Российская культурно-миграционная система icon

Российская культурно-миграционная система



НазваниеРоссийская культурно-миграционная система
страница1/3
Дата конвертации07.09.2012
Размер0.65 Mb.
ТипПояснительная записка
  1   2   3

А.В. Квакин, профессор Кафедры истории Российского государства ФГУ

РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО И

РОССИЙСКАЯ КУЛЬТУРНО-МИГРАЦИОННАЯ СИСТЕМА



План и программа спецкурса для студентов ФГУ


Пояснительная записка

Ряд обстоятельств вызывает необходимость создания спецкурса, основанного на анализе культурно-исторического опыта российской эмиграции и освещении проблем эмиграции, связанных с современным положением отечественной диаспоры. Широкий диапазон факторов определяет актуальность проблемы.

В первую очередь необходимо отметить, что в связи с сов­ременными политическими событиями на территории бывшего Советского Союза некоторая часть наших отечественников, во многом неожиданно для себя, оказалась за пределами российского государства, в странах так называемого «ближнего зарубежья». При обилии конкретных, частных вариантов установления отношений российской диаспоры с новой нацио­нальной государственностью лимитрофов перед новыми «ино­странцами поневоле» неизбежно встают вопросы о консолидации российской диаспоры, сохранении связи с отечественной культурой, поддержании в диаспоре российских культурных традиций. Решить многие проблемы, порожденные данной ситуацией, невоз­можно без обращения к историческому опыту носителей культуры в Российском Зарубежье.

Кроме того, эмиграция из России, начавшаяся задолго до 1917 г., продолжается и в наши дни. Статистика свидетельствует о том, что среди лиц, выезжающих на постоянное жительство за пределы России, преобладают лица интеллигентских специальностей. Назрела необходимость осознания культурной миссии российской эмиграции в общецивилизационном процессе, рас­смотрения отдельных этапов или «волн» эмиграции, их адаптации к новой социокультурной среде как звеньев единого социокультурного явления.

Данная проблематика, несомненно, нуждается во всестороннем и систематическом исследовании, ибо до сих пор лишь частично затрагивалась в нескольких исторических и культурологических работах. В настоящее время, благодаря ломке прежних исторических и культурологических парадигм, расширению возможностей для методологического и источниковедческого анализа, сложились благоприятные условия для проведения подобного исследования.

Вплоть до последних лет научные исследования, посвященные проблемам российской эмиграции, ее культуре и зарубежной отечественной интеллигенции, выражали две тенденции: советскую и антисоветскую. Советская публицистика 1920 -- 1930-х гг. и первые исторические исследования, появившиеся в 1960-е гг., как правило, однозначно рассматривали Российское Зарубежье как полностью негативную силу, противостоящую «государству победившего социализма». В трудах В.В. Комина, Л.К. Шкаренкова, Ю.В. Мухачева, Г.Ф. Барихновского, А.Л. Афанасьева, В.В. Сонина и других советских исследователей 1960 -- 1980-х гг.
материал почти всегда был чрезмерно политизирован, доминировал жесткий «классово-партийный подход». Однако за счет введения в научный оборот большого фактического материала этим исследователям частично удалось сломать прежний стереотип, согласно которому «контрреволюционная эмигрантщина» вообще не заслуживает серьезного внимания «передовой советской исторической науки». Сосредоточившись на политических оценках, эти исследователи не имели реальной возможности уделить должное внимание изучению носителя и создателя российской культуры в Российском Зарубежье — отечественной интеллигенции. А в работах советских исследователей, посвященных истории российской интеллигенции, как правило, рассматривалась культурно-историческая ситуация только внутри страны. В 1970-е гг. лишь С.А. Федюкин смело вторгся в прежде запретную тематику истории российской интеллигенции в рассеянии, хотя и ему не удалось преодолеть в отношении интеллигентов-эмигрантов прежние стереотипы «классово-партийного подхода»'.

Многие десятилетия советская историография развивалась в условиях изоляции от исследований сходной тематики в зарубежных странах, обращение к работам иностранных специалистов и историков-эмигрантов чаще всего носило характер «критики клеветнических измышлений буржуазных фальсификаторов». Однако размывание идеологических барьеров в конце 1980 -- начале 1990-х гг. позволило не только установить контакты с зарубежными коллегами, но и осознать предвзятость многих прежних оценок, надуманность всех идеологических концепций в отношении истории Российского Зарубежья. Расширился круг исследователей эмигрантской тематики, создано несколько центров по изучению истории российской диаспоры, прошло несколько конференций, в том числе и международных, на которых рассматривался вклад российских эмигрантов в мировую культуру. В последние годы появились исследования, авторы которых со­средоточили свое внимание на достаточно конкретных исторических сюжетах2. Одновременно растет поток скорее публицистической, чем исследовательской литературы, где рассуждения о судьбе российского рассеяния ведутся без серьезного объективного анализа и исполь­зуются в конъюнктурной политической полемике.

Разительные перемены за последние годы произошли не только в исследовательской ситуации, но и в умонастроениях как авторов культурно-исторических изысканий, так и читателей. От глухого зашоривания («эмиграция не стоит того, чтобы ее изучать»), через декларацию объективизма в оценке истории Российского Зарубежья («с одной стороны.., с другой стороны...») к идеализации русского рассеяния («истинная Россия оказалась вне России») — при­близительно так можно было бы обозначить период перехода отечественной историографии от развитого социализма в сегодняшний день. Вчерашний миф советской историографии об «агонии эми­грантской контрреволюции», о «кризисе творчества в Зарубежье», о «всепоглощающей ностальгии в рассеянии», кажется, уже забыт. Советские авторы 1960 -- 1980-х гг., чьи работы по истории эмиграции пользовались бешеной популярностью, похоже, вычеркнуты из списка исторической литературы, заслуживающей внимания. Забвение, постигшее работы этих исследователей, чем-то сходно с ситуацией умолчания вокруг эмигрантских авторов, чьи труды вышли из небытия спецхранов библиотек к широкому читателю именно благодаря усилиям ныне отвергнутых исследователей. Складывается впечатление, что знаком­ство с комплексом источников эмигрантского происхождения всегда естественным образом входило в багаж отечественного историка, хотя в советской историографии 1960 -- 1980-х гг. был период «протал­кивания» на страницы исторических трудов материалов, извлеченных из широкого круга эмигрантских источников. Тогда же очень узкая группа отечественных историков открыла для читателей документы Русского заграничного исторического архива (РЗИА) под малопо­нятным обозначением «Коллекция ЦГАОР», спецхрановскую эмигрант­скую литературу и периодику. Столь масштабные «провалы памяти» у историков 1990-х гг. заставляют задуматься об искренности их резкой идейно-политической переориентации.

Сегодня список исторических бестселлеров не только у мас­сового читателя, но и у историков-профессионалов часто открывают «свободные эссе» публицистов-филологов В.В. Костикова и М.В. На­зарова, без ложной скромности называющих свои книжки «первой попыткой непредвзятого рассказа о русской эмиграции»3. К масштабной атаке на «белые пятна» эмигрантской истории пробудилось многочисленное племя эмигрантоведов, многие из которых еще недавно подвизались на партийно-коммунистической ниве. Возможно, именно поэтому они категорически отвергают «по идейным соображениям» все предшествовавшие советские исследования. Примечательно в этом отношении, что в работах, сориентированных на использование лишь зарубежных источников, как правило, высказывается пренебрежительное отношение к работам отечественных историков 1960 -- 1980-х гг., игнорируется источниковая база, использовавшаяся советскими исследователями.

Однако и многие зарубежные исследователи до последнего времени чаще всего пренебрегали историей духовного развития российской эмиграции, социокультурных процессов в русской диаспоре. Кроме того, на многие такие работы до сих пор оказывают влияние идеологические установки антисоветских центров эмиграции. Одной из первых комплексных попыток представить общий обзор духовной жизни российского рассеяния были исследовательские труды Ханса фон Римши «Русская гражданская война и русская эмиграция 1917—1921 годов и «Зарубежная Россия 1921—1926 годов», вышедших на немецком языке в Берлине в 1924 и 1927 гг.

И в зарубежной, и в эмигрантской историографии (порой их невозможно различить) заметны значительные трудности овладения темой, что объясняется целым рядом причин. Прежде всего, необходимо помнить, что интеллигенты-эмигранты из России были рассеяны по многим странам, в высшей степени разобщены политически и их рукописное наследие почти необозримо. Ныне существует самое общее представление обо всех центрах по хранению исторической документации по Российскому Зарубежью. Не в последнюю очередь по этим причинам до сих пор была в определенной мере исследована лишь незначительная часть всех исторических сюжетов по проблеме духовной жизни эмиграции. В работах М. Агурского, О. Бесса, Р.К. Вильяме, В. Зеньковского, С. Утехина, Р. Пайпса отражена в первую очередь деятельность отдельных идеологов и политических деятелей российского рассеяния. При этом нет систематического анализа истории идейного и культурного развития Российского Зарубежья и оценки его культурной роли в общецивилизационном процессе.

Целесообразно и важно, на наш взгляд, концептуальное положение германского исследователя Л. Люкса: «Идейное развитие «первой» русской эмиграции определялось напряженным отношением, балансирующим между разрывом и преемственностью. С одной стороны, эмиграция в политическом, социальном и культурном смысле олицетворяла собой связь с дореволюционным прошлым. С другой стороны, на опыте 1917 -- 1929 годов она пережила существенный мировоззренческий переворот»4.

Эта мысль особенно понятна сегодня, когда редкий труд по истории XX века обходится без умиления по поводу актуальности работ эмигрантов, изложенных «удивительно современным языком». Именно в них пытаются найти основу для возрождения особой русской духовности, «разрушенной большевиками». Подобные суждения вызывают чувство тревоги за состояние обыденного политического и теоретического сознания. Под прикрытием красивого слова «духов­ность» в наше сознание пытаются внедрить мысль об особой мессианской роли России, противостоящей антихристам с Запада и с Востока. Заметно знаковое опрокидывание, когда в одночасье «хорошие» и «плохие» меняются местами. Учеными уже выявлена закономерность: знаковый тип рефлексии архаичен, им обычно довольствуются культуры с устойчивой исходной моделью и циклическим характером ее видоизменений. Поэтому и вызывает сомнения попытка перенесения в современность работ наших эмигрантов не в качестве исторических документов и памятников, а в качестве идеологических ориентиров современного общества. Режим самовоспроизводства также подтвер­ждает присутствие в российской культурной модели определенных архаических элементов, заложенных в основу циклического меха­низма. И здесь перед исследователем встает важный гражданский выбор: есть ли смысл становиться пропагандистом уже известной культурной модели? Не провоцируем ли мы через преподаваемые подобным образом «уроки истории» («смотрите, как современно, подумайте, как актуально») новый циклический виток с гражданской войной и бюрократическим беспределом?

В самом деле, немалое число переписчиков эмигрантской литературы под лозунгом «ах, как актуально» невольно воспроизводит всевозможные эмигрантские премудрости в наивной убежденности, что где-то там заложен ответ на извечные русские вопросы «Кто виноват?», «Что делать?», «Как нам обустроить Россию?». Фило­софское, литературное и прочее культурное наследие, полученное на советской территории, кажется нам сегодня недостаточно убедительным, ведь его авторы находились в условиях «диктатуры пролетариата», деформировавшей сознание. А вот истинная русская духовность, русская ментальность, настоящий русский язык сохранились лишь в российской диаспоре. Таким образом, массовому сознанию предлагается в качестве объективного «нового взгляда» достаточно субъективная самооценка Российского Зарубежья и его вклада в мировую культуру. Необходимо подчеркнуть, что почти вся эмигрантская интеллигенция в прошлом и значительная часть отечественной интеллигенции в настоящем воспринимали и воспринимают российское рассеяние как единственно возможный вариант спасения культуры России. По этому поводу В. Даватц писал: «В ″русском исходе" – ушли со своих насиженных мест миллионы людей, людей совершенно различных общественных положений, занятий, партийных группировок, навыков, вкусов, образования. Люди эти рассеялись по миру, неся с собою всюду элементы старой русской культуры спасенной от катастрофического шквала. И потому, куда бы они ни заносились, они несли с собой аромат родины, который вытравляется дома огнем и мечом, и казались не столько противниками „власти", сколько хранителями национальной традиции»5.

Не случайно эмиграция полагала, что взяла на себя полную ответственность за воспроизводство российской интеллигенции, и «если иметь в виду, что восстановление кадров русской интеллигенции, этого общенародного интеллектуального и морального капитала, является совершенно необходимым условием для возрождения России, — то вряд ли надо доказывать, сколь исключительное национальное значение имеют, с точки зрения русской культуры, всякие достижения эмиграции в этой области»6.

Однако в нашем сегодняшнем обостренном внимании к истории российского рассеяния полезно прислушаться к мнению самих эмигрантов. Например, А.В. Пешехонов утверждал: «Эмиграция ведь вообще имеет о себе несколько преувеличенное мнение. Послушать здешние разговоры, особенно год-два тому назад, так можно было подумать, что чуть ли не вся русская интеллигенция ушла из России и находится теперь за границей. В действительности дело обстоит, конечно, совсем не так: достаточно много интеллигенции осталось и в России. Как теперь выясняется, ее осталось даже гораздо больше, чем может использовать страна при том экономическом уровне, до которого она упала»7.

На оставшуюся на родине интеллигенцию выпали основные тяготы существования при тоталитарном режиме. Сегодня часто говорят и пишут о том, что интеллигенция в СССР была беспощадно уничтожена большевиками, а истинная российская интеллигенция сохранилась только в Русском Зарубежье. При этом забывают о серьезном вмешательстве властей ряда государств в жизнь российской диаспоры, что со временем часто приводило к деформации образа жизни и ментальности российской эмигрантской интеллигенции. Так, А.В. Карташев признавался: «...Вы не имеете представления о странной духовной подьяремности русского православного ученого и здесь, в зарубежье. Тяжелый наш путь. Говорят, «деньги не пахнут». Неправда. Они не только пахнут, в них страшный яд кроется...»8.

Особое место в отторжении российских беженцев от мировой культуры сыграла Русская Православная Церковь, отгородившая российскую диаспору от католической, протестантской и других конфессий. Однако православное влияние заметно ослабевало год от года, и уже многие дети российских эмигрантов, а также представители русской эмиграции в целом все больше ассимилируются европейско-американской культурой и все дальше удаляются от православных традиций, что сказалось на положении самой Русской Православной Церкви в Российском Зарубежье. Все указанные моменты и целый ряд других факторов говорят о необходимости исследовать степень и характер деформации менталитета российской интеллигенции в рассеянии.

В Зарубежье российская интеллигенция пыталась вернуть привычные условия труда и жизни, однако это удавалось далеко не всем. Общемировые процессы увеличения количества лиц интел­лектуального труда и понижения их жизненного уровня и положения в обществе особенно резко ударили по интеллигентам-эмигрантам из России. В этих условиях все трудности они связывали лишь с большевистской диктатурой, что сказывалось на формировании обыденного политического и теоретического сознания российской интеллигенции в рассеянии. На это в свое время обратил внимание Н.А. Бердяев: «Тип «белого» эмигранта вызывал во мне скорее отталкивание. В нем была каменная нераскаянность, отсутствие сознания своей вины и, наоборот, гордое сознание своего пребывания в правде... Свобода мысли в эмигрантской среде признавалась не более чем в большевистской России. На меня мучительно действовала злобность настроений эмиграции. Было что-то маниакальное в этой неспособности типичного эмигранта говорить о чем-либо, кроме большевиков, в этой склонности повсюду видеть агентов большевиков. Это настоящий психопатологический комплекс, и от этого не излечились и поныне»9.

Мы привыкли к определению «другая Россия», когда говорим о России эмигрантской. При всех общих корнях отечественной интеллигенции, наверное, можно говорить и о «другой интеллигенции», интеллигенции эмигрантской. Единое целое – интеллигенция России – в годы гражданской войны 1918 – 1920 гг. оказалось расколотым на две части — «советскую» и «эмигрантскую». Год от года углублялись различия между ними, искусственно прерывались контакты, раз­рушались семейные отношения. В воссоздании объективной картины истории российской культуры требуется обратить особое внимание на непрекращавшийся все же диалог двух культур, балансирующих между разрывом и преемственностью. При этом исследования должны носить подлинно гуманитарный характер, направленный в первую очередь на изучение носителей и создателей российской культуры – интеллигенции. Поэтому предлагаемое направление научного иссле­дования может быть осуществлено только как междисциплинарное, включающее исторические, культурологические, политологические, социально-психологические, экономические, социологические аспекты.

Традиционно изучение российской диаспоры и в нашей, и в зарубежной историографии чаще всего велось с 1917 г. и отличалось некоей идеологической заданностью, предопределявшей исследование отдельных политических центров и политических лидеров. Пред­полагаемое исследование должно быть посвящено, прежде всего, социокультурным процессам российской эмиграции, изучению аспек­тов, особенно затрудненных недоступностью большого количества источников. Необходимо отметить, что над исследователями порой довлели и идеологические установки.

Следовательно, в ходе предстоящего исследования необходимо, безусловно, расширить традиционные хронологические рамки и установить, с какого времени можно говорить о появлении носителей российской культуры в Зарубежье, а также о российской диаспоре как историческом явлении. Эту историческую линию необходимо проследить неразрывно до настоящего времени. Практически все предыдущие исследования Российского Зарубежья ограничивались отдельными этапами, или «волнами эмиграции», и не предпринимались попытки проследить данное явление в качестве единого исторического процесса от его зарождения до наших дней. Такая постановка исследовательской задачи определяет и расширение географических рамок исследования, включающих все регионы российского рассеяния, а не только традиционно изучаемые несколько стран.

Общим контекстом, в рамках которого лежит исследуемая проблема, является общецивилизационный процесс. Помимо ценности, которую предполагаемое исследовательское направление пред­ставляет для российской истории, культурологии, политологии, оно внесет вклад в культурологические изыскания, проводимые в разных странах. На международной конференции «Культурное наследие российской эмиграции: 1917 – 1940-е годы», проходившей в Москве 8 – 12 сентября 1993 г., представители разных стран заявили о всплеске интереса к проблеме «русского влияния» на их национальные культуры через российскую диаспору10. Таким образом, предполагаемое научно-исследовательское направление находится в русле проблем, интересующих сегодня научную общественность мирового сообщества.

Исходя из описанных целей исследовательского направления, можно сформулировать следующие конкретные задачи изучения:

  • Комплексное рассмотрение причин эмиграции в прошлом и настоящем.

  • Изучение проблем адаптации к инокультурному пространству, вживания в чужую культуру, противостояния полной культурной ассимиляции.

  • Анализ религиозных аспектов социокультурных процессов российской эмиграции.

  • Выявление общих черт российской диаспоры и специфики ее в отдельных регионах и конкретных странах.

  • Описание семейно-бытовых сторон жизни российской эмиграции.

  • Аналитический обзор деятельности культурных обществ, орга­низаций, союзов и центров российского рассеяния.

  • Оценка взаимовлияния российской культуры метрополии и Российского Зарубежья.

  • Описание памятников русской культуры, изучение истории и современного состояния музейного и архивного дела российской диаспоры.

  • Рассмотрение положения русской культуры в лимитрофах.

  • Оценка вклада эмигрантской интеллигенции в общемировой культурный процесс.

ПЛАН

  1. Российское государство и проблемы миграции. Понятийный аппарат………………………………………………………..4 часа.

  2. Российское государство: причины эмиграции в прошлом и настоящем…………………………………………………….4 часа.

  3. Проблемы адаптации к инокультурному пространству…………………………………………………..4 часа.

  4. Религиозные аспекты социокультурных процессов российской эмиграции………………………………………………………4 часа.

  5. Общие черты российской диаспоры и специфика ее в отдельных регионах и конкретных странах……………………………….4 часа.

  6. Российское государство и семейно-бытовых сторон жизни российской эмиграции……………………………………………………….4 часа.

  7. Взаимовлияние российской культуры метрополии и Российского Зарубежья……………………………………………………….4 часа.

  8. Задачи Российского государства в совершенствовании российской культурно-миграционной системы……………………………4 часа.

ВСЕГО……………………………………………………………..32 часа.

Российская эмиграция после 1917 г. - уникальное историческое явление, обусловленное особенностями развития России в XIX - начале XX вв. Глубина и устойчивость социального раскола в дореволюционном российском обществе, пропасть между "верхами" и "низами", подавляющее преобладание в политической системе тенденции строительства и укрепления государственной машины, отсутствие различий между властью и собственностью, подмена демократического разделения властей дифференциацией функций внутри огромного бюрократического аппарата - все эти факторы предопределили характер эмиграции. Предопределили главное в ней - преобладание политической целесообразности и естественного желания сохранить жизнь над всеми материальными и моральными соображениями в пользу того, чтобы остаться на родине.

В процессе формирования российской эмиграции после 1917 г. можно выделить три этапа (или три волны эмиграции):

- эмиграция времен Гражданской войны и первых послереволюционных лет,

- эмиграция последних лет Второй мировой войны,

- эмиграция из СССР 70 - 80-х гг.

Российская эмиграция первой послереволюционной волны, часто именуемая "белой" или "антибольшевистской", занимает особое место в самом эмиграционном процессе. Будучи значительна по своим масштабам (географическим, демографическим, экономическим, социальным, политическим, идеологическим, культурным), она состояла из многих разбитых по странам диаспор 1, объединенных общероссийским прошлым и культурой. Именно это стало фундаментом "Зарубежной России" (или "Российского зарубежья") как уникального подобия государственности. Уникальность ее состояла в том, что из обычных трех составляющих - народ, территория и власть - она имела только "народ", пыталась создать "территорию" и напрочь была лишена "власти".

Географически эмиграция из России была прежде всего направлена в страны Западной Европы. Ее главной "перевалочной базой" стал Константинополь, а основными центрами - Белград, София, Прага, Берлин, Париж, на Востоке - Харбин.

Российская эмиграция времен Гражданской войны и первых послевоенных лет включала в себя остатки белых войск и гражданских беженцев, представителей дворянства и бюрократии, предпринимателей и творческой интеллигенции, самостоятельно покинувших Россию или высланных по решению большевистского правительства.

Разруха и голод, большевистские национализация и террор, просчеты правительств Антанты, нерациональность политики белых властей и поражения белых войск породили эвакуацию антантовских войск и беженцев из Одессы (март 1919 г.), эвакуацию Вооруженных сил на юге России генерала А.И. Деникина и беженцев из Одессы, Севастополя и Новороссийска (январь - март 1920 г.) в Турцию и Балканские страны, отход Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича на территорию Эстонии (декабрь 1919 - март 1920 гг.), эвакуацию Земской рати генерала М.К. Дитерихса из Владивостока в Китай (октябрь 1922 г.).

Самой большой по численности стала эвакуация частей Русской армии и гражданских беженцев из Крыма в Турцию, осуществленная на сотне с лишним военных и торговых судов. По данным войсковой и агентурной разведки Красной армии, из крымских портов было эвакуировано до 15 тыс. бойцов казачьих частей, 12 тыс. офицеров и 4 - 5 тыс. солдат регулярных частей, 10 тыс. юнкеров военных училищ, 7 тыс. раненых офицеров, более 30 тыс. офицеров и чиновников тыловых частей и учреждений и до 60 тыс. гражданских лиц, среди которых большую часть составляли семьи офицеров и чиновников. Общая цифра, которая встречается в различных источниках, колеблется от 130 до 150 тыс.

В Турции в районе Галлиполи был размещен лагерем 1-й армейский корпус генерала А.П. Кутепова, в состав которого были включены остатки регулярных частей бывшей Добровольческой армии. На острове Лемнос расположились остатки кубанских казачьих частей, сведенные в Кубанский корпус генерала М.А. Фостикова. Донской корпус генерала Ф.Ф. Абрамова разместили в лагерях под Константинополем, преимущественно в районе Чаталджи. По сведениям командования Русской армии на 16 ноября 1921 г., в военных лагерях проживало: в Галлиполи - 26 485 человек, из них 1 354 женщин и 246 детей; на Лемносе - 8 052, из них 149 женщин и 25 детей; в Чаталдже - 8 729, из них 548 женщин и детей.

В конце 1920 - начале 1921 гг. разведорганы Красной армии получали самые разные, порой сильно расходившиеся данные о численности войск, сосредоточенных в военных лагерях, а также о количестве гражданских беженцев, живущих в Константинополе и в лагерях, расположенных в окрестностях турецкой столицы и на Принцевых островах. После многократных уточнений численность войск была определена в 50 - 60 тыс., из которых почти половину составляли офицеры, а гражданских беженцев - в 130 - 150 тыс., из них около 25 тыс. составляли дети, около 35 тыс. - женщины, до 50 тыс. - мужчины призывного возраста (от 21 до 43-х лет) и около 30 тыс. - пожилые мужчины, негодные к службе в армии.

Первую попытку подсчитать общую численность эмигрантов из России предпринял в ноябре 1920 г., еще до эвакуации Русской армии из Крыма, Американский Красный Крест. Основываясь на приблизительных данных различных беженских организаций, он определил ее почти в 2 млн. Еще примерно 130 тыс. военных и гражданских беженцев врангелевской эвакуации довели эту цифру почти до 2 млн. 100 тыс.

По данным Лиги Наций, опубликованным в сентябре 1926 г., после Октябрьского переворота 1917 г. Россию покинуло 1 млн. 160 тыс. человек.

Точную численность первой волны эмиграции установить очень сложно: слишком сильно разнятся цифры всевозможных учреждений и организаций, слишком много беженцев не было учтено при оставлении ими страны, слишком часты были приписки, которыми грешили русские организации, стремившиеся получить материальную помощь в как можно большем объеме. Поэтому в исторической литературе можно встретить самые разные цифры. Наиболее часто встречается цифра в 1,5 - 2 млн. человек, покинувших Россию в 1918 - 1922 гг.

Национальный, половозрастной и социальный состав эмигрантов отчасти характеризует информация, собранная в Варне в 1922 г. путем опроса почти 3,5 тыс. человек. Уезжали преимущественно русские (95,2%), мужчины (73,3%), среднего возраста - от 17 до 55 лет (85,5%), с высшим образованием - (54,2%).

Сразу же за эмиграцией началась и реэмиграция.

Уже летом 1920 г. на юг России, занятый Русской армией генерала Врангеля, стали возвращаться офицеры деникинских армий, выехавшие в Турцию и Балканские страны в январе - марте. По данным Полевого штаба РВСР, к середине ноября возвратилось 2 850 человек, в большинстве - из Константинополя.

В ноябре - декабре 1920 г., сразу же после высадки с кораблей частей Русской армии генерала Врангеля и беженцев, рядовые солдаты и казаки, остыв от горячки отступления и эвакуации и преодолев в себе страх перед большевиками, стали предпринимать попытки вернуться на родную землю на лодках.

3 ноября 1921 г. ВЦИК РСФСР принял декрет об амнистии военнослужащих белой армии, им была дана возможность вернуться в Советскую Россию. Свыше 120 тыс. беженцев воспользовались ею, в подавляющем большинстве - солдаты и казаки. Этому способствовали, во-первых, разочарование в Белом движении и его вождях, во-вторых, тяготы жизни в лагерях и еще более горькая и унизительная жизнь неимущих гражданских беженцев в Константинополе (отсутствие работы, жилья и еды), в-третьих, ослабление страха перед большевиками, в-четвертых, политика командования Антанты, которое видело в Русской армии опасную силу и сокращением ее содержания стремилось ускорить процесс перевода ее чинов на положение гражданских беженцев. Некоторую роль сыграл и такой фактор: после Первой мировой войны в Россию возвращались, главным образом из Америки, трудовые и религиозные эмигранты (духоборы и молокане).

С лета 1921 г. командование Русской армии, заручившись согласием правительств Королевства Сербов, Хорватов, Словенцев (Югославии) и Болгарии, начало переброску частей в эти страны. Вслед за военными потянулись и беженцы.

Через год только в Югославии проживало более 45 тыс. русских. Значительные колонии эмигрантов из России возникли в Чехословакии, Германии, Франции и других государствах Европы, в том числе и в тех, что приобрели независимость в результате распада Российской империи (Финляндии, Польше, Эстонии и других). Численное распределение эмигрантов по странам проживания постоянно менялось. Российская эмиграция первой волны напоминала собой "переливающуюся" из страны в страну массу. Это объяснялось исключительно поиском наиболее благоприятной обстановки для адаптации к жизни на чужбине.

Славянские страны были предпочтительнее для русских по причинам близости культуры и благожелательной политики властей, много сделавших для эмигрантов. В Югославии выходцы из России находились в привилегированном положении. Поскольку Россия до октября 1917 г. предоставляла сербам всю совокупность прав, вплоть до поступления на военную службу, то и русские эмигранты в Сербии пользовались широкими правами. Им предоставлялось право занятия промыслами и торговлей, право производить операции с валютой, что для иностранцев было запрещено местным законодательством.

Самой острой проблемой было физическое выживание. В этой ситуации особое значение приобретала способность эмиграции к самоорганизации, к созданию действенной структуры для решения всего комплекса проблем, связанных с жизнеобеспечением. Такой структурой стал "Центральный объединенный комитет Российского общества Красного Креста, Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов" (ЦОК). Он субсидировался державами Антанты и фактически превратился в своего рода министерство по гражданским делам, если иметь в виду, что штаб Врангеля и функционировавшие при нем учреждения занимались прежде всего вопросами обеспечения и снабжения армии. Через ЦОК шло снабжение российских беженцев продуктами питания, одеждой и прочими предметами первой необходимости. Была создана целая система по реабилитации и устройству чинов белых армий, получивших увечья. По его инициативе Лига Наций учредила должность Верховного комиссара по делам русских беженцев. 20 августа 1921 года норвежский полярный исследователь и общественный деятель Ф. Нансен дал свое согласие возглавить дело помощи русским.

Чтобы решить проблему перемещения беженцев из одного государства в другое, по его инициативе были введены "беженские паспорта", узаконенные международными соглашениями от 5 июля 1922 г. и от 31 мая 1926 г. До октября 1929 г. эти паспорта признавали 39 стран. Однако Англия, Италия, Испания, Португалия, Швеция, Дания, Норвегия, Канада, Австралия, Новая Зеландия и некоторые другие страны закрыли свои двери для обладателей "нансеновских паспортов".

Политический спектр эмиграции отличался необычайной пестротой: от организаций монархистов и даже фашистов до левых, социалистических, партий - эсеров и меньшевиков. В центре стояла кадетская партия, проповедовавшая либеральные ценности. Ни одна из этих организаций и партий не представляла единого политического течения и распадалась на две, три и более групп. Все они располагали печатными органами, строили планы освобождения России от большевизма и ее возрождения, разрабатывали программы и выступали с заявлениями по тем или иным политическим вопросам.

Кадеты, расколовшиеся после поражения в Гражданской войне на правых и левых, издавали две газеты: "Руль" в Берлине под редакцией В.Д. Набокова и И.В. Гессена и "Последние новости" в Париже под редакцией П.Н. Милюкова.

Эсеры издавали печатные органы с популистскими заголовками: "Революционная Россия" (центральный орган) под редакцией лидера партии В.М. Чернова и "Воля России" - в Праге под редакцией В.Л. Лебедева, М.А. Слонима, В.В. Сухомлина и Е.А. Сталинского. В Париже выходил журнал "Современные записки" под редакцией Н.Д. Авксентьева, М.В. Вишняка и В.В. Руднева. В Ревеле в начале 20-х гг. эсеры специально для распространения в Советской России издавали газету "За народное дело" и журнал "За народ". Меньшевики выпускали в Берлине один из самых объемных журналов в эмиграции - "Социалистический вестник" под редакцией Л. Мартова, Ф. Абрамовича и Ф. Дана.

Кроме этих основных печатных органов существовали десятки эмигрантских журналов и газет самых различных направлений.

Не менее разнообразной была общественно-политическая жизнь дальневосточной ветви российской эмиграции. Наиболее сильно здесь были представлены монархисты. Еще в 1922 г. из Приморья в Харбин перебрались 13 монархических обществ и организаций. Однако, как и в Европе, эти силы оказались расколотыми. Самая крупная организация - "Союз легитимистов", возглавляемый генералом В.А. Кислициным, - поддерживала вел. кн. Кирилла Владимировича. Другие отдавали предпочтение вел. кн. Николаю Николаевичу. Опираясь на офицерский корпус военных и казачьих частей, имея поддержку духовенства, западных эмигрантских сил и отчасти китайских властей, монархисты были не только самой многочисленной частью политической эмиграции в Китае, но и самыми непримиримыми борцами против большевистской власти в России.

Параллельно возникли новые направления.

В 20-е гг. частью русской диаспоры в Харбине был профессорско-преподавательский состав российских университетов, большинство представителей которого являлись приверженцами идей кадетской партии. Еще в конце Гражданской войны наиболее дальновидные члены партии предложили сменить тактику борьбы с большевиками. Профессор Харбинского юридического факультета Н.В. Устрялов в 1920 г. издал сборник своих статей "В борьбе за Россию". В нем проповедовалась мысль о бесперспективности нового военного похода против Советов. Более того, подчеркивалось, что большевизм защитил единство и независимость России, а Белое движение связало себя с интервентами. "Начинать сначала то, что практически не удалось при несравненно лучших условиях и при неизмеримо богатейших данных, - могут, в лучшем случае, лишь политические Дон-Кихоты", - считал Устрялов.

Летом 1921 г. в Праге вышел сборник статей "Смена вех", ставший программой нового политического течения в Российском зарубежье. Авторы статей (Ю.В. Ключников, С.С. Лукьянов, Ю.Н. Потехин и другие) считали: если неудача революции нежелательна для интеллигенции, а ее победа в той форме, в какой она осуществилась, непонятна, то остается третий путь - перерождение революции. Одновременно в Париже П.Н. Милюков, лидер кадетской партии, опубликовал статью "Что делать после Крымской катастрофы?" с аналогичными выводами. Не принимая большевизма и примирения с ним, он считал, что должны кардинально измениться методы его преодоления для восстановления России как великого и единого государства. Провозглашаемая "новая тактика" должна была ориентироваться на внутренние антибольшевистские силы России (крестьянское повстанческое движение и т.д.).

Размышление о судьбах России, о специфике ее геополитического положения, приведшей к победе большевизма, реализовались в новом идеологическом направлении - евразийстве.

Родоначальниками евразийства стали молодые талантливые ученые: филолог Н.С. Трубецкой, музыковед П.П. Сувчинский, географ и экономист П.Н. Савицкий, юристы В.Н. Ильин и Н.Н. Алексеев, философ-богослов Г.В. Флоровский, историки М.М. Шахматов, Г.В. Вернадский, Л.П. Карсавин. Евразийцы начали свою публицистскую деятельность в Софии в 1920 г., а затем продолжили ее в Праге, Париже и Берлине. Они выпускали сборники "Евразийская хроника" в Праге и "Евразийский временник" в Берлине и Париже, а со второй половины 20-х гг. печатали во Франции газету "Евразия". Культивируя самобытность России, они готовы были примириться и с советскими преобразованиями, если они шли на пользу этой самой исторической социально-культурной индивидуальности российской государственности.

В середине 20-х гг. начала угасать надежда на скорое возвращение в Россию, освободившуюся от ига большевиков. Этому способствовала "полоса признания" СССР правительствами европейских и азиатских государств. Дипломатические успехи большевистской власти, основанные на умелом использовании заинтересованности многих стран в возобновлении торгового обмена с Россией, пагубно отражались на правах эмигрантов.

После установления в 1924 г. дипломатических отношений между СССР и Китаем советское правительство отказалось от прав и привилегий, касающихся всех концессий, приобретенных царским правительством, в том числе от прав экстерриториальности в районе КВЖД. Согласно ряду дополнительных соглашений прекращалась служба русских эмигрантов в китайской армии и полиции, а КВЖД объявлялась чисто коммерческим предприятием, управляемым на паритетных началах СССР и Китаем. В соответствии с советско-китайскими договоренностями на железной дороге имели право работать лишь советские и китайские граждане, что нанесло серьезный урон эмигрантам, не имеющим подданства.

Поэтому часть эмигрантов, чтобы сохранить за собой место работы, перешла в советское подданство и получила советские паспорта, часть - в китайское подданство, остальные же должны были получать и ежегодно обновлять так называемый "годовой вид на жительство в Особом районе восточных провинций". Состоятельные эмигранты в поисках более комфортных условий жизни перебирались из Харбина в США и страны Западной Европы. Остались и пытались приспособиться к местным условиям те, кому не на что и некуда было ехать.

Схожие процессы имели место и в западноевропейских странах.

Так, во Франции до 1924 г., когда французское правительство признало СССР и установило с ним дипломатические отношения, в Париже действовало русское посольство, а в ряде крупных городов - русские консульства. Посол бывшего Временного правительства В.А. Маклаков пользовался немалым влиянием во французских правительственных кругах, благодаря чему русские дипломатические представительства защищали интересы эмигрантов, выдавая им различные документы, удостоверяющие их личность, социальное положение, профессию, образование и т.п.

Особое значение имела помощь русских дипломатических представительств эмигрантам, решившим принять подданство той страны, где они проживали, поскольку у многих не было ни денег, ни возможности осилить все юридические формальности, требуемые в таких случаях.

Признание СССР повлекло закрытие русских посольств и консульств в европейских странах, что значительно затруднило защиту прав российских эмигрантов.

Серьезные перемены происходили в рядах военной эмиграции - одной из крупнейших частей Российского зарубежья. В середине 20-х гг. армия трансформировалась в конгломерат различных военных обществ и союзов. В этой ситуации генерал П.Н. Врангель, формально сохранявший звание главнокомандующего Русской армией, в 1924 г. создал Русский общевоинский союз (РОВС).

К концу 20-х гг. РОВС объединил под своим началом большинство военных организаций. По данным штаба Врангеля, в 1925 г. РОВС насчитывал в своих рядах 40 тыс. человек. Поначалу РОВС финансировался из сумм, находившихся в распоряжении командования Русской армии, но они скоро иссякли. Поскольку в мировом сообществе отсутствовали силы, готовые открыто финансировать консервативную военную организацию, выступающую за воссоздание Российской империи, главным источником средств РОВС стали членские взносы и пожертвования, которых было далеко не достаточно для развертывания полномасштабной деятельности. Вместе с тем некоторые структуры РОВС пошли на сотрудничество с разведками иностранных государств, при их финансовой и другой поддержке проводя разведывательные операции против СССР.

С другой стороны, РОВС оказывал юридическую и материальную помощь военным эмигрантам. Многие нетрудоспособные эмигранты получали различные пособия, некоторые были устроены в больницы и дома престарелых. Немало делалось в историко-мемориальной области: собирались материалы по истории войсковых частей периода Гражданской войны, создавались военные музеи.

Главная задача, поставленная Врангелем перед РОВС, - сохранение кадров армии в условиях эмигрантского рассеяния и добывания офицерами средств на жизнь собственным трудом - была решена не до конца. Формально объединив значительную часть российской военной эмиграции, РОВС не смог создать широкого и боеспособного военно-политического движения за рубежом. Противоречия внутри руководства и призывы к военной интервенции против СССР привели к изоляции РОВС, конфронтации с демократическими силами эмиграции, конфликтам с правительствами Франции, Германии и Болгарии, оттоку солдат и казаков из военных организаций.

В 1929 г. во время вооруженного конфликта на КВЖД военной частью эмиграции была предпринята попытка реализовать на практике идею возобновления борьбы с большевистской властью. С китайской территории через границу СССР были направлены вооруженные белые отряды, имевшие целью поднять восстание и разгромить советские пограничные гарнизоны. Однако теория вооруженного вторжения эмигрантских военных формирований на территорию СССР не выдержала проверки практикой: население не оказало им поддержки, а противостоять регулярным частям Красной армии они не смогли.

ГПУ - ОГПУ - НКВД, широко прибегая к вербовке агентов среди эмигрантов и созданию подставных подпольных организаций в СССР, стремились парализовать разведывательную и диверсионную деятельность РОВС, ликвидировать самых непримиримых его руководителей. В результате РОВС не сумел организовать антисоветское подполье в СССР, все проекты создания антибольшевистского движения на его территории так и остались на бумаге. Контрразведка РОВС не смогла обеспечить защиту организации и ее руководства от "активных мероприятий" советских органов госбезопасности: 1930 г. в Париже был похищен председатель РОВС генерал А.П. Кутепов, в 1937 г. - генерал Е.К. Миллер.

Несмотря на правовые, материальные и другие сложности жизни в изгнании, эмиграция думала о будущем. "Сохранить национальную культуру, приучить любить детей все русское, воспитать подрастающее поколение для будущей России, закалить его волю, выработать твердый характер" - такая задача ставилась перед эмигрантскими учебными заведениями. В эмиграции сохранилась та же система образования, которая существовала в дореволюционной России: начальная школа (государственные, земские и церковно-приходские), средняя школа (гимназии, реальные училища), высшие учебные заведения (институты, университеты, консерватории). Среди выходцев из России насчитывалось 16 тыс. студентов, чья учеба была прервана мировой войной и революцией. За 10 лет изгнания 8 тыс. молодых людей получили высшее образование, главным образом в Чехословакии и Югославии.

Россию покинуло около 3 тыс. дипломированных инженеров, сотни образованных специалистов во всех направлениях естественных, технических и гуманитарных наук. Правительства государств, где оказались беженцы, проявили к ним много доброжелательности и человеческого сочувствия. Но, помимо выражения этих чувств, в их действиях была и существенная доля своекорыстия и меркантильности. Среди русских эмигрантов было немало научной и технической интеллигенции. Приток профессорско-преподавательских кадров, ученых и инженеров сыграл заметную роль в оживлении научной и культурной жизни ряда европейских и азиатских стран.

Правительства этих государств оказывали существенную помощь русским эмигрантским организациям, не обладавшим своими достаточными средствами, в деле организации обучения российских детей и молодежи. В начале 1921 г. по инициативе помощника министра иностранных дел Чехословакии Гирсы был подготовлен государственный культурно-просветительный план помощи русским. Он был одобрен президентом страны Т. Массариком. Чешское правительство выделило средства на содержание студентов, находившихся на территории Чехословакии. С конца 1921 г. Чехословакия стала принимать русских студентов из других стран. Весной 1922 г. 1 700 русских студентов стали стипендиатами чехословацкого правительства. Они были расселены в общежитиях и частично на частных квартирах, получили одежду, питание, деньги на карманные расходы. До образования русских учебных заведений студенты распределялись по высшим учебным заведениям Чехословакии в Праге, Брно, Братиславе и других городах. На эти цели власти Чехословакии израсходовали большие суммы. Ассигнования, начавшись с 10 млн. чешских крон в 1921 г., перевалили за 300 млн. к 1926 г.

Власти Чехословакии, как и других европейских государств, в начале 20-х гг. были убеждены, что большевизм не продержится в России более пяти - семи лет, а после его гибели молодежь, получившая в республике образование, вернется в Россию и "послужит там закваской для образования нового европейского демократического государственного строя". Благодаря помощи правительства эмигрантам удалось образовать в Чехословакии целый ряд русских учебных заведений: Русский юридический факультет, Русский педагогический институт имени Яна Амоса Каменского, Русское железнодорожное техническое училище и другие.

В Харбине существовало шесть высших учебных заведений, в Париже - восемь.

В середине 20-х гг. чехословацкие власти начали свертывать "русскую акцию помощи". "Союз русских студентов в Пшибраме" сообщал в МИД Чехословакии, что к началу 1931 г. "русские студенты были лишены правительственных стипендий", на предприятиях идут увольнения и в "числе увольняемых со службы инженеров в первую очередь оказываются русские, притом и те, в коих предприятия нуждаются".

На то было несколько причин. Мировой экономический кризис конца 20-х гг. затронул все отрасли хозяйства, науку и культуру. В этой обстановке все настойчивее звучали требования чехов, прежде всего трудящихся, ограничить выделение средств и рабочих мест "бывшим белогвардейцам". С другой стороны, власти не могли не реагировать на протесты СССР, как официальные, так и в средствах массовой информации, против "подкармливания белогвардейцев".

В этой ситуации русская высшая школа стала менять свой характер и направленность, переходя на подготовку специалистов для тех стран, где оказались эмигранты. Многие учебные заведения стали закрываться или преобразовываться в научно-просветительские центры. Материальная помощь правительств и общественных организаций стран, приютивших эмигрантов из России, быстро иссякала. Главным источником финансирования стала собственная коммерческая деятельность эмигрантских учебно-научных заведений.

Среди эмигрантов были ученые, заслужившие мировую известность: авиационный конструктор И.И. Сикорский, разработчик телевизионных систем В.К. Зворыкин, химик В.Н. Игнатьев и многие другие. Согласно данным анкетирования 1931 г., в эмиграции находилось около 500 ученых, в том числе 150 профессоров. Успешно работали научные институты в Белграде и Берлине. Русские академические группы имелись почти во всех крупных столицах, из которых Парижская и Пражская имели право присуждения ученых степеней.

Российские эмигранты оказали огромное влияние на развитие мировой культуры. Писатели И.А. Бунин и В.В. Набоков, композитор С.В. Рахманинов, певец Ф.И. Шаляпин, балерина А.П. Павлова, художники В.В. Киндинский и М.З. Шагал - это маленькая толика перечня русских мастеров искусств, работавших за рубежом.

На общественных началах было создано 30 эмигрантских музеев.

Из архивохранилищ наибольшую известность приобрел Русский заграничный исторический архив в Праге (РЗИА). Он был образован в феврале 1923 г. и до 1924 г. назывался Архивом русской эмиграции. Архив провел регистрацию всех военных, политических и культурных организаций, находящихся в эмиграции. В эти организации были направлены информационные сообщения об образовании архива с просьбами о передаче на хранение их материалов. До конца 30-х гг. в архив передали свои документы сотни русских организаций и деятелей эмиграции. В 1939 г., после оккупации Чехословакии Германией, архив оказался под контролем МВД фашистского рейха. После окончания Второй мировой войны по требованию советского правительства архив был передан СССР. 650 ящиков материалов российской эмиграции 20 - 40-х гг. были перевезены в Москву. Решением НКВД СССР доступ к документам был строго ограничен. И только весной 1987 г. документы организаций и деятелей эмиграции начали рассекречиваться, став основой источниковой базы для изучения истории Российского зарубежья нынешним поколением историков.

К специфическим чертам российской эмиграции как особого социально-культурного феномена следует отнести устойчивую преемственную связь всех волн по сохранению и развитию национальной культуры, а также открытость к культурам стран проживания и свободное взаимодействие с ними. В совокупности своей они обусловили приверженность эмигрантов к корням, оставленным в России, их ощущение себя органической частью национальной культуры и, следовательно, взаимодействие регионов расселения, давшее возможность не утратить духовно-культурную целостность. Все это происходило в условиях культурной интеграции, представлявшей собой сложный процесс перехода от "культурного шока" с его элементами враждебности, изоляции и дезорганизации, к ситуации, когда элементы собственной и чужой культуры, контактируя и проходя через конфликты между разными культурными стереотипами, стали сливаться.

  1   2   3




Похожие:

Российская культурно-миграционная система iconФормирование единого культурно
Формирование единого культурно – образовательного пространства в микрорайоне школы
Российская культурно-миграционная система iconАвтобиографический нарратив в контексте культурно-исторической психологии ж. «Культурно-историческая психология»
«История развития высших психических функций», «Инструментальный метод в психологии», «Орудие и знак в развитии ребёнка», «Мышление...
Российская культурно-миграционная система iconРоссийская федерация федеральный закон об оперативно-розыскной деятельности
Федеральным законом от 18 июля 1997 года n 101-фз#S (Российская газета, n 143, 26. 07. 97)
Российская культурно-миграционная система iconПедсовет Повышение качества образования через реализацию государственных стандартов
«В основу стандарта положена российская система ценностей» из выступления генерального директора издательства «Просвещение», руководитель...
Российская культурно-миграционная система icon#G0 российская федерация федеральный закон о судебных приставах
Федеральным законом от 7 ноября 2000 года n 135-фз#S (Российская газета, n 215, 09. 11. 2000)
Российская культурно-миграционная система iconО культурно-образовательном проекте для старшеклассников «Лихачёвские уроки в Петербурге»
Краснодарского края А. Н. Ткачёва информируем о культурно-образовательном проекте для старшеклассников «Лихачёвские уроки в Петербурге»,...
Российская культурно-миграционная система iconИнтерес-ная система обучения информатике безносов Герман Петрович
Авторская система обучения (curriculum) сформировалась за 25 лет преподавания информатики и программирования в школах Академгородка....
Российская культурно-миграционная система iconРоссийская ассоциация искусственного интеллекта Российская ассоциация нечетких систем Российский фонд фундаментальных исследований Министерство промышленности, науки и технологий Администрация города Коломны
Приглашаем Вас принять участие 15-17 мая 2003 г во ii-м международном научно-практическом семинаре «Интегрированные модели и мягкие...
Российская культурно-миграционная система iconВопросы для подготовки к экзаменам и зачетам
Кредитная система РФ и ее структура. Банковская система РФ. Стратегия развития банковской системы
Российская культурно-миграционная система icon19 апреля 2012 года в Ахтырском культурно-досуговом центре прошел второй этап муниципального конкурса «Лучший орган школьного ученического самоуправления»
Ахтырском культурно-досуговом центре прошел второй этап муниципального конкурса «Лучший орган школьного ученического самоуправления»....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов