Книга: Михаил Шолохов icon

Книга: Михаил Шолохов



НазваниеКнига: Михаил Шолохов
страница3/4
Дата конвертации13.09.2012
Размер436.97 Kb.
ТипКнига
1   2   3   4
герр лагерфюрер требует". Понятно, зачем требует. На распыл. Попрощался я с

товарищами, все они знали, что на смерть иду, вздохнул и пошел. Иду по

лагерному двору, на звезды поглядываю, прощаюсь и с ними, думаю: "Вот и

отмучился ты, Андрей Соколов, а по-лагерному - номер триста тридцать

первый". Что-то жалко стало Иринку и детишек, а потом жаль эта утихла и стал

я собираться с духом, чтобы глянуть в дырку пистолета бесстрашно, как и

подобает солдату, чтобы враги не увидали в последнюю мою минуту, что мне с

жизнью расставаться все-таки трудно...

В комендантской - цветы на окнах, чистенько, как у нас в хорошем клубе.

За столом - все лагерное начальство. Пять человек сидят, шнапс глушат и

салом закусывают. На столе у них початая здоровенная бутыль со шнапсом,

хлеб, сало, моченые яблоки, открытые банки с разными консервами. Мигом

оглядел я всю эту жратву, и - не поверишь - так меня замутило, что за малым

не вырвало. Я же голодный, как волк, отвык от человеческой пищи, а тут

столько добра перед тобою... Кое-как задавил тошноту, но глаза оторвал от

стола через великую силу.

Прямо передо мною сидит полупьяный Мюллер, пистолетом играется,

перекидывает его из руки в руку, а сам смотрит на меня и не моргнет, как

змея. Ну, я руки по швам, стоптанными каблуками щелкнул, громко так

докладываю: "Военнопленный Андрей Соколов по вашему приказанию, герр

комендант, явился". Он и спрашивает меня: "Так что же, русс Иван, четыре

кубометра выработки - это много?" - "Так точно, - говорю, - герр комендант,

много". - "А одного тебе на могилу хватит?" - "Так точно, герр комендант,

вполне хватит и даже останется".

Он встал и говорит: "Я окажу тебе великую честь, сейчас лично

расстреляю тебя за эти слова. Здесь неудобно, пойдем во двор, там ты и

распишешься". - "Воля ваша", - говорю ему. Он постоял, подумал, а потом

кинул пистолет на стол и наливает полный стакан шнапса, кусочек хлеба взял,

положил на него ломтик сала и все это подает мне и говорит: "Перед смертью

выпей, русс Иван, за победу немецкого оружия".

Я было из его рук и стакан взял, и закуску, но как только услыхал эти

слова, - меня будто огнем обожгло! Думаю про себя: "Чтобы я, русский солдат,

да стал пить за победу немецкого оружия?! А кое-чего ты не хочешь, герр

комендант? Один черт мне умирать, так провались ты пропадом со своей

водкой!"

Поставил я стакан на стол, закуску положил и говорю: "Благодарствую за

угощение, но я непьющий". Он улыбается: "Не хочешь пить за нашу победу? В

таком случае выпей за свою погибель".
А что мне было терять? "За свою

погибель и избавление от мук я выпью", - говорю ему. С тем взял стакан и в

два глотка вылил его в себя, а закуску не тронул, вежливенько вытер губы

ладонью и говорю: "Благодарствую за угощение. Я готов, герр комендант,

пойдемте, распишете меня".

Но он смотрит внимательно так и говорит: "Ты хоть закуси перед

смертью". Я ему на это отвечаю: "Я после первого стакана не закусываю".

Наливает он второй, подает мне. Выпил я и второй и опять же закуску не

трогаю, на отвагу бью, думаю: "Хоть напьюсь перед тем, как во двор идти, с

жизнью расставаться". Высоко поднял комендант свои белые брови, спрашивает:

"Что же не закусываешь, русс Иван? Не стесняйся!" А я ему свое: "Извините,

герр комендант, я и после второго стакана не привык закусывать". Надул он

щеки, фыркнул, а потом как захохочет и сквозь смех что-то быстро говорит

по-немецки: видно, переводит мои слова друзьям. Те тоже рассмеялись,

стульями задвигали, поворачиваются ко мне мордами и уже, замечаю, как-то

иначе на меня поглядывают, вроде помягче.

Наливает мне комендант третий стакан, а у самого руки трясутся от

смеха. Этот стакан я выпил врастяжку, откусил маленький кусочек хлеба,

остаток положил на стол. Захотелось мне им, проклятым, показать, что хотя я

и с голоду пропадаю, но давиться ихней подачкой не собираюсь, что у меня

есть свое, русское достоинство и гордость и что в скотину они меня не

превратили, как ни старались.

После этого комендант стал серьезный с виду, поправил у себя на груди

два железных креста, вышел из-за стола безоружный и говорит: "Вот что,

Соколов, ты - настоящий русский солдат. Ты храбрый солдат. Я - тоже солдат и

уважаю достойных противников. Стрелять я тебя не буду. К тому же сегодня

наши доблестные войска вышли к Волге и целиком овладели Сталинградом. Это

для нас большая радость, а потому я великодушно дарю тебе жизнь. Ступай в

свой блок, а это тебе за смелость", - и подает мне со стола небольшую

буханку хлеба и кусок сала.

Прижал я хлеб к себе изо всей силы, сало в левой руке держу и до того

растерялся от такого неожиданного поворота, что и спасибо не сказал, сделал

налево кругом, иду к выходу, а сам думаю: "Засветит он мне сейчас промеж

лопаток, и не донесу ребятам этих харчей". Нет, обошлось. И на этот раз

смерть мимо меня прошла, только холодком от нее потянуло...

Вышел я из комендантской на твердых ногах, а во дворе меня развезло.

Ввалился в барак и упал на цементованный пол без памяти. Разбудили меня наши

еще в потемках: "Рассказывай!" Ну, я припомнил, что было в комендантской,

рассказал им. "Как будем харчи делить?" - спрашивает мой сосед по нарам, а у

самого голос дрожит. "Всем поровну", - говорю ему. Дождались рассвета. Хлеб

и сало резали суровой ниткой. Досталось каждому хлеба по кусочку со

спичечную коробку, каждую крошку брали на учет, ну, а сала, сам понимаешь, -

только губы помазать. Однако поделили без обиды.

Вскорости перебросили нас, человек триста самых крепких, на осушку

болот, потом - в Рурскую область на шахты. Там и пробыл я до сорок

четвертого года. К этому времени наши уже своротили Германии скулу набок и

фашисты перестали пленными брезговать. Как-то выстроили нас, всю дневную

смену, и какой-то приезжий обер-лейтенант говорит через переводчика: "Кто

служил в армии или до войны работал шофером, - шаг вперед". Шагнуло нас семь

человек бывшей шоферни. Дали нам поношенную спецовку, направили под конвоем

в город Потсдам. Приехали туда, и растрясли нас всех врозь. Меня определили

работать в "Тодте" - была у немцев такая шарашкина контора по строительству

дорог и оборонительных сооружений.

Возил я на "оппель-адмирале" немца инженера в чине майора армии. Ох, и

толстый же был фашист! Маленький, пузатый, что в ширину, что в длину

одинаковый и в заду плечистый, как справная баба. Спереди у него над

воротником мундира три подбородка висят и позади на шее три толстючих

складки. На нем, я так определял, не менее трех пудов чистого жиру было.

Ходит, пыхтит, как паровоз, а жрать сядет - только держись! Целый день,

бывало, жует да коньяк из фляжки потягивает. Кое-когда и мне от него

перепадало: в дороге остановится, колбасы нарежет, сыру, закусывает и

выпивает; когда в добром духе, - и мне кусок кинет, как собаке. В руки

никогда не давал, нет, считал это для себя за низкое. Но как бы то ни было,

а с лагерем же не сравнить и понемногу стал я запохаживаться на человека,

помалу, но стал поправляться.

Недели две возил я своего майора из Потсдама в Берлин и обратно, а

потом послали его в прифронтовую полосу на строительство оборонительных

рубежей против наших. И тут я спать окончательно разучился: ночи напролет

думал, как бы мне к своим, на родину сбежать.

Приехали мы в город Полоцк. На заре услыхал я в первый раз за два года,

как громыхает наша артиллерия, и знаешь, браток, как сердце забилось?

Холостой еще ходил к Ирине на свиданья, и то оно так не стучало! Бои шли

восточнее Полоцка уже километрах в восемнадцати. Немцы в городе злые стали,

нервные, а толстяк мой все чаще стал напиваться. Днем за городом с ним

ездим, и он распоряжается, как укрепления строить, а ночью в одиночку пьет.

Опух весь, под глазами мешки повисли...

"Ну, - думаю, - ждать больше нечего, пришел мой час! И надо не одному

мне бежать, а прихватить с собою и моего толстяка, он нашим сгодится!"

Нашел в развалинах двухкилограммовую гирьку, обмотал ее обтирочным

тряпьем, на случай, если придется ударить, чтобы крови не было, кусок

телефонного провода поднял на дороге, все, что мне надо, усердно приготовил,

схоронил под переднее сиденье. За два дня перед тем как распрощался с

немцами, вечером еду с заправки, вижу, идет пьяный, как грязь, немецкий

унтер, за стенку руками держится. Остановил я машину, завел его в развалины

и вытряхнул из мундира, пилотку с головы снял. Все это имущество тоже под

сиденье сунул и был таков.

Утром двадцать девятого июня приказывает мой майор везти его за город,

в направлении Тросницы. Там он руководил постройкой укреплений. Выехали.

Майор на заднем сиденье спокойно дремлет, а у меня сердце из груди чуть не

выскакивает. Ехал я быстро, но за городом сбавил газ, потом остановил

машину, вылез, огляделся: далеко сзади две грузовых тянутся. Достал я

гирьку, открыл дверцу пошире. Толстяк откинулся на спинку сиденья,

похрапывает, будто у жены под боком. Ну, я его тюкнул гирькой в левый висок.

Он и голову уронил. Для верности я его еще раз стукнул, но убивать до смерти

не захотел. Мне его живого надо было доставить, он нашим должен был много

кое-чего порассказать. Вынул я у него из кобуры "парабеллум", сунул себе в

карман, монтировку вбил за спинку заднего сиденья, телефонный провод накинул

на шею майору и завязал глухим узлом на монтировке. Это чтобы он не свалился

на бок, не упал при быстрой езде. Скоренько напялил на себя мундир и

пилотку, ну, и погнал машину прямиком туда, где земля гудит, где бой идет.

Немецкий передний край проскакивал меж двух дзотов. Из блиндажа

автоматчики выскочили, и я нарочно сбавил ход, чтобы они видели, что майор

едет. Но они крик подняли, руками махают, мол, туда ехать нельзя, а я будто

не понимаю, подкинул газку и пошел на все восемьдесят. Пока они опомнились и

начали бить из пулеметов по машине, а я уже на ничьей земле между воронками

петляю не хуже зайца.

Тут немцы сзади бьют, а тут свои очертели, из автоматов мне навстречу

строчат. В четырех местах ветровое стекло пробили, радиатор пропороли

пулями... Но вот уже лесок над озером, наши бегут к машине, а я вскочил в

этот лесок, дверцу открыл, упал на землю и целую ее, и дышать мне нечем...

Молодой парнишка, на гимнастерке у него защитные погоны, каких я еще в

глаза не видал, первым подбегает ко мне, зубы скалит: "Ага, чертов фриц,

заблудился?" Рванул я с себя немецкий мундир, пилотку под ноги кинул и

говорю ему: "Милый ты мой губошлеп! Сынок дорогой! Какой же я тебе фриц,

когда я природный воронежец? В плену я был, понятно? А сейчас отвяжите этого

борова, какой в машине сидит, возьмите его портфель и ведите меня к вашему

командиру". Сдал я им пистолет и пошел из рук в руки, а к вечеру очутился

уже у полковника - командира дивизии. К этому времени меня и накормили, и в

банк сводили, и допросили, и обмундирование выдали, так что явился я в

блиндаж к полковнику, как и полагается, душой и телом чистый, и в полной

форме. Полковник встал из-за стола, пошел мне навстречу. При всех офицерах

обнял и говорит: "Спасибо тебе, солдат, за дорогой гостинец, какой привез от

немцев. Твой майор с его портфелем нам дороже двадцати "языков". Буду

ходатайствовать перед командованием о представлении тебя к правительственной

награде". А я от этих слов его, от ласки, сильно волнуюсь, губы дрожат, не

повинуются, только и мог из себя выдавить: "Прошу, товарищ полковник,

зачислить меня в стрелковую часть". Но полковник засмеялся, похлопал меня по

плечу: "Какой из тебя вояка, если ты на ногах еле держишься? Сегодня же

отправлю тебя в госпиталь. Подлечат тебя там, подкормят, после этого домой к

семье на месяц в отпуск съездишь, а когда вернешься к нам, посмотрим, куда

тебя определить".

И полковник, и все офицеры, какие у него в блиндаже были, душевно

попрощались со мной за руку, и я вышел окончательно разволнованный, потому

что за два года отвык от человеческого обращения. И заметь, браток, что еще

долго я, как только с начальством приходилось говорить, по привычке невольно

голову в плечи втягивал, вроде боялся, что ли, как бы меня не ударили. Вот

как образовали нас в фашистских лагерях...

Из госпиталя сразу же написал Ирине письмо. Описал все коротко, как был

в плену, как бежал вместе с немецким майором. И, скажи на милость, откуда

эта детская похвальба у меня взялась? Не утерпел-таки, сообщил, что

полковник обещал меня! к награде представить...

Две недели спал и ел. Кормили помалу, но часто, иначе, если бы давали

еды вволю, я бы мог загнуться, так доктор сказал. Набрался силенок вполне. А

через две недели куска в рот взять не мог. Ответа из дома нет, и я,

признаться, затосковал. Еда и на ум не идет, сон от меня бежит, всякие

дурные мыслишки в голову лезут... На третьей неделе получаю письмо из

Воронежа. Но пишет не Ирина, а сосед мой, столяр Иван Тимофеевич. Не дай бог

никому таких писем получать!.. Сообщает он, что еще в июне сорок второго

года немцы бомбили авиазавод и одна тяжелая бомба попала прямо в мою

хатенку. Ирина и дочери как раз были дома... Ну, пишет, что не нашли от них

и следа, а на месте хатенки - глубокая яма... Не дочитал я в этот раз письмо

до конца. В глазах потемнело, сердце сжалось в комок и никак не разжимается.

Прилег я на койку, немного отлежался, дочитал. Пишет сосед, что Анатолий во

время бомбежки был в городе. Вечером вернулся в поселок, посмотрел на яму и

в ночь опять ушел в город. Перед уходом сказал соседу, что будет проситься

добровольцем на фронт. Вот и все.

Когда сердце разлезлось и в ушах зашумела кровь, я вспомнил, как тяжело

расставалась со мною моя Ирина на вокзале. Значит, еще тогда подсказало ей

бабье сердце, что больше не увидимся мы с ней на этом свете. А я ее тогда

оттолкнул... Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в

единый миг, остался я один. Думаю: "Да уж не приснилась ли мне моя

нескладная жизнь?" А ведь в плену я почти каждую ночь, про себя, конечно, и

с Ириной, и с детишками разговаривал, подбадривал их, дескать, я вернусь,

мои родные, не горюйте обо мне, я крепкий, я выживу, и опять мы будем все

вместе... Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!

Рассказчик на минуту умолк, а потом сказал уже иным, прерывистым и

тихим голосом:

- Давай, браток, перекурим, а то меня что-то удушье давит.

Мы закурили. В залитом полой водою лесу звонко выстукивал дятел. Все

так же лениво шевелил сухие сережки на ольхе теплый ветер; все так же,

словно под тугими белыми парусами, проплывали в вышней синеве облака, но уже

иным показался мне в эти минуты скорбного молчания безбрежный мир,

готовящийся к великим свершениям весны, к вечному утверждению живого в

жизни.

Молчать было тяжело, и я спросил:

- Что же дальше?

- Дальше-то? - нехотя отозвался рассказчик. - Дальше получил я от

полковника месячный отпуск, через неделю был в Воронеже. Пешком дотопал до

места, где когда-то семейно жил. Глубокая воронка, налитая ржавой водой,

кругом бурьян по пояс... Глушь, тишина кладбищенская. Ох, и тяжело же было

мне, браток! Постоял, поскорбел душою и опять пошел на вокзал. И часу

оставаться там не мог, в этот же день уехал обратно в дивизию.

Но месяца через три и мне блеснула радость, как солнышко из-за тучи:

нашелся Анатолий. Прислал письмо мне на фронт, видать, с другого фронта.

Адрес мой узнал от соседа, Ивана Тимофеевича. Оказывается, попал он поначалу

в артиллерийское училище; там-то и пригодились его таланты к математике.

Через год с отличием закончил училище, пошел на фронт и вот уже пишет, что

получил звание капитана, командует батареей "сорокапяток", имеет шесть

орденов и медали. Словом, обштопал родителя со всех концов. И опять я

возгордился им ужасно! Как ни крути, а мой родной сын - капитан и командир

батареи, это не шутка! Да еще при таких орденах. Это ничего, что отец его на

"студебеккере" снаряды возит и прочее военное имущество. Отцово дело

отжитое, а у него, у капитана, все впереди.

И начались у меня по ночам стариковские мечтания: как война кончится,

как я сына женю и сам при молодых жить буду, плотничать и внучат нянчить.

Словом, всякая такая стариковская штука. Но и тут получилась у меня полная

осечка. Зимою наступали мы без передышки, и особо часто писать друг другу

нам было некогда, а к концу войны, уже возле Берлина, утром послал Анатолию

письмишко, а на другой день получил ответ. И тут я понял, что подошли мы с

сыном к германской столице разными путями, но находимся один от одного

поблизости. Жду не дождусь, прямо-таки не чаю, когда мы с ним свидимся. Ну и

свиделись... Аккурат девятого мая, утром, в День Победы, убил моего Анатолия

немецкий снайпер...

Во второй половине дня вызывает меня командир роты. Гляжу, сидит у него

незнакомый мне артиллерийский подполковник. Я вошел в комнату, и он встал,

как перед старшим по званию. Командир моей роты говорит: "К тебе, Соколов",

- а сам к окну отвернулся. Пронизало меня, будто электрическим током, потому

что почуял я недоброе. Подполковник подошел ко мне и тихо говорит: "Мужайся,

отец! Твой сын, капитан Соколов, убит сегодня на батарее. Пойдем со мной!"

Качнулся я, но на ногах устоял. Теперь и то как сквозь сон вспоминаю,

как ехал вместе с подполковником на большой машине, как пробирались по

заваленным обломками улицам, туманно помню солдатский строй и обитый красным

бархатом гроб. А Анатолия вижу вот как тебя, браток. Подошел я к гробу. Мой

сын лежит в нем и не мой. Мой - это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка,

с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый

мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в

неизвестную мне далекую даль. Только в уголках губ так навеки и осталась

смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал... Поцеловал я его

и отошел в сторонку. Подполковник речь сказал. Товарищи-друзья моего

Анатолия слезы вытирают, а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце

засохли. Может, поэтому оно так и болит?..

Похоронил я в чужой, немецкой земле последнюю свою радость и надежду,

ударила батарея моего сына, провожая своего командира в далекий путь, и

словно что-то во мне оборвалось... Приехал я в свою часть сам не свой. Но

тут вскорости меня демобилизовали. Куда идти? Неужто в Воронеж? Ни за что!

Вспомнил, что в Урюпинске живет мой дружок, демобилизованный еще зимою по

ранению, - он когда-то приглашал меня к себе, - вспомнил и поехал в

Урюпинск.

Приятель мой и жена его были бездетные, жили в собственном домике на

краю города. Он хотя и имел инвалидность, но работал шофером в автороте,

устроился и я туда же. Поселился у приятеля, приютили они меня. Разные грузы

перебрасывали мы в районы, осенью переключились на вывозку хлеба. В это

время я и познакомился с моим новым сынком, вот с этим, какой в песке

играется.

Из рейса, бывало, вернешься в город - понятно, первым делом в чайную:

перехватить чего-нибудь, ну, конечно, и сто грамм выпить с устатка. К этому

вредному делу, надо сказать, я уже пристрастился как следует... И вот один

раз вижу возле чайной этого парнишку, на другой день - опять вижу. Этакий

маленький оборвыш: личико все в арбузном соку, покрытом пылью, грязный, как

прах, нечесаный, а глазенки - как звездочки ночью после дождя! И до того он

мне полюбился, что я уже, чудное дело, начал скучать по нем, спешу из рейса

поскорее его увидать. Около чайной он и кормился - кто что даст.

На четвертый день прямо из совхоза, груженный хлебом, подворачиваю к

чайной. Парнишка мой там сидит на крыльце, ножонками болтает и, по всему
1   2   3   4



Похожие:

Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ ШОЛОХОВ.doc
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /Мой М.Шолохов.doc
Книга: Михаил Шолохов iconРоман “Мастер и Маргарита” – заветная книга М. А. Булгакова План
Михаил Афанасьевич Булгаков – писатель с необычной судьбой: основная часть его литературного наследия стала известна читающему миру...
Книга: Михаил Шолохов iconАмонов михаил Андреевич
Мамонов михаил Андреевич, капитан на судах Архангельского рыбакколхозсоюза. В 1960-е годы возглавлял экипаж срт-2005, добивался успеха...
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /01 - Бытие.txt
2. /02 - Исход.txt
Книга: Михаил Шолохов iconКоткин михаил Григорьевич
...
Книга: Михаил Шолохов iconДокументы
1. /001 - Бытие.txt
2. /002 - Исход.txt
Книга: Михаил Шолохов iconПиванов михаил Петрович
Пиванов михаил Петрович, капитан на судах Северного бассейна. В 1960-х годах был старпомом рт «Чирчик», возглавлял экипажи рт-50...
Книга: Михаил Шолохов iconБачин михаил Ильич
Баренцевом море… Михаил Ильич часами не выходит из радиорубки, проводит капитанские советы, руководит промыслом. Дважды избирался...
Книга: Михаил Шолохов iconРаев михаил Петрович
А. Зелевский: «Михаил Петрович Краев чуткий, скромный товарищ, опытный, отлично знающий свое дело промысловик, пользующийся большим...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов