеров, и операторов, и художников. Это касается, разумеется, и сценаристов. То, что вчера зритель благополучно и даже с успехом «кристаллизировал», сегодня он может обойти своим вниманием.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мой годовалый сын сидит в соседней комнате и, приоткрыв рот, смотрит на мерцающий экран телевизора. Он, конечно, еще не раз­бирается в этой мешанине белых и черных пятен. Ему бы только ухватить контуры знакомых предметов. Аз­буки кино он не знает, и я не умею ему объяснить, что вот, мол, когда один дядя повернулся к нам лицом и стал медленно поднимать руку с револьвером, а по­том на том же самом месте появился другой дядя, стоя­щий вполоборота у окна и беспечно помешивающий ло­жечкой в стакане,— это означает, что первый дядя це­лится во второго.

Но он и сам поймет все это, и поймет очень скоро, в том возрасте, когда я, мы, наше поколение, знали о кинотеатрах только понаслышке. А спустя тридцать-сорок лет, с высоты наиновейших завоеваний киноис­кусства, не обзовет ли он унылым старьем те фильмы, от которых сегодня восторженно замирает моя душа?

Обязательно обзовет. В этом все дело.

14

^ НАШ ПРОВОДНИК

Но, собственно говоря, при чем тут Чехов?

В нем можно увидеть своеобразную шкалу, на кото­рой искусство экрана отмечало на разных временных этапах степень своей зрелости. Так ребенок оставляет на дверном косяке зарубки своего роста.

Экранизация «Толстого и тонкого» с весьма скром­ной дозой огрубления была возможна уже в последние годы частного российского кинематографа. Чтобы вы­шли на экран «Медведь» и «Юбилей», надо было кое-что иметь за душой. И уж очень много надо было поднако­пить, чтобы осуществились такие относительные удачи кинематографической интерпретации, как «Попры­гунья» и «Дама с собачкой». И все же накоплено мало, безнадежно мало, чтобы кто-то в приливе нечеловече­ской отваги размахнулся бы, допустим, на «Вишневый сад».

Эту эволюцию кино можно проследить на примере любого большого писателя — кинематограф их обожает. Но в данном случае она, мне кажется, особенно нагляд­на. Дело в том, что приемы, которыми пользовался Че­хов, в определенном смысле — итог, вершина длинного пути развития литературы как искусства.

При всей скромности Чехов прекрасно сознавал от­личие своих художественных средств от того, что в его время было распространено как некая литературная норма.

Перелистывая его письма, мы то и дело натыкаемся на настойчивые упоминания о «новой технике», о «но­вых формах».

«Старой техники» при всем своем благожелательстве Чехов не может простить даже тем, кого уважает. О Короленко вы найдете:

— Немножко консервативен.... придерживается от­живших форм (в исполнении)...

15

О «Мещанах» обнаружите такое:

— ...пока я заметил только один недостаток, неис~
правимый, как рыжие волосы у рыжего,— это консер-­
ватизм формы...

О повести «Трое», другой горьковской вещи сказано еще определеннее:

— Хорошая вещь, но написана по-старому, и потому
читается нелегко людьми, привыкшими к литературе.
И я тоже еле дочитал ее до конца...

«Люди, привыкшие к литературе...». За этими про­стыми словами прячется все наше рассуждение о «кри­сталлизационном пороге».

Конечно, изощренная новизна чеховской техники не укрылась от внимания его коллег. Горький, например, откровенно признавал:

— После самого незначительного вашего рассказа
все кажется грубым, написанным це пером, а точно по­
леном...

А Лев Толстой? В интервью заезжему корреспонден­ту вскоре после смерти Антона Павловича он перечис­лил достоинства Чехова как художника и заключил:

— Я повторяю, что новые формы создал Чехов, и,
отбрасывая всякую ложную скромность, утверждаю,
что по технике он, Чехов, гораздо выше меня *.

Теперь-то мы знаем, что чеховская техника не яви­лась на голом месте: драмы его, так же как и проза, были свободным, естественным развитием традиций русской литературы. Но при жизни Чехова это осозна­валось немногими. Блок назвал его драматургию «слу­чайной». Благополучно забытый ныне беллетрист и дра­матург Иван Щеглов не уставал поучать своего друга:

— Законы сцены нарушать нельзя, нельзя, нельзя...
Тот же Толстой, восхищавшийся Чеховым-рассказ­
чиком, постоянно сокрушался:

*Газ. «Русь», 1904, 15 июля.

- Только зачем он драмы пишет? Это совсем не его

дело. И говорил в лицо Антону Павловичу:

- Вы знаете, я не люблю Шекспира, но ваши пьесы еще хуже

Стало даже общим местом утверждение, что пьесы Чехова, конечно, прекрасны, но ведь так не полагается писать пьесы!

А Крылов, бесподобный Виктор Александрович, са­мый лихой драмодел эпохи, предложил однажды Чехо­ву поправить его «Иванова»: «убрать длинноты и по­грешности против законов сцены». Он был удивлен, ког­да Чехов отказался. А тот написал одному из друзей: «Я охотно пожертвовал бы половиной успеха «Ивано­ва», чтобы сделать пьесу вдвое скучнее».

В этих словах нет вызова. «Скука» в данном слу­чае — отказ от заигрывания со зрителем, от потакания его вкусам, желание не подстраиваться под его «уро­вень кристаллизации», а, напротив, развивать, дотяги­вать этот уровень, до своего.

Провал «Чайки» означал, что Чехову-драматургу одинаково необходимы и театр нового типа и нового типа зритель.

Такой театр вскоре явился. Тут мы с удивлением об­наружим, что с самого начала он тяготел к нынешнему кинематографу. Знаменитая вещественная натураль­ность спектаклей МХАТа все-таки имела границы. Вспомним, как оконфузился Станиславский, затащив­ший было на сцену живую лошадь,— театральная ус­ловность не вынесла этого кощунства. А экран может продемонстрировать хоть конюшню, и берегись, режис­сер, воссоздавший ее не во всей доскональности: зритель заплатит за это меньшей дозой своего доверия. Мхатов-ские актеры ощущали, изображали отсутствующую в театре четвертую стену,— она легко и просто возводится в студийном павильоне. Ансамблевость, как основное


16

17

условие подхода к «новой» драматургии, опять-таки только в кинематографе получила возможность Осуще­ствиться в полную силу; режиссер кино свободнее и в подборе искомого ансамбля и в филигранной обработ­ке каждой из его составляющих. Упомянем, наконец, и возросшую роль мелочей, нюансов: сама технология экрана — фиксация изображения на пленку - позволя­ет избавить произведение от накладок, которых, коли верить театральным старожилам, не избежала ни одна премьера, не говоря уже о рядовых спектаклях.

Но тогдашний кинематограф не в состоянии был вос­пользоваться мхатовскими завоеваниями. Он должен был сам пройти весь этот путь, начав с азов. Он был не всемогущ технически. И самое главное: он имел весьма непритязательного зрителя, прощающего и заламыва-ние рук и закатывание глаз.

Развитие кино с той поры до наших дней — это преж­де всего процесс повышения квалификации зрителя. Ныне уже мхатовская школа оказывается недостаточно натуральной. Сегодняшний экран требует предельной вещественности обстановки — многие режиссеры даже интерьер отказываются снимать в павильонах. Ныне по­требна невиданная ранее ансамблевость — в ней-то и материализуется синтетическая, полифоническая при­рода кино. Ныне потребна фантастическая выверенность мелочей. Ибо «порог кристаллизации» кинозрителя до­стиг весьма высокого уровня.

— Трудно представить,— мечтательно щурясь, го­ворил в свое время Антон Павлович,— трудно предста­вить, какие удивительные, невиданные формы примет драма через сто лет!

За нами семьдесят из этих ста. Пьесы Чехова не только признаны сценичными, но давно уже стали об­разцами для почтительного подражания. Именем Чехо­ва клянутся сегодня и драматурги, и критики, и актеры, и режиссеры. Его называют Колумбом XX века, гранью,

18

с которой начинается новая страница театра. Стало уже общепризнанной банальностью, что влияние Чехова на мировую драму не имеет себе равных и что невозмож­но теперь писать пьесы, не считаясь с завоеваниями Чехова.

Но где же эти самые «удивительные, невиданные формы»?

Даже самые старательные из последователей Чехова озабочены только сплавом принципов своего учителя с традиционными представлениями о драме.. И, рассуж­дая строго, нет надежды, что в оставшиеся три-четыре десятка лет сбудется предвидение великого драматурга.

А может быть, оно уже сбывается?

А может быть, сам того не подозревая, Чехов пред­сказал появление кинодрамы — своеобразной преемницы драмы театральной?

Нашу догадку подкрепляет острый, как никогда, ин­терес к Чехову со стороны кинематографистов. Масти­тые кинодраматурги превозносят его рассказы, считая их образцом сценарной записи. Режиссер польщен, ког­да критик находит в его творении чеховские нотки. Ис­следователи используют высказывания писателя как принципы подхода к нынешним проблемам киноискус­ства.

Но наиболее тесно связано имя Чехова с тем свое­образным направлением в сегодняшней кинодраматур­гии, которое мы условно обозначим как тенденцию к фильму без интриги.

С некоторых пор все больше фильмов и у нас и за рубежом презрительно игнорируют стандартные норма­тивы сюжетосложения. Поиски в области «свободной» драматургии давно перестали быть привилегией какого-то одного художественного стиля. Все чаще и чаще ве­дущие мастера современности прямо помечают услови­ем дальнейшей работы отклонение от догматической ре­цептуры.

19


Это не должно бы смущать. Скорее, напротив, до­стойно удивления зрелище не летящего, а застывшего кинематографа, не мчащегося, а стоящего на месте, не изменяющегося, а творящего по раз и навсегда/утверж­денным канонам.

Но, как и в стародавние времена, смущеннее знатоки
разводят руками.

— Фильм прекрасен...— говорят они.— фильм, ска­-
жем прямо, блестящ... Но... ведь так не полагается де-­
лать фильмы...

И нынешние Викторы Крыловы с охотой распростра­няются о том, как следовало бы перекроить шедевр, чтобы он стал похож на стандартную, шаблонную про­дукцию. Ибо их до глубины сердца огорчает, что фильм, созданный для сегодняшнего зрителя, нарушает каноны, порожденные вчерашним уровнем восприятия.

Несколько лет назад в «Комсомольскую правду» пришло письмо, начисто отвергающее «Балладу о сол­дате». Автор послания, шестнадцатилетняя девочка, призналась, что любит кино восторженной любовью. Она читала ученые книжки и просматривала рецензии. И она открыла, что фильм, увенчанный премиями пятнадцати стран мира, сделан не по правилам.

«Сюжетом фильма авторы избрали поездку бойца Алеши Скворцова с фронта к маме,— рассуждает она.— Это могло привести к созданию волнующего художест­венного произведения. Однако на каждом шагу авторы подсовывают герою выдуманные препятствия и искус­ственно затормаживают движение сюжета».

Не надо осуждать девочку. Ее устами глаголет от­сталость нашей кинотеории от нужд и потребностей се­годняшнего дня. Отсталость эта тем более нетерпима, что с Запада наперебой доносятся разные красивые сло­ва. Они не столько объясняют, сколько настораживают.

— Антифильм.— Это порождено аналогией с анти-­
романом.


20

- Дедраматизация.— Это означает принесение в Ки­нематографическую драму принципов, ей противопо­ложных.

Характеристика явления по контрасту с предыдущи­ми — завлекательный, но опасный путь. Последователь­ные сторонники дедраматизации договариваются до на­ивного нигилизма.

— Драматургия ныне отменена,— повторяют они вслед за непроницательными, недогадливыми современ­никами Чехова.

Одни огорчаются, другие ликуют. Пусть это не обес­куражит, не отпугнет нас. Легко запретить кибернети­ку— труднее отделить ее достижения от идеалистиче­ских напластований. Куда как просто объявить генети­ку вне закона — сложнее разобраться в ее завоеваниях, отбросить спекуляцию, отмести мифы. Но только эта сложность — дорога к истине.

В нашем случае — то же самое.. Отведем сокрушения и благовесты. Отведем наивную мысль, что фильм без интриги послан нам свыше и возник позавчера, в шест­надцать часов сорок минут. Попытаемся увидеть зако­номерность этого явления. Быть может, откроется и его неизбежность.

Возникнув в последнем десятилетии минувшего ве­ка, кинематограф уже отмахал на диво внушительную дистанцию. Вместе с ним развивалась и его литератур­ная первооснова. Как ребенок в утробном развитии по­вторяет изначальные формы эволюционного ряда, сце­нарий прошел этапы последовательной ориентации на литературную основу пантомимы, балета, пытался тя­гаться с поэтическими жанрами, и только в начале три­дцатых годов теория кинодраматургии провозгласила принципиальное родство строения сценария со строени­ем театральной пьесы. Но при этом, само собой, пьеса бралась из традиционной, классической драматургии — дочеховской.

21

Прошло еще три десятилетия — три десятилетий исканий. Быть может, пора от аналогии кинодраматур­гии прошлых лет с драматургическими принципами театра дочеховской поры перейти к аналогии нынешней кинодраматургии с принципами чеховского театра?

Новаторам всегда трудно. Тургенев умер в скорбном убеждении, что его пьесы несценичны. Они стали сце­ничными несколько лет спустя, когда МХАТ обратился к ним во всеоружии новых завоеваний.

Станиславский писал:

«Тот же ключ, что отпер Чехова, подошел и к Тур­геневу».

Попробуем примерить чеховский ключ к двери ны­нешней неканонической драматургии кино.


22

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10




Похожие:

Виктор Демин фильм без интриги iconНовое в жизни. Науке, технике
Мин виктор Петрович, кандидат искусствоведе­ния, старший научный сотрудник внии искусствознания, ав­тор книг «Фильм без интриги»,...
Виктор Демин фильм без интриги iconОтзыв на фильм «Отряд Трубачёва сражается» ученицы 3 класса Кирхмейер Елены
Мы посмотрели художественный фильм «Отряд Трубачёва сражается». Это фильм о московских школьниках, которые летом 1941 года отдыхали...
Виктор Демин фильм без интриги iconПолковник Дёмин – агент мировой закулисы
В екатеринбурге стартовал судебный процесс по скандальному делу о фотографе местного интернет-издания, на которого напал начальник...
Виктор Демин фильм без интриги iconШагин владимир Иванович, капитан на судах Севрыбхолодфлота. В 1979 году руководимый им экипаж тр «Виктор Лягин»
Шагин владимир Иванович, капитан на судах Севрыбхолодфлота. В 1979 году руководимый им экипаж тр «Виктор Лягин» лидировал в соревновании...
Виктор Демин фильм без интриги iconЧерняев виктор Иванович
Черняев виктор Иванович., капитан на судах Северного бассейна. В 1973 году руководимый им экипаж бмрт «Мир» успешно промышлял в Баренцевом...
Виктор Демин фильм без интриги iconПриглашает: Кинозал оснащён большим экраном и 6-канальным звуком
...
Виктор Демин фильм без интриги iconАнтикризисноеэсс е
«неменеджеров»? Жизнь без охраны на первом этаже… Жизнь без костюма и галстука… Без кожаного портфеля и без секретарши начальника...
Виктор Демин фильм без интриги iconДемобилизация
Скачать в mp3 бесплатно (без регистраций, без смс, без просмотра рекламы, без ожидания очереди, по прямой ссылки)
Виктор Демин фильм без интриги iconСамую малость
Скачать в mp3 бесплатно (без регистраций, без смс, без просмотра рекламы, без ожидания очереди, по прямой ссылки)
Виктор Демин фильм без интриги iconБуйнов Александр
Скачать в mp3 бесплатно (без регистраций, без смс, без просмотра рекламы, без ожидания очереди, по прямой ссылки)
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов