Книга: Михаил Шолохов icon

Книга: Михаил Шолохов



НазваниеКнига: Михаил Шолохов
страница2/4
Дата конвертации13.09.2012
Размер436.97 Kb.
ТипКнига
1   2   3   4

батарея почти без снарядов; нагрузили мою машину снарядами по самую завязку,

и сам я на погрузке работал так, что гимнастерка к лопаткам прикипала. Надо

было сильно спешить потому, что бой приближался к нам: слева чьи-то танки

гремят, справа стрельба идет, впереди стрельба, и уже начало попахивать

жареным...

Командир нашей! автороты спрашивает: "Проскочишь, Соколов?" А тут и

спрашивать нечего было. Там товарищи мои, может, погибают, а я тут чухаться

буду? "Какой разговор! - отвечаю ему. - Я должен проскочить, и баста!" -

"Ну, - говорит, - дуй! Жми на всю железку!"

Я и подул. В жизни так не ездил, как на этот раз! Знал, что не картошку

везу, что с этим грузом осторожность в езде нужна, но какая же тут может

быть осторожность, когда там ребята с пустыми руками воюют, когда дорога вся

насквозь артогнем простреливается. Пробежал километров шесть, скоро мне уже

на проселок сворачивать, чтобы пробраться к балке, где батарея стояла, а тут

гляжу - мать честная - пехотка наша и справа и слева от грейдера по чистому

полю сыплет, и уже мины рвутся по их порядкам. Что мне делать? Не

поворачивать же назад? Давлю вовсю! И до батареи остался какой-нибудь

километр, уже свернул я на проселок, а добраться до своих мне, браток, не

пришлось... Видно, из дальнобойного тяжелый положил он мне возле машины. Не

слыхал я ни разрыва, ничего, только в голове будто что-то лопнуло, и больше

ничего не помню. Как остался я живой тогда - не понимаю, и сколько времени

пролежал метрах в восьми от кювета - не соображу. Очнулся, а встать на ноги

не могу: голова у меня дергается, всего трясет, будто в лихорадке, в глазах

темень, в левом плече что-то скрипит и похрустывает, и боль во всем теле

такая, как, скажи, меня двое суток подряд били чем попадя. Долго я по земле

на животе елозил, но кое-как встал. Однако опять же ничего не пойму, где я и

что со мной стряслось. Память-то мне начисто отшибло. А обратно лечь боюсь.

Боюсь, что ляжу и больше не встану, помру. Стою и качаюсь из стороны в

сторону, как тополь в бурю.

Когда пришел в себя, опомнился и огляделся как следует, - сердце будто

кто-то плоскогубцами сжал: кругом снаряды валяются, какие я вез, неподалеку

моя машина, вся в клочья побитая, лежит вверх колесами, а бой-то, бой-то уже

сзади меня идет... Это как?

Нечего греха таить, вот тут-то у меня ноги сами собою подкосились, и я

упал как срезанный, потому что понял, что я - в плену у фашистов. Вот как

оно на войне бывает...

Ох, браток, нелегкое это дело понять, что ты не по своей воле в плену.


Кто этого на своей шкуре не испытал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до

него по-человечески дошло, что означает эта штука.

Ну, вот, стало быть, лежу я и слышу: танки гремят. Четыре немецких

средних танка на полном газу прошли мимо меня туда, откуда я со снарядами

выехал... Каково это было переживать? Потом тягачи с пушками потянулись,

полевая кухня проехала, потом пехота пошла, не густо, так, не больше одной

битой роты. Погляжу, погляжу на них краем глаза и опять прижмусь щекой к

земле, глаза закрою: тошно мне на них глядеть, и на сердце тошно...

Думал, все прошли, приподнял голову, а их шесть автоматчиков - вот они,

шагают метрах в ста от меня. Гляжу, сворачивают с дороги и прямо ко мне.

Идут молчаком. "Вот, - думаю, - и смерть моя на подходе". Я сел, неохота

лежа помирать, потом встал. Один из них, не доходя шагов нескольких, плечом

дернул, автомат снял. И вот как потешно человек устроен: никакой паники, ни

сердечной робости в эту минуту у меня не было. Только гляжу на него и думаю:

"Сейчас даст он по мне короткую очередь, а куда будет бить? В голову или

поперек груди?" Как будто мне это не один черт, какое место он в моем теле

прострочит.

Молодой парень, собою ладный такой, чернявый, а губы тонкие, в нитку, и

глаза с прищуром. "Этот убьет и не задумается", - соображаю про себя. Так

оно и есть: вскинул автомат - я ему прямо в глаза гляжу, молчу, а другой,

ефрейтор, что ли, постарше его возрастом, можно сказать пожилой, что-то

крикнул, отодвинул его в сторону, подошел ко мне, лопочет по-своему и правую

руку мою в локте сгибает, мускул, значит, щупает. Попробовал и говорит:

"О-о-о!" - и показывает на дорогу, на заход солнца. Топай, мол, рабочая

скотинка, трудиться на наш райх. Хозяином оказался, сукин сын!

Но чернявый присмотрелся на мои сапоги, а они у меня с виду были

добрые, показывает рукой: "Сымай". Сел я на землю, снял сапоги, подаю ему.

Он их из рук у меня прямо-таки выхватил. Размотал я портянки, протягиваю

ему, а сам гляжу на него снизу вверх. Но он заорал, заругался по-своему и

опять за автомат хватается. Остальные ржут. С тем по-мирному и отошли.

Только этот чернявый, пока дошел до дороги, раза три оглянулся на меня,

глазами сверкает, как волчонок, злится, а, чего? Будто я с него сапоги снял,

а не он с меня.

Что ж, браток, деваться мне было некуда. Вышел я на дорогу, выругался

страшным кучерявым, воронежским матом и зашагал на запад, в плен!.. А ходок

тогда из меня был никудышный, в час по километру, не больше. Ты хочешь

вперед шагнуть, а тебя из стороны в сторону качает, возит по дороге, как

пьяного. Прошел немного, и догоняет меня колонна наших пленных, из той же

дивизии, в какой я был. Гонят их человек десять немецких автоматчиков. Тот,

какой впереди колонны шел, поравнялся со мною и, не говоря худого слова,

наотмашь хлыстнул меня ручкой автомата по голове. Упади я, - и он пришил бы

меня к земле очередью, но наши подхватили меня на лету, затолкали в средину

и с полчаса вели под руки. А когда я очухался, один из них шепчет: "Боже

тебя упаси падать! Иди из последних сил, а не то убьют". И я из последних

сил, но пошел.

Как только солнце село, немцы усилили конвой, на грузовой подкинули еще

человек двадцать автоматчиков, погнали нас ускоренным маршем. Сильно

раненные наши не могли поспевать за остальными, и их пристреливали прямо на

дороге. Двое попытались бежать, а того не учли, что в лунную ночь тебя в

чистом поле черт-те насколько видно, ну, конечно, и этих постреляли. В

полночь пришли мы в какое-то полусожженное село. Ночевать загнали нас в

церковь с разбитым куполом. На каменном полу - ни клочка соломы, а все мы

без шинелей, в одних гимнастерках и штанах, так что постелить и разу нечего.

Кое на ком даже и гимнастерок не было, одни бязевые исподние рубашки. В

большинстве это были младшие командиры. Гимнастерки они посымали, чтобы их

от рядовых нельзя было отличить. И еще артиллерийская прислуга была без

гимнастерок. Как работали возле орудий растелешенные, так и в плен попали.

Ночью полил такой сильный дождь, что все мы промокли насквозь. Тут

купол снесло тяжелым снарядом или бомбой с самолета, а тут крыша вся начисто

побитая осколками, сухого места даже в алтаре не найдешь. Так всю ночь и

прослонялись мы в этой церкви, как овцы в темном котухе. Среди ночи слышу,

кто-то трогает меня за руку, спрашивает: "Товарищ, ты не ранен?" Отвечаю

ему: "А тебе что надо, браток?" Он и говорит: "Я - военврач, может быть,

могу тебе чем-нибудь помочь?" Я пожаловался ему, что у меня левое плечо

скрипит и пухнет и ужасно как болит. Он твердо так говорит: "Сымай

гимнастерку и нижнюю рубашку". Я снял все это с себя, он и начал руку в

плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел.

Скриплю зубами и говорю ему: "Ты, видно, ветеринар, а не людской доктор. Что

же ты по больному месту давишь так, бессердечный ты человек?" А он все

щупает и злобно так отвечает: "Твое дело помалкивать! Тоже мне, разговорчики

затеял. Держись, сейчас еще больнее будет". Да с тем как дернет мою руку, аж

красные искры у меня из глаз посыпались.

Опомнился я и спрашиваю: "Ты что же делаешь, фашист несчастный? У меня

рука вдребезги разбитая, а ты ее так рванул". Слышу, он засмеялся потихоньку

и говорит: "Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный

парень. А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я ее на место и

поставил. Ну, как теперь, полегче тебе?" И в самом деле, чувствую по себе,

что боль куда-то уходит. Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошел в

темноте, потихоньку спрашивает: "Раненые есть?" Вот что значит настоящий

доктор! Он и в плену и в потемках свое великое дело делал.

Беспокойная это была ночь. До ветру не пускали, об этом старший конвоя

предупредил, еще когда попарно загоняли нас в церковь. И, как на грех,

приспичило одному богомольному из наших выйти по нужде. Крепился-крепился

он, а потом заплакал. "Не могу, - говорит, - осквернять святой храм! Я же

верующий, я христианин! Что мне делать, братцы?" А наши, знаешь, какой

народ? Одни смеются, другие ругаются, третьи всякие шуточные советы ему

дают. Развеселил он всех нас, а кончилась эта канитель очень даже плохо:

начал он стучать в дверь и просить, чтобы его выпустили. Ну, и допросился:

дал фашист через дверь, во всю ее ширину, длинную очередь, и богомольца

этого убил, и еще трех человек, а одного тяжело ранил, к утру он скончался.

Убитых! сложили мы в одно место, присели все, притихли и призадумались:

начало-то не очень веселое... А немного погодя заговорили вполголоса,

зашептались: кто откуда, какой области, как в плен попал; в темноте товарищи

из одного взвода или знакомцы из одной роты порастерялись, начали один

одного потихоньку окликать. И слышу я рядом с собой такой тихий разговор.

Один говорит: "Если завтра, перед тем как гнать нас дальше, нас выстроят и

будут выкликать комиссаров, коммунистов и евреев, то ты, взводный, не

прячься! Из этого дела у тебя ничего не выйдет. Ты думаешь, если гимнастерку

снял, так за рядового сойдешь? Не выйдет! Я за тебя отвечать не намерен. Я

первый укажу на тебя! Я же знаю, что ты коммунист и меня агитировал вступать

в партию, вот и отвечай за свои дела". Это говорит ближний ко мне, какой

рядом со мной сидит, слева, а с другой стороны от него чей-то молодой голос

отвечает: "Я всегда подозревал, что ты, Крыжнев, нехороший человек.

Особенно, когда ты отказался вступать в партию, ссылаясь на свою

неграмотность. Но никогда я не думал, что ты сможешь стать предателем. Ведь

ты же окончил семилетку?" Тот лениво так отвечает своему взводному: "Ну,

окончил, и что из этого?" Долго они молчали, потом, по голосу, взводный тихо

так говорит: "Не выдавай меня, товарищ Крыжнев". А тот засмеялся тихонько.

"Товарищи, - говорит, - остались за линией фронта, а я тебе не товарищ, и ты

меня не проси, все равно укажу на тебя. Своя рубашка к телу ближе".

Замолчали они, а меня озноб колотит от такой подлючности. "Нет, -

думаю, - не дам я тебе, сучьему сыну, выдать своего командира! Ты у меня из

этой церкви не выйдешь, а вытянут тебя, как падлу, за ноги!" Чуть-чуть

рассвело - вижу: рядом со мной лежит на спине мордатый парень, руки за

голову закинул, а около него сидит в одной исподней рубашке, колени обнял,

худенький такой, курносенький парнишка, и очень собою бледный. "Ну, - думаю,

- не справится этот парнишка с таким толстым мерином. Придется мне его

кончать".

Тронул я его рукою, спрашиваю шепотом: "Ты - взводный?" Он ничего не

ответил, только головою кивнул. "Этот хочет тебя выдать?" - показываю я на

лежачего парня. Он обратно головою кивнул. "Ну, - говорю, - держи ему ноги,

чтобы не брыкался! Да поживей!" - а сам упал на этого парня, и замерли мои

пальцы у него на глотке. Он и крикнуть не успел. Подержал его под собой

минут несколько, приподнялся. Готов предатель, и язык набоку!

До того мне стало нехорошо после этого, и страшно захотелось руки

помыть, будто я не человека, а какого-то гада ползучего душил... Первый раз

в жизни убил, и то своего... Да какой же он свой? Он же худее чужого,

предатель. Встал и говорю взводному: "Пойдем отсюда, товарищ, церковь

велика".

Как и говорил этот Крыжнев, утром всех нас выстроили возле церкви,

оцепили автоматчиками, и трое эсэсовских офицеров начали отбирать вредных им

людей. Спросили, кто коммунисты, командиры, комиссары, но таковых не

оказалось. Не оказалось и сволочи, какая могла бы выдать, потому что и

коммунистов среди нас было чуть не половина, и командиры были, и, само

собою, и комиссары были. Только четырех и взяли из двухсот с лишним человек.

Одного еврея и трех русских рядовых. Русские попали в беду потому, что все

трое были чернявые и с кучерявинкой в волосах. Вот подходят к такому,

спрашивают: "Юде?" Он говорит, что русский, но его и слушать не хотят.

"Выходи" - и все.

Расстреляли этих бедолаг, а нас погнали дальше. Взводный, с каким мы

предателя придушили, до самой Познани возле меня держался и в первый день

нет-нет да и пожмет мне руку. В Познани нас разлучили по одной такой

причине.

Видишь, какое дело, браток, еще с первого дня задумал я уходить к

своим. Но уходить хотел наверняка. До самой Познани, где разместили нас в

настоящем лагере, ни разу не предоставился мне подходящий случай. А в

Познанском лагере вроде такой случай нашелся: в конце мая послали нас в

лесок возле лагеря рыть могилы для наших же умерших военнопленных, много

тогда нашего брата мерло от дизентерии; рою я познанскую глину, а сам

посматриваю кругом и вот приметил, что двое наших охранников сели

закусывать, а третий придремал на солнышке. Бросил я! лопату и тихо пошел за

куст... А потом - бегом, держу прямо на восход солнца...

Видать, не скоро они спохватились, мои охранники. А вот откуда у меня,

у такого тощалого, силы взялись, чтобы пройти за сутки почти сорок

километров, - сам не знаю. Только ничего у меня не вышло из моего мечтания:

на четвертые сутки, когда я был уже далеко от проклятого лагеря, поймали

меня. Собаки сыскные шли по моему следу, они меня и нашли в некошеном овсе.

На заре побоялся я идти чистым полем, а до леса было не меньше трех

километров, я залег в овсе на дневку. Намял в ладонях зерен, пожевал немного

и в карманы насыпал про запас и вот слышу собачий брех, и мотоцикл трещит...

Оборвалось у меня сердце, потому что собаки все ближе голоса подают. Лег я

плашмя и закрылся руками, чтобы они мне хоть лицо не обгрызли. Ну, добежали

и в одну минуту спустили с меня все мое рванье. Остался в чем мать родила.

Катали они меня по овсу, как хотели, и под конец один кобель стал мне на

грудь передними лапами и целится в глотку, но пока еще не трогает.

На двух мотоциклах подъехали немцы. Сначала сами били в полную волю, а

потом натравили на меня собак, и с меня только кожа с мясом полетели

клочьями. Голого, всего в крови и привезли в лагерь. Месяц отсидел в карцере

за побег, но все-таки живой... живой я остался!..

Тяжело мне, браток, вспоминать, а еще тяжелее рассказывать о том, что

довелось пережить в плену. Как вспомнишь нелюдские муки, какие пришлось

вынести там, в Германии, как вспомнишь всех друзей-товарищей, какие погибли,

замученные там, в лагерях, - сердце уже не в груди, а в глотке бьется, и

трудно становится дышать...

Куда меня только не гоняли за два года плена! Половину Германии объехал

за это время: и в Саксонии был, на силикатном заводе работал, и в Рурской

области на шахте уголек откатывал, и в Баварии на земляных работах горб

наживал, и в Тюрингии побыл, и черт-те где только не пришлось по немецкой

земле походить. Природа везде там, браток, разная, но стреляли и били нашего

брата везде одинаково. А били богом проклятые гады и паразиты так, как у нас

сроду животину не бьют. И кулаками били, и ногами топтали, и резиновыми

палками били, и всяческим железом, какое под руку попадется, не говоря уже

про винтовочные приклады и прочее дерево.

Били за то, что ты - русский, за то, что на белый свет еще смотришь, за

то, что на них, сволочей, работаешь. Били и за то, что не так взглянешь, не

так ступнешь, не так повернешься. Били запросто, для того чтобы когда-нибудь

да убить до смерти, чтобы захлебнулся своей последней кровью и подох от

побоев. Печей-то, наверное, на всех нас не хватало в Германии.

И кормили везде, как есть, одинаково: полтораста грамм эрзац-хлеба

пополам с опилками и жидкая баланда из брюквы. Кипяток - где давали, а где

нет. Да что там говорить, суди сам: до войны весил я восемьдесят шесть

килограмм, а к осени тянул уже не больше пятидесяти. Одна кожа осталась на

костях, да и кости-то свои носить было не под силу. А работу давай, и слова

не скажи, да такую работу, что ломовой лошади и то не в пору.

В начале сентября из лагеря под городом Кюстрином перебросили нас, сто

сорок два человека советских военнопленных, в лагерь Б-14, неподалеку от

Дрездена. К тому времени в этом лагере было около двух тысяч наших. Все

работали на каменном карьере, вручную долбили, резали, крошили немецкий

камень. Норма - четыре кубометра в день на душу, заметь, на такую душу,

какая и без этого чуть-чуть, на одной ниточке в теле держалась. Тут и

началось: через два месяца от ста сорока двух человек нашего эшелона

осталось нас пятьдесят семь. Это как, браток? Лихо? Тут своих не успеваешь

хоронить, а тут слух по лагерю идет, будто немцы уже Сталинград взяли и прут

дальше, на Сибирь. Одно горе к другому, да так гнут, что глаз от земли не

подымаешь, вроде и ты туда, в чужую, немецкую землю, просишься. А лагерная

охрана каждый день пьет, песни горланят, радуются, ликуют.

И вот как-то вечером вернулись мы в барак с работы. Целый день дождь

шел, лохмотья на нас хоть выжми; все мы на холодном ветру продрогли как

собаки, зуб на зуб не попадает. А обсушиться негде, согреться - то же самое,

и к тому же голодные не то что до смерти, а даже еще хуже. Но вечером нам

еды не полагалось.

Снял я с себя мокрое рванье, кинул на нары и говорю: "Им по четыре

кубометра выработки надо, а на могилу каждому из нас и одного кубометра

через глаза хватит". Только и сказал, но ведь нашелся же из своих какой-то

подлец, донес коменданту лагеря про эти мои горькие слова.

Комендантом лагеря, или, по-ихнему, лагерфюрером, был у нас немец

Мюллер. Невысокого роста, плотный, белобрысый и сам весь какой-то белый: и

волосы на голове белые, и брови, и ресницы, даже глаза у него были белесые,

навыкате. По-русски говорил, как мы с тобой, да еще на "о" налегал, будто

коренной волжанин. А матершинничать был мастер ужасный. И где он, проклятый,

только и учился этому ремеслу? Бывало, выстроит нас перед блоком - барак они

так называли, - идет перед строем со своей сворой эсэсовцев, правую руку

держит на отлете. Она у него в кожаной перчатке, а в перчатке свинцовая

прокладка, чтобы пальцев не повредить. Идет и бьет каждого второго в нос,

кровь пускает. Это он называл "профилактикой от гриппа". И так каждый день.

Всего четыре блока в лагере было, и вот он нынче первому блоку

"профилактику" устраивает, завтра второму и так далее. Аккуратный был гад,

без выходных работал. Только одного он, дурак, не мог сообразить: перед тем

как идти ему руки прикладывать, он, чтобы распалить себя, минут десять перед

строем ругается. Он матершинничает почем зря, а нам от этого легче

становится: вроде слова-то наши, природные, вроде ветерком с родной стороны

подувает... Знал бы он, что его ругань нам одно удовольствие доставляет, -

уж он по-русски не ругался бы, а только на своем языке. Лишь один мой

приятель-москвич злился на него страшно. "Когда он ругается, - говорит, - я

глаза закрою и вроде в Москве, на Зацепе, в пивной сижу, и до того мне пива

захочется, что даже голова закружится".

Так вот этот самый комендант на другой день после того, как я про

кубометры сказал, вызывает меня. Вечером приходят в барак переводчик и с ним

два охранника. "Кто Соколов Андрей?" Я отозвался. "Марш за нами, тебя сам

1   2   3   4



Похожие:

Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ ШОЛОХОВ.doc
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /Мой М.Шолохов.doc
Книга: Михаил Шолохов iconРоман “Мастер и Маргарита” – заветная книга М. А. Булгакова План
Михаил Афанасьевич Булгаков – писатель с необычной судьбой: основная часть его литературного наследия стала известна читающему миру...
Книга: Михаил Шолохов iconАмонов михаил Андреевич
Мамонов михаил Андреевич, капитан на судах Архангельского рыбакколхозсоюза. В 1960-е годы возглавлял экипаж срт-2005, добивался успеха...
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /01 - Бытие.txt
2. /02 - Исход.txt
Книга: Михаил Шолохов iconКоткин михаил Григорьевич
...
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /001 - Бытие.txt
2. /002 - Исход.txt
Книга: Михаил Шолохов iconПиванов михаил Петрович
Пиванов михаил Петрович, капитан на судах Северного бассейна. В 1960-х годах был старпомом рт «Чирчик», возглавлял экипажи рт-50...
Книга: Михаил Шолохов iconБачин михаил Ильич
Баренцевом море… Михаил Ильич часами не выходит из радиорубки, проводит капитанские советы, руководит промыслом. Дважды избирался...
Книга: Михаил Шолохов iconРаев михаил Петрович
А. Зелевский: «Михаил Петрович Краев чуткий, скромный товарищ, опытный, отлично знающий свое дело промысловик, пользующийся большим...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов