«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева icon

«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева



Название«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева
страница1/3
Дата конвертации12.09.2012
Размер455.07 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3


DELO 32

А.В. Квакин, проф. МГУ

ДЕЛО № 32

«Путевые заметки» и дальнейшая судьба

литератора Глеба Алексеева


Историк при работе в архивах всегда должен быть готов к сюрпризам. Сколько бы ни было собрано документов по теме, всегда может оказаться, что обнаружится документ, ставящий под сомнение окончательность тех выводов, к которым пришел в процессе долгой работы. Занимаясь уже около четверти века изучением истории Российского Зарубежья, я был склонен считать, что россияне, вырвавшиеся из-под тирании Совдепии в 1920-е годы, попали, чуть ли не в идеальные условия «демократических стран». После тяжелых испытаний в период гражданской войны в России и на фоне тягот на территории победившей «диктатуры пролетариата» их невзгоды беженской жизни отступили. Во всяком случае, им не угрожал массовый голод, который охватил Поволжье и Украину, их не лишили свободы передвижения, они могли вольно высказывать свои взгляды, а главное, они не подверглись «красному террору». Безусловно, каждая человеческая судьба уникальна. Мы знаем немало примеров вольготного существования отдельных индивидов, особенно из числа знаменитостей, как в Советской России, так и в «белой эмиграции». В опубликованных и неопубликованных документах личного происхождения приводятся рассказы о перипетиях жизни достаточно известных людей, их личные размышления о происходящих событиях. Но некоторые документы поражают своей отстраненностью от личностного восприятия, попыткой через призму индивидуального сознания дать оценку явления в целом. Чаще всего создателями подобных документов являются представители русской интеллигенции, пытающиеся, порой помимо своей воли, объективно оценить сложившуюся ситуацию и предложить наиболее рациональный путь дальнейшего развития. Таким документом мне представляется одна из папок в Коллекции С.Н. Палеолога Гуверского архива Стенфордского университета (Paleologue S.N. Box 18). Коллекция довольно большая (36 боксов), но не очень интересная. В основном идут однотипные канцелярские документы: официальные бумаги, бухгалтерские отчеты, переписка по поводу положения русских беженцев. Это естественно, ибо С.Н. Палеолог в 1920-е годы занимал должность Правительственного Уполномоченного по устройству русских беженцев в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (будущей Югославии). В воспоминаниях С.Н. Палеолога содержится информация о том, что его деятельность на данном посту вызывала резко негативную реакцию со стороны общественности разных политических взглядов своим крайним консерватизмом и чрезмерным бюрократизмом: «Очевидно, благодаря тому, что в эмиграции я стоял около беженской власти, – писал Палеолог, – наша левая пресса за рубежом и большевистская в СССР всегда оказывала мне и моей деятельности нарочитое внимание.
Это обстоятельство дало мне возможность до некоторой степени познать самого себя… По сообщению этих газет оказывается, что за последние 8 лет я 14 раз был уволен от должности, которую занимаю и теперь; 9 раз производились строжайшие расследования о моих злоупотреблениях по службе; 7 раз были обнаружены крупные растраты и хищения доверенных мне казенных денег; 5 раз ожидались скандальные судебные процессы с разоблачением всей моей вредной работы в эмиграции. Несколько раз появлялись в газетах большие статьи с сенсационным заголовком: «Конец Палеолога», в коих категорически заявлялось, что в ближайшие дни, в связи с обнаруженными моими преступными деяниями, я буду выслан из пределов гостеприимного Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев…»
1. Подобная характеристика деятельности С.Н. Палеолога позволяет представить этого чиновника и ту безупречную бюрократическую тщательность в его делопроизводстве.

И вдруг среди этой горы канцелярских банальностей обнаруживается папка с выбивающимся из привычного ряда названием: «Дело № 32. Отчеты. Часть II-ая. Путевые заметки литератора Глеба Алексеева2. 22 листа». Особых комментариев к тексту на первый взгляд не требуется, ибо автор сам рассказывает о происхождении документов, их характере. По договоренности и при финансовой поддержке С.Н. Палеоглога, его заместителя (или как тогда говорили «товарища») С.Н. Смирнова с 20 октября по 14 ноября 1920 года писатель Глеб Васильевич Алексеев совершил поездку по большинству русских колоний в Югославии (Белград, Нови Сад, Сомбор, Осек, Загреб, Сараево, Дубровник) «с целью ознакомления с положением и бытом русских колоний на местах». Банальная инспекторская поездка могла породить сухую канцелярскую отчетность. Однако по документам видно, что писатель, даже выполняя казенное задание, подошел к нему творчески. И дело не в том, что письменные отчеты сочетают в себе «лирические отступления» о природе, об облике югославских городов, а в том, что писатель побеждает в этих документах канцеляриста. При всем деловом характере поездки на первое место выходят русские беженцы с их страстями и нуждами. Писателя волнуют настроения, царящие в русских колониях, интересует их тяжкий быт на чужбине. Например, он отмечает, что «русские, как везде, живут не особенно дружно», обращает внимание на то, что «взаимоотношения между ними самые отвратительные». Причинами данного положения Г.В. Алексеев считал «беженскую беспомощность», «стадную психологию», «индивидуализм» и «неприспособленность» эмигрантов.

При этом Глеб Алексеев не скрывает своих патриотических настроений. Он пишет о превосходстве русской культуры над культурой Запада, проникающей в Югославию: «…они, югословенцы, не могут не чувствовать все величие и превосходство русской культуры перед теми формами внешней, надуманной культуры Запада, нанесенной сюда ветрами из Германии и Венгрии». И после этого в официальном отчете следует патетическая риторика: «И не в этом ли причины отчужденности местной интеллигенции, так как даже ободранные, придушенные и изнемогающие в неравной политической борьбе с красным зверем, мы духовно все же сильнее и больше их?». Однако, поняв, что сбился с сухого стиля казенного рапорта, тут же добавляет: «Впрочем, простите за эту отвлеченность».

Хочется обратить внимание читателей на то, что в имеющейся обширной литературе жизнь русской эмиграции в КСХС обычно рисуется в радужных тонах (нет отчуждения от родственного по религии и славянским корням населения, налажена научная жизнь, работают университеты для беженцев, легко найти работу), особенно на фоне положения русской диаспоры в Польше и Финляндии. Так, на Русском педагогическом съезде в Праге в апреле 1923 года Королевство СХС было названо «государством, щедро идущим навстречу русской эмиграции.… Уже в первый год пребывания русских беженцев, то есть к 1 марта 1921 года, оно отпускало на дело русского образования 500000 динар, а к 1 марта 1923 года бюджет на это дело возрос до 2,5 миллионов динар»3. Наверное, в тех условиях это была одна из самых гостеприимных стран для «белой эмиграции», хотя чрезвычайные обстоятельства беженского существования создавали немало проблем для руководства и рядовых жителей этой страны. Возможно, поэтому русским беженцам запрещалось изменение места жительства, даже в пределах крупных населенных пунктов.

Белград был вторым по численности центром русской эмиграции после Парижа. В Югославии были сосредоточены главным образом эмигранты из военного и служилого сословий. Такой состав эмиграции, конечно, наложил отпечаток на характер ее политической мысли и деятельности. Хотя в Белграде не было центров русских политических организаций, тем не менее, вся эмигрантская масса, соединившаяся в многочисленные общества, профессиональные союзы и организации взаимопомощи, по своему политическому настроению была весьма однообразна и могла быть подведена к программам националистов и октябристов дореволюционной России. В одном из интервью С.Н. Палеолог предложил «провести существенное разграничение между двумя беженскими волнами, которые разбросали за границею остатки антибольшевистской России. Первая относится к 1917 году. Она вынесла за границу сторонников Керенского и добольшевистской революции, которые получили возможность спасти свою ставку, и поселились в гостиницах Парижа и Ниццы, где не перестают «делать большую политику», обеспеченные от нищеты и несчастий. Вторая состоялась в 1920 году. Она привела в Югославию людей, у которых не оставалось ничего другого, кроме той одежды, которую они носили на себе, и к которым вскоре присоединились беженцы из Крыма, еще более несчастные: эти испили чашу до дна»4. Эмигрантская масса, за небольшим исключением, была настроена монархически и относилась негативно к соглашательской работе русских политических организаций Парижа и других центров Российского Зарубежья5. Данные политические настроения всячески поддерживало руководство большинства эмигрантских организаций, вплоть до оказания материального воздействия на беженцев.

А материальное положение русских эмигрантов было чрезвычайно тяжелым. В своих письмах-отчетах Г.В. Алексеев неоднократно пишет о трудностях беженской жизни. Почти все русские в Югославии, ибо «устроиться удалось только специалистам», были поставлены в финансовую зависимость от так называемых «разменов». Суть их состояла в обмене различных русских денег (начиная от царских и заканчивая казначейскими билетами всевозможных временных режимов на территории бывшей Российской империи) на югославские динары. Так как послевоенная экономика самого молодого Королевства испытывала серьезные трудности, то было решено, что обмен будет производиться не одновременно, а по спискам беженских организаций постепенно, в размере 400 динар на человека в месяц. Этим Югославия «…дала возможность русским беженцам не только сводить концы с концами, но и пустить глубокие корни»6. В одном из писем-отчетов Г.В. Алексеев упоминает: «летом я, например, из размена ухитрился сшить себе брюки». Как и всегда в подобных случаях, бюрократическая регламентация денежных вопросов привела к массе злоупотреблений. В документах Палеолога содержится немало удручающей переписки по этому поводу, показывающей всевозможные «хитрости», на которые шли многие авантюристы из числа русских беженцев для улучшения материального положения. Так, русский консул в Дубровнике собрал списки для обмена, состоящие из «мертвых душ», а затем с полученными обманным путем деньгами скрылся. Один из действительных статских советников-эмигрантов через подставных лиц смог получить обмен дважды на свою семью, выдав во второй раз ее за семью своего брата, пропавшего в годы гражданской войны. Подобные явления Г.В. Алексеев называет «уродствами беженской жизни».


24 октября 1920 г.

^ Сомбор

Многоуважаемый Сергей Николаевич!

Позвольте поделиться с Вами впечатлениями из Самбора, первого большого города моего маршрута и последнего в Воеводине. Вообще о Воеводине и ее городах я напишу Вам из Осека или Загреба, куда сейчас лежит мой путь.

Самбор – кудрявый город-сад. Каждая улица в нем – аллея старого парка, а парки – рощи. Можно сказать, весь город спрятан под зонтами и шапками буков, грабов и каштанов, и летом в нем, видимо, было прекрасно жить. Содержится город (в нем до 30.000 домов) вполне чисто и культурно: есть гимназии, двух-трехэтажные здания не редкость, два кино, два великолепных на европейскую ногу отеля «Свобода» и «Элефант» (комната от 30 крон), при «Свободе» – зал для концертов. В ней же можно иметь обед и ужин за 600 крон помесячно. Пансион, впрочем, можно иметь и дешевле, в менее комфортабельных ресторанах и столовых. Цена на комнату в городе – от 200 крон без дров и электрического освещения, за что особая плата. Одинокие предпочтительнее, искать комнату, имея детей, занятие не завидное здесь. К тому же за последние два месяца квартирный вопрос в Сомборе обострился необычайно, вследствие того, что в Сомборе учреждается почт-дирекция, и по городу спешно реквизируют до 200 комнат для семейств приезжающих почтовых чиновников. В качестве иллюстрации: одна русская семья, приехавшая около месяца назад, получила комнату только теперь. Многие русские, не связанные с Самбором службой, предпочитают жить в его окрестностях, причем популярностью пользуется Апатин в 11 км от Самбора по железной дороге, жизнь в предместьях Самбора вообще значительно дешевле, чем в городе, хотя и в нем самом на 400 динаров одному прожить можно.

Русских в Сомборе – 85 человек и, конечно, взаимоотношения между ними самые отвратительные: колония в 85 человек разделилась на 4 остро враждующих лагеря с некоторой тенденцией втащить в свою распрю и местное население, особенно начальство. Председательницей комитета состоит г-жа М.В. Остелецкая, избранная месяца три назад при составе колонии в 30 человек; сейчас колония утроилась, а перевыборы произведены не были, т.к. этому противится старый комитет. Яблоком раздора (я привожу это как характерную иллюстрацию беженской жизни) является так называемый «свинский вопрос», в котором какие-то свиньи, добытые благотворительным путем для русских беженцев и от имени колонии русских беженцев надлежало быть разделенными по частям, но разделены не были и откармливаются впрок в комитете. Волнует беженцев Самбора и вопрос о благотворительной столовой, для которой м-м Остелецкая предполагает предпринять две совершенно недопустимые, на мой взгляд, вещи: 1) произвести бесплатный сбор продуктов для столовой в окрестных деревнях и 2) открыть в этой же самой столовой лото. Два почтенных начинания эти совершенно противоречат друг другу в своей сущности – это раз. А во-вторых, браться за увеселительные учреждения вроде лото, как это сделали в Нови Саду и собираются сделать в Сомборе – нам, русским, при превалирующем отношении к нам на местах: враждебно сдержанном, особенно со стороны сербского населения – значит только ухудшить и без того не блестящие отношения.

Жизнь русских в Сомборе течет ото дня ко дню. Многие, однако (до 1- человек, а это процент большой) устроились на местах и имеют в среднем 300-400 динар подсобного заработка. Но устроиться удалось только специалистам: техникам, чертежникам, лицам, умеющим писать по-сербски на машинке и т.д. Одна группа открыла молочную торговлю и зарабатывает недурно.

Поражает полная неосведомленность о мероприятиях центра, отсутствие всякой связи с ним. То же самое я наблюдаю во всех колониях – за 90-100 км от Белграда. В Сомборе, например, до сих пор не налажено правильное получение сведений от военного агента и его представителя в Субботице ген. Дабовского. О мероприятиях Кр[асного] Кр[еста] и В.[сероссийского]З.[емского]С.[оюза] не знают ничего. А распоряжения и информация Правительственного Уполномоченного приходят или с большим запозданием или не приходят вовсе. О мероприятиях Белграда в Сомборе знают только по… газете. В будущем Белграду, видимо, самому придется искать способы связи с колониями. Мало того, я считаю, что при наличии вулканически враждебных настроения в колониях Белграду самому надлежит иметь руководительство их внутренней жизнью и властью вмешиваться в нужный момент. Для этой цели, быть может, лучше всего послужили поездки лиц от вашего имени, снабженных определенными полномочиями.

В частности для умиротворения сомборских настроений, быть может, Вы, Сергей Николаевич, найдете возможным указать из центра на необходимость выборов нового комитета, т.к. число беженцев сейчас утроилось.

Что касается возможности размещения в Сомборе новых партий беженцев – положение вещей мало утешительное. Я думаю, что человек до 100 (семей 50  60) и могло бы еще разместиться, но не более. И то при условии, если Вы снабдите партию беженцев, отправляющихся в Самбор, ходатайством от своего имени к Великому Жупану. Т.к. даже в этом отношении местный комитет совершенно бессилен.

Сегодня я уезжаю в Осек, где пробуду дня два, затем Загреб, Любляны и курорты по Блэдскому и Вербскому озеру, сейчас опустевшие и, на мой взгляд, вполне пригодные для расселения беженцев большими партиями. Если Вы найдете нужным дать мне какие-либо инструкции или распоряжения – телеграфный адрес: Любляны, русски одбор.

^ Искренне уважающий Вас и готовый к услугам

Глеб Алексеев.

Позвольте еще раз, многоуважаемый Сергей Николаевич, принести Вам благодарность за то любезное содействие моей поездке, которое Вы оказали, поддержав меня деньгами и хорошим расположением.


2

26 октября 1920 г.

Осек

Многоуважаемый Сергей Николаевич!

Сегодня я в Осеке и спешу оповестить Вас о своих впечатлениях. Очень прошу извинить меня за карандаш, но писать приходится в гостиницах, своим благоустройством мало отличающихся от Ваших.

Осек большой город и фабричный, а, пожалуй, и коммерческо-спекулятивный центр, заполненный своими беженцами: богатыми галлицийскими евреями, бежавшими из Галиции еще в 1915 году под ударами наших войск и прочно осевшими здесь, и сербами – беженцами из областей, занятых д'Аннунцио7 и, видимо, также людьми самостоятельными. Город делится на две части – «горный город», застроенный двух-трехэтажными домами, внешне весьма благоустроенный с кафе, кино и опереткой и четырехэтажными архитектурно-вычурными отелями, и «дойный города», т.е. долинный в 4 километрах от «горного», соединенный с последним трамваем-конкой. Последний напоминает наши предместья, в которых сначала наставили домов как кому удобно было, а потом уже сами собой обозначились улицы. В нем то и живет почти вся наша русская колония. Жизнь здесь по беженскому бюджету (в 400 динар) очень дорогая. Так комнату в долинном Осеке иметь дешевле 500 крон (без освещения и отопления) невозможно и то: одиноких пускают, семейных – неохотно, с детьми – абсолютно нет. Особенно обостряется квартирный вопрос сейчас, когда в многочисленные школы Осека начали съезжаться на зиму из окрестностей учащаяся молодежь.

Необычайно дорого, сравнительно с ценами Воеводины, и прокормиться. В среднем обед в ресторане или семье (один обед из 3-х блюд с хлебом) оценивается в месяц 600  700 крон. Но значительно дешевле белградских цен мануфактура. Видимо, чем дальше на запад, тем дороже хлеб и пищевые продукты, но дешевле мануфактура и обувь. Так метр неплотного сукна 300-320 крон – цена для Белграда невозможная.

Русские, как везде, живут не особенно дружно, однако размен и отдаленность от Белграда заставляют их держаться более или менее вместе. Одна группа инженера Окулова8, приехавшая недавно из Египта, около 20 человек – занимает большое здание в Самотовцах, близ Осека, и устроилась сравнительно недурно. Некоторые служат в торговых учреждениях за плату 30  40 крон в день за вычетом праздников. Но большинство (в Осеке около 40 человек), по выражению одного из членов комитета, «отвыкло и не хочет работать». Председателем местного комитета состоит протоирей Лазарь Богданович, серб, очень уважаемое лицо в городе, типичный старенький русский сердобольный батюшка, пекущийся по мере своих сил о нуждах и горестях беженцев. Многим он лично отыскал квартиры, многих пристроил на службу, помогает, чем может.

Зная, как Вас интересует сейчас возможность размещения вновь прибывших беженцев, я навел в этом отношении надлежащие справки и подтолкнул от Вашего имени местный комитет к практическим действиям. В результате предпринятых мною совместно с комитетом нажимов разъяснилось, что в Осеке, главным образом в его окрестностях, можно разместить до 300 (трехсот!) человек. В местечке Бизовац имеется большой дом на 26 жилых комнат (жилых, но без обстановки), принадлежащий графу Норману и занимавшийся прежде администрацией его имения. Кроме того, в 15 минутах езды от Осека в м. Петриевцы имеется принадлежащий тому же графу «охотничий домик» на 42 комнаты, также жилой, но без обстановки. Оба этих здания граф Норман хотел снести, но местные власти в лице Великого Жупана воспретила ему это проделать в виду их пригодности к жилью. Далее: в м. Даль, минут двадцать езды от Осека на Винковцы, имеется церковный дом, комнат на 12-13 (точно не знаю), также вполне жилой и годный к зимовке. Все эти три здания могут отойти под русских, если Вы найдете это нужным и лично не откажете обратиться с ходатайством к Великому Жупану г. Осека к протоирею Л. Богдановичу с просьбой похлопотать об этом здесь на месте. Что касается оборудования этих зданий, то необходимый лес для построек столов и кроватей можно достать на месте, как это и сделала группа инж[енера] Окулова, осевшая в Самотцах.

Размещение беженцев на «вольных» квартирах в самом Осеке крайне затруднительно. Но в его окрестностях вполне возможно. Местные старожилы, рекомендуют Вальпово, Белеще, Петриовцы, Сорваш, Даль, Нашиц – все это чистенькие хорватские полу города полу села с пиацами-базарами, асфальтом, кафейнами и кино. Во всех этих местечках летом жили беженцы, но к зиме все понемногу начинают просачиваться в Осек, в город. Так из Нашица, где жило около 10 человек – 7 уехало в город, из Даля выехало 13 из 15. Но эти люди уже отдохнули на лонах. «Израильтяне» нуждаются, пожалуй, еще и в отдыхе после «египетского» отдыха. Местный комитет вышлет Вам в ближайшее время после детального обследования все данные, необходимые для сведения русских, пожелающих направиться в Осек и его окрестности.

^ Искренне уважающий Вас и готовый к услугам

Глеб Алексеев

3

29 октября 1920 г.

Загреб

Многоуважаемый Сергей Николаевич!

Очередной пункт моей поездки – Загреб, и я спешу поделиться с Вами своими впечатлениями. О, это, конечно, самый культурный и самый большой (до 180,000 жителей) город Югославии. И это первый город на моем пути, в котором нет «Русского вопроса», т.к. русские в нем (около 180 человек) растворились, потому приспособились и забыты. Более или менее. Правда, по словам П. Боярского, местная печать, в силу своих внутреннеполитических соображений, коммунистическая, занималась одно время подтравливанием «ничего не делающих» русских, но сейчас в значительной мере успокоилась. Объясняется это, главным образом, тем совершенно правильным в своем принципе тоном, который был взят проживающими здесь русскими с самого начала и сущность которого: мы не из милости у вас живем, а по необходимости». Это сознание собственного достоинства привлекло симпатии к местным русским в значительно большей степени, чем демонстрация жалостливого своего положения и попытки вызвать сочувствие к несчастным «сиротам», практикующееся в других колониях. Характерна в этом отношении фраза, сказанная г-жой Терезией Энько из Люблян: «если бы до войны каждый из тех, кого Вы видите сейчас в положении русских бегунов, приехал к Вам, вы бы встречали его колокольным звоном».

Вот вам результаты большой политической работы, проделанной здесь. Скажу вам больше, Сергей Николаевич, здесь в Загребе я в первый раз почувствовал себя вне сферы жалостливого сострадания причудливо перемешанного с затаенной враждой, в которой (сфере) чувствовал себя четыре месяца. Объясняется эта вражда, конечно, многими причинами: и политическими (сильная Россия будущего и Югославия?) и экономическими («размен русским порождает монополии») и др. Но было бы не справедливо из длинного ряда причин выбросить еще одну, в которой, однако – спешу оговориться: на мой личный взгляд, и зарыта собака; они, югословенцы, не могут не чувствовать все величие и превосходств русской культуры перед теми формами внешней, надуманной культуры Запада, нанесенной сюда ветрами из Германии и Венгрии. Не потому ли многие мечтают уехать в Россию, а молодые люди стремятся сближаться и вступать в браки с русскими «девейками», духовное содержание которых не исчерпывается тремя понятиями: «радить, ручать и спавать», как у типичной югословенской женщины? И не в этом ли причины отчужденности местной интеллигенции, т[ак] к[ак] даже ободранные, принужденные и изнемогавшие в неравной политической борьбе с красным зверем, мы духовно все же сильнее и больше их? Впрочем, простите за эту отвлеченность.

В отношении к себе русские в Загребе различают сербов и хорватов. По их словам, сербское население относится к ним весьма предупредительно и особенно начальство. Командующий 4-ой армией ген. Васич, устраивая у себя вторники и четверги, считает своим долгом приглашать русских. Местные дамы благотворительницы Злата Коважевич (хорватка) и Елена Чук (сербка) делают все, что в их силах. Местный военный комендант помогает русским в отыскании квартиры. Позволю себе привести один случай, достаточно характеризующий взаимоотношения местных благотворителей и русских. Недавно в Загребе появился откуда-то пятнадцатилетний казачок, нагой, голодный и босый. Попал он к дамам-благотворительницам, и они его накормили, одели и дали денег на дорогу. Выехав куда-то в другой город, казачок отыскал своего земляка, и тот дал ему денег и приютил у себя. Тогда казачок вернулся обратно в Загреб и возвратил все данное ему: одежду и деньги дамам-благотворительницам со словами: «Теперь я одет и сыт. Дайте все это другому – кто будет нуждаться». Дамы были поражены. Конечно, такой случай, быть может, был и единичен, но он достаточно характерен как эпизод взаимоотношений русских и местного населения: не сам же пятнадцатилетний казачок додумался до такого рыцарского благородства.

Отношение со стороны хорватов – хуже. Они не знают русских и в низах, модно-коммунистических, не сочувствуют не только как иностранцам, но еще и как контрреволюционерам. В этом отношении темную заслугу оказывают нам гг. социалисты из Праги, и в том числе А. Керенский
  1   2   3




Похожие:

«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconВоспоминания, статьи, заметки, письма
Н. Козырева: время есть форма энергии строго индивидуальны. Немировичу-Данченко судьба подарила столько сил, что их хватило бы на...
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconПутевые листы: оформление и порядок списания гсм
В статье рассматривается, как согласно нормам законодательства следует заполнять путевые листы легковых автомобилей, какие типичные...
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /глеба.doc
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconПрезентация проектов на Едином Всекубанском классном часе «Судьба и родина едины!»
«Судьба и Родина едины!» пройдут два мероприятия: линейка, посвященная празднику Последнего звонка, и Единый Всекубанский классный...
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /Путевые картины Северное море.doc
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /Путевые картины - Путешествие по Гарцу.doc
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /Путевые картины - ИДЕИ КНИГА LE GRAND.doc
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconВ 1829 году Александр Сергеевич Пушкин приехал на Кавказ
Здесь он начал вести путевые записки, которые позднее доработал, назвав их «Путешествием в Арзрум»
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /Алексеева-2009.pdf
«Путевые заметки» идальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева iconДокументы
1. /Алексеева.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов