Виктор Астафьев. Пастух и пастушка icon

Виктор Астафьев. Пастух и пастушка



НазваниеВиктор Астафьев. Пастух и пастушка
страница1/10
Дата конвертации13.09.2012
Размер1.71 Mb.
ТипРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Виктор Астафьев. Пастух и пастушка


---------------------------------------------------------------

По изданию: "Так хочется жить", повести и рассказы, "Книжная палата", М., 1996

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)

---------------------------------------------------------------


Современная пастораль


Любовь моя, в том мире давнем,

Где бездны, кущи, купола,-

Я птицей был, цветком и камнем.

И перлом - всем, чем ты была!

Теофиль Готье


И брела она по дикому полю, непаханому, нехоженому, косы не знавшему. В

сандалии ее сыпались семена трав, колючки цеплялись за пальто старомодного

покроя, отделанного сереньким мехом на рукавах.

Оступаясь, соскальзывая, будто по наледи, она поднялась на

железнодорожную линию, зачастила по шпалам, шаг ее был суетливый,

сбивающийся.

Насколько охватывал взгляд - степь кругом немая, предзимно взявшаяся

рыжеватой шерсткой. Солончаки накрапом пятнали степную даль, добавляя немоты

в ее безгласное пространство, да у самого неба тенью проступал хребет Урала,

тоже немой, тоже недвижно усталый. Людей не было. Птиц не слышно. Скот

отогнали к предгорьям. Поезда проходили редко.

Ничто не тревожило пустынной тишины.

В глазах ее стояли слезы, и оттого все плыло перед нею, качалось, как в

море, и где начиналось небо, где кончалось море - она не различала.

Хвостатыми водорослями шевелились рельсы. Волнами накатывали шпалы. Дышать

ей становилось все труднее, будто поднималась она по бесконечной шаткой

лестнице.

У километрового столба она вытерла глаза рукой. Полосатый столбик,

скорее вострый кол, порябил-порябил и утвердился перед нею. Она спустилась к

линии и на сигнальном кургане, сделанном пожарными или в древнюю пору

кочевниками, отыскала могилу.

Может, была когда-то на пирамидке звездочка, но, видно, отопрела.

Могилу затянуло травою-проволочником и полынью. Татарник взнимался рядом с

пирамидкой-колом, не решаясь подняться выше. Несмело цеплялся он заусенцами

за изветренный столбик, ребристое тело его было измучено и остисто.

Она опустилась на колени перед могилой.

- Как долго я тебя искала!

Ветер шевелил полынь на могиле, вытеребливал пух из шишечек

карлика-татарника. Сыпучие семена чернобыла и замершая сухая трава лежали в

бурых щелях старчески потрескавшейся земли.
Пепельным тленом отливала

предзимняя степь, угрюмо нависал над нею древний хребет, глубоко вдавшийся

грудью в равнину, так глубоко, так грузно, что выдавилась из глубин земли

горькая соль, и бельма солончаков, отблескивая холодно, плоско, наполняли

мертвенным льдистым светом и горизонт, и небо, спаявшееся с ним.

Но это там, дальше было все мертво, все остыло, а здесь шевелилась

пугливая жизнь, скорбно шелестели немощные травы, похрустывал костлявый

татарник, сыпалась сохлая земля, какая-то живность - полевка-мышка, что ли,

суетилась в трещинах земли меж сохлых травок, отыскивая прокорм.

Она развязала платок, прижалась лицом к могиле.

- Почему ты лежишь один посреди России?

И больше ничего не спрашивала.

Думала.

Вспоминала.


Часть первая. БОЙ


"Есть упоение в бою!" -

какие красивые и устарелые слова!..

Из разговора, услышанного на войне


Орудийный гул опрокинул, смял ночную тишину. Просекая тучи снега, с

треском полосуя тьму, мелькали вспышки орудий, под ногами качалась, дрожала,

шевелилась растревоженная земля вместе со снегом, с людьми, приникшими к ней

грудью.

В тревоге и смятении проходила ночь.

Советские войска добивали почти уже задушенную группировку немецких

войск, командование которой отказалось принять ультиматум о безоговорочной

капитуляции и сейчас вот вечером, в ночи, сделало последнюю сверхотчаянную

попытку вырваться из окружения.

Взвод Бориса Костяева вместе с другими взводами, ротами, батальонами,

полками с вечера ждал удара противника на прорыв.

Машины, танки, кавалерия весь день метались по фронту. В темноте уже

выкатывались на взгорок "катюши", поизорвали телефонную связь. Солдаты,

хватаясь за карабины, зверски ругались с эрэсовцами - так называли на фронте

минометчиков с реактивных установок - "катюш". На зачехленных установках

толсто лежал снег. Сами машины как бы приосели на лапах перед прыжком.

Изредка всплывали над передовой ракеты, и тогда видно делалось стволы

пушчонок, торчащих из снега, длинные спички пэтээров. Немытой картошкой,

бесхозяйственно высыпанной на снег, виделись солдатские головы в касках и

шапках, там и сям церковными свечками светились солдатские костерки, но

вдруг среди полей поднималось круглое пламя, взнимался черный дым - не то

подорвался кто на мине, не то загорелся бензовоз либо склад, не то просто

плеснули горючим в костерок танкисты или шофера, взбодряя силу огня и

торопясь доварить в ведре похлебайку.

В полночь во взвод Костяева приволоклась тыловая команда, принесла супу

и по сто боевых граммов. В траншеях началось оживление.

Тыловая команда, напуганная глухой метельной тишиной, древним светом

диких кострой - казалось, враг, вот он ползет-подбирается,- торопила с едой,

чтобы поскорее заполучить термосы и умотать отсюда. Храбро сулились тыловики

к утру еще принести еды и, если выгорит, водчонки. Бойцы отпускать тыловиков

с передовой не спешили, разжигали в них панику байками о том, как тут много

противника кругом и как он, нечистый дух, любит и умеет ударять врасплох.

Эрэсовцам еды и выпивки не доставили, у них тыловики пешком ходить

разучились, да еще по уброду. Пехота оказалась по такой погоде пробойней.

Благодушные пехотинцы дали похлебать супу, отделили курева эрэсовцам.

"Только по нам не палить!" - ставили условие.

Гул боя возникал то справа, то слева, то близко, то далеко. А на этом

участке тихо, тревожно. Безмерное терпение кончалось. У молодых солдат

являлось желание ринуться в кромешную темноту, разрешить неведомое томление

пальбой, боем, истратить накопившуюся злость. Бойцы постарше, натерпевшиеся

от войны, стойче переносили холод, секущую метель, неизвестность, надеялись

- пронесет и на этот раз. Но в предутренний уже час, в километре, может, в

двух правее взвода Костяева послышалась большая стрельба. Сзади, из снега,

ударили полуторасотки-гаубицы, снаряды, шамкая и шипя, полетели над

пехотинцами, заставляя утягивать головы в воротники оснеженных мерзлых

шинелей.

Стрельба стала разрастаться, густеть, накатываться. Пронзительней

завыли мины, немазанно скрежетнули эрэсы, озарились окопы грозными

всполохами. Впереди, чуть левее, часто, заполошно тявкала батарея полковых

пушек, рассыпая искры, выбрасывая горящей вехоткой скомканное пламя.

Борис вынул пистолет из кобуры, поспешил по окопу, то и дело

проваливаясь в снежную кашу. Траншеи хотя и чистили лопатами всю ночь и

набросали высокий бруствер из снега, но все равно хода сообщений забило

местами вровень со срезами, да и не различить было этих срезов.

- О-о-о-од! Приготовиться! - крикнул Борис, точнее, пытался кричать.

Губы у него состылись, и команда получилась невнятная. Помкомвзвода старшина

Мохнаков поймал Бориса за полу шинели, уронил рядом с собой, и в это время

эрэсы выхаркнули вместе с пламенем головатые стрелы снарядов, озарив и

парализовав на минуту земную жизнь, кипящее в снегах людское месиво;

рассекло и прошило струями трассирующих пуль мерклый ночной покров; мерзло

застучал пулемет, у которого расчетом воевали Карышев и Малышев; ореховой

скорлупой посыпали автоматы; отрывисто захлопали винтовки и карабины.

Из круговерти снега, из пламени взрывов, из-под клубящихся дымов, из

комьев земли, из охающего, ревущего, с треском рвущего земную и небесную

высь, где, казалось, не было и не могло уже быть ничего живого, возникла и

покатилась на траншею темная масса из людей. С кашлем, с криком, с визгом

хлынула на траншеи эта масса, провалилась, забурлила, заплескалась, смывая

разъяренными отчаяньем гибели волнами все сущее вокруг.

Оголодалые, деморализованные окружением и стужею, немцы лезли вперед

безумно, слепо. Их быстро прикончили штыками и лопатами. Но за первой волной

накатилась другая, третья. Все перемешалось в ночи: рев, стрельба, матюки,

крик раненых, дрожь земли, с визгом откаты пушек, которые били теперь и по

своим, и по немцам, не разбирая - кто где. Да и разобрать уже ничего было

нельзя.

Борис и старшина держались вместе. Старшина - левша, в сильной левой

руке он держал лопатку, в правой - трофейный пистолет. Он не палил куда

попало, не суетился. Он и в снегу, в темноте видел, где ему надо быть. Он

падал, зарывался в сугроб, потом вскакивал, поднимая на себе воз снега,

делал короткий бросок, рубил лопатой, стрелял, отбрасывал что-то с пути.

- Не психуй! Пропадешь! - кричал он Борису.

Дивясь его собранности, этому жестокому и верному расчету, Борис и сам

стал видеть бой отчетливей, понимать, что взвод его жив, дерется, но каждый

боец дерется поодиночке, и нужно знать солдатам, что он с ними.

- Ребя-а-а-ата-аа-а! Бей! - кричал он, взрыдывая, брызгаясь бешеной

вспенившейся слюной.

На крик его густо сыпали немцы, чтобы заткнуть ему глотку. Но на пути

ко взводному все время оказывался Мохнаков и оборонял его, оборонял себя,

взвод. Пистолет у старшины выбили, или обойма кончилась. Он выхватил у

раненого немца автомат, расстрелял патроны и остался с одной лопаткой.

Оттоптав место возле траншеи, Мохнаков бросил через себя одного, другого

тощего немца, но третий с визгом по-собачьи вцепился в него, и они клубком

покатились в траншею, где копошились раненые, бросаясь друг на друга, воя от

боли и ярости.

Ракеты, много ракет взмыло в небо. И в коротком, полощущем свете

отрывками, проблесками возникали лоскутья боя, в адовом столпотворении то

сближались, то проваливались во тьму, зияющую за огнем, ощеренные лица.

Снеговая пороша в свете сделалась черной, пахла порохом, секла лица до

крови, забивала дыхание.

Огромный человек, шевеля громадной тенью и развевающимся за спиной

факелом, двигался - нет, летел на огненных крыльях к окопу, круша все на

своем пути железным ломом. Сыпались люди с разваленными черепами, торной

тропою по снегу стелилось, плыло за карающей силой мясо, кровь, копоть.

- Бей его! Бей! - Борис пятился по траншее, стрелял из пистолета и не

мог попасть, уперся спиною в стену, перебирал ногами, словно бы во сне, и не

понимал, почему не может убежать, почему не повинуются ему ноги.

Страшен был тот, горящий, с ломом. Тень его металась, то увеличиваясь,

то исчезая, сам он, как выходец из преисподней, то разгорался, то темнел,

проваливался в геенну огненную. Он дико выл, оскаливал зубы и чудились на

нем густые волосы, лом уже был не ломом, а выдранным с корнем дубьем. Руки

длинные, с когтями...

Холодом, мраком, лешачьей древностью веяло от этого чудовища.

Полыхающий факел, будто отсвет тех огненных бурь, из которых возникло

чудовище, поднялось с четверенек, дошло до наших времен с неизменившимся

обликом пещерного жителя, овеществляя это видение.

"Идем в крови и пламени..." - вспомнились вдруг слова из песни

Мохнакова, и сам он тут как тут объявился, рванул из траншеи, побрел, черпая

валенками снег, сошелся с тем, что горел уже весь, рухнул к его ногам.

- Старшина-а-а-а-а! Мохнако-о-ов! - Борис пытался забить новую обойму в

рукоятку пистолета и выпрыгнуть из траншеи. Но сзади кто-то держал, тянул

его за шинель.

- Карау-у-у-ул! - тонко вел на последнем издыхании Шкалик, ординарец

Бориса, самый молодой во взводе боец. Он не отпускал от себя командира,

пытался стащить его в снежную норку. Борис отбросил Шкалика и ждал, подняв

пистолет, когда вспыхнет ракета. Рука его отвердела, не качалась, и все в

нем вдруг закостенело, сцепилось в твердый комок, теперь он попадет, твердо

знал - попадет.

Ракета. Другая. Пучком выплеснулись ракеты. Борис увидел старшину. Тот

топтал что-то горящее. Клубок огня катился из-под ног Мохнакова, ошметки

разлетались по сторонам.

Погасло.

Старшина грузно свалился в траншею.

- Живой! Ты живой! - Борис хватал старшину, ощупывал.

- Все! Все! Рехнулся фриц! С катушек сошел!..- втыкая лопатку в снег,

вытирая ее о землю, задышливо выкрикивал старшина.- Простыня на нем

вспыхнула... Страсть!..

Черная пороша вертелась над головой, ахали гранаты, сыпалась стрельба,

грохотали орудия. Казалось, вся война была сейчас здесь, в этом месте,

кипела в растоптанной яме траншеи, исходя удушливым дымом, ревом, визгом

осколков, звериным рычанием людей.

И вдруг на мгновение все опало, остановилось. Усилился вой метели.

- Танки! - разноголосо завопила траншея.

Из темноты нанесло удушливой гарью. Танки безглазыми чудовищами

возникли из ночи, скрежетали гусеницами на морозе и тут же буксовали, немея

в глубоком снегу. Снег пузырился, плавился под танками и на танках.

Им не было ходу назад, и все, что попадалось на пути, они крушили,

перемалывали. Пушки, две уже только, развернувшись, хлестали им вдогон. С

вкрадчивым курлыканьем, от которого заходилось сердце, обрушился на танки

залп тяжелых эрэсов, электросварочной вспышкой ослепив поле боя, качнув

окоп, оплавляя все, что было в нем: снег, землю, броню, живых и мертвых. И

свои, и чужеземные солдаты попадали влежку, жались друг к другу, заталкивали

головы в снег, срывая ногти, по-собачьи рыли руками мерзлую землю, старались

затискаться поглубже, быть поменьше, утягивали под себя ноги - и все без

звука, молчком, лишь загнанный хрип слышался повсюду.

Гул нарастал.

Возле тяжелого танка ткнулся, хокнул огнем снаряд гаубицы. Танк

содрогнулся, звякнул железом, забегал влево-вправо, качнул орудием, уронил

набалдашник дульного тормоза в снег и, буравя перед собой живой

перекатывающийся ворох, ринулся на траншею. От него, уже неуправляемого, в

панике рассыпались и чужие солдаты, и русские бойцы. Танк возник,

зашевелился безгласной тушей над траншеей, траки лязгнули, повернулись с

визгом, бросив на старшину, на Бориса комья грязного снега, обдав их горячим

дымом выхлопной трубы. Завалившись одной гусеницей в траншею, буксуя, танк

рванулся вдоль нее.

Надсаженно, на пределе завывал мотор, рубили, перемалывали мерзлую

землю и все в нее вкопанные гусеницы.

- Да что же это такое? Да что же это такое? - Борис, ломая пальцы,

вцарапывался в твердую щель. Старшина тряс его, выдергивал, будто суслика из

норы, но лейтенант вырывался, лез занозно в землю.

- Гранату! Где граната?

Борис перестал биться, лезть куда-то, вспомнил: под шинелью на поясе у

него висели две противотанковые гранаты. Он всем раздал с вечера по две и

себе взял, да вот забыл про них, а старшина или утерял свои, или использовал

уже. Стянув зубами рукавицу, лейтенант сунул руку под шинель - граната на

поясе висела уже одна. Он выхватил ее, начал взводить чеку. Мохнаков шарил

по рукаву Бориса, пытался отнять гранату, но взводный отталкивал старшину,

полз на коленях, помогая себе локтями, вслед за танком, который пахал

траншею, метр за метром прогрызая землю, нащупывая опору для второй

гусеницы.

- Постой! Постой, курва! Сейчас! Я тебя... Сейчас! - Взводный бросал

себя за танком, но ноги, ровно бы вывернутые в суставах, не держали его, он

падал, запинаясь о раздавленных людей, и снова полз на коленях, толкался

локтями. Он утерял рукавицы, наелся земли, но держал гранату, словно рюмку,

налитую всклень, боясь расплескать ее, взлаивая, плакал оттого, что не может

настичь танк.

Танк ухнул в глубокую воронку, задергался в судорогах. Борис

приподнялся, встал на одно колено и, ровно в чику играя, метнул под сизый

выхлоп машины гранату. Жахнуло, обдало лейтенанта снегом и пламенем, ударило

комками земли в лицо, забило рот, катануло по траншее, словно зайчонка.

Танк дернулся, осел, смолк. Со звоном упала гусеница, распустилась

солдатской обмоткой. По броне, на которой с шипением таял снег, густо

зачиркало пулями, еще кто-то фуганул в танк гранату. Остервенело лупили по

танку ожившие бронебойщики, высекая синие всплески пламени из брони,

досадуя, что танк не загорелся. Возник немец, без каски, черноголовый, в

разорванном мундире, с привязанной за шею простыней. С живота строча по

танку из автомата, он что-то кричал, подпрыгивал. Патроны в рожке автомата

кончились, немец отбросил его и, обдирая кожу, стал колотить голыми кулаками

по цементированной броне. Тут его и подсекло пулей. Ударившись о броню,

немец сполз под гусеницу, подергался в снегу, и успокоенно затих. Простыня,

надетая вместо маскхалата, метнулась раз-другой на ветру и закрыла безумное

лицо солдата.

Бой откатился куда-то во тьму, в ночь. Гаубицы переместили огонь;

тяжелые эрэсы, содрогаясь, визжа и воя, поливали пламенем уже другие окопы и

поля, а те "катюши", что стояли с вечера возле траншей, горели, завязши в

снегу. Оставшиеся в живых эрэсовцы смешались с пехотой, бились и погибали

возле своих отстрелявшихся машин.

Впереди все тявкала полковая пушчонка, уже одна. Смятая, растерзанная

траншея пехотинцев вела редкий оружейный огонь, да булькал батальонный

миномет трубою, и вскоре еще две трубы начали бросать мины. Обрадованно,

запоздало затрещал ручной пулемет, а станковый замолчал, и бронебойщики

выдохлись. Из окопов то тут, то там выскакивали темные фигуры, от низко

севших плоских касок казавшиеся безголовыми, с криком, плачем бросались во

тьму, следом за своими, словно малые дети гнались за мамкой.

По ним редко стреляли, и никто их не догонял.

Заполыхали в отдалении скирды соломы. Фейерверком выплескивалось в небо

разноцветье ракет. И чьи-то жизни ломало, уродовало в отдалении. А здесь, на

позиции взвода Костяева, все стихло. Убитых заносило снегом. На догорающих

машинах эрэсовцев трещали и рвались патроны, гранаты; горячие гильзы

высыпались из коптящих машин, дымились, шипели в снегу. Подбитый танк

остывшей тушей темнел над траншеей, к нему тянулись, ползли раненые, чтобы

укрыться от ветра и пуль. Незнакомая девушка с подвешенной на груди

санитарной сумкой делала перевязки. Шапку она обронила и рукавицы тоже, дула

на коченеющие руки. Снегом запорошило коротко остриженные волосы девушки.

Надо было проверять взвод, готовиться к отражению новой атаки, если она

возникнет, налаживать связь.

Старшина успел уже закурить. Он присел на корточки - его любимая

расслабленная поза в минуту забвения и отдыха, смежив глаза, тянул цигарку,

изредка, без интереса посматривал на тушу танка, темную, неподвижную, и

снова прикрывал глаза, задремывал.

- Дай мне! - протянул руку Борис.

Старшина окурка взводному не дал, достал сначала рукавицы взводного

из-за пазухи, потом уж кисет, бумагу, не глядя сунул, и когда взводный

неумело скрутил сырую цигарку, прикурил, закашлялся, старшина бодро

воскликнул:

- Ладно ты его! - и кивнул на танк.

Борис недоверчиво смотрел на усмиренную машину: такую громадину! Такой

маленькой гранатой! Такой маленький человек! Слышал взводный еще плохо. И во

рту у него была земля, на зубах хрустело, грязью забило горло. Он кашлял и

отплевывался. В голову ударяло, в глазах возникали радужные круги.

- Раненых...- Борис почистил в ухе.- Раненых собирать! Замерзнут.

- Давай,- отобрал у него цигарку Мохнаков, бросил ее в снег и притянул

за воротник шинели взводного ближе к себе.- Идти надо,- донеслось до Бориса,

и он снова стал чистить в ухе, пальцем выковыривая землю.

- Что-то... Тут что-то...

- Хорошо, цел остался. Кто ж так гранаты бросает!

Спина Мохнакова, погоны его были обляпаны грязным снегом. Ворот

полушубка, наполовину с мясом оторванный, хлопался на ветру. Все качалось

перед Борисом, и этот хлопающий воротник старшины, будто доской, бил по

голове, не больно, но оглушительно. Борис на ходу черпал рукой снег, ел его,

тоже гарью и порохом засоренный. Живот не остужало, наоборот, больше жгло.

Над открытым люком подбитого танка воронкой завинчивало снег. Танк

остывал. Позвякивало, трескаясь, железо, больно стреляло в уши. Старшина

увидел девушку-санинструктора без шапки, снял свою и небрежно насунул ей на

голову. Девушка даже не взглянула на Мохнакова, лишь на секунду

приостановила работу и погрела руки, сунув их под полушубок к груди.

Карышев и Малышев, бойцы взвода Бориса Костяева, подтаскивали к танку,

в заветрие, раненых.

- Живы! - обрадовался Борис.

- И вы живы! - тоже радостно отозвался Карышев и потянул воздух носищем

так, что тесемка развязанной шапки влетела в ноздрю.

- А пулемет наш разбило,- не то доложил, не то повинился Малышев.

Мохнаков влез на танк, столкнул в люк перевесившегося, еще вялого

офицера в черном мундире, распоротом очередями, и тот загремел, будто в

бочке. На всякий случай старшина дал в нутро танка очередь из автомата,

который успел где-то раздобыть, посветил фонариком и, спрыгнув в снег,

сообщил:

- Офицерья наглушило! Полна утроба! Ишь как ловко: мужика-солдата

вперед, на мясо, господа - под броню...- он наклонился к санинструктору: -

Как с пакетами?

Та отмахнулась от него. Взводный и старшина откопали провод, двинулись

по нему, но скоро из снега вытащили оборвыш и добрались до ячейки связиста

наугад. Связиста раздавило в ячейке гусеницей. Тут же задавлен немецкий

унтер-офицер. В щепки растерт ящичек телефона. Старшина подобрал шапку

связиста, выбил из нее снег о колено и натянул на голову. Шапка оказалась

мала, она старым коршуньим гнездом громоздилась на верхушке головы старшины.

В уцелевшей руке связист зажал алюминиевый штырек. Штырьки такие

употреблялись немцами для закрепления палаток, нашими телефонистами - как

заземлители. Немцам выдавали кривые связистские ножи, заземлители, кусачки и

прочий набор. Наши все это заменяли руками, зубами и мужицкой смекалкой.

Штырьком связист долбил унтера, когда тот прыгнул на него сверху, тут их

обоих и размичкало гусеницей.

Четыре танка остались на позиции взвода, вокруг них валялись

полузанесенные снегом трупы. Торчали из свежих суметов руки, ноги, винтовки,

термосы, противогазные коробки, разбитые пулеметы, и все еще густо чадили

сгоревшие "катюши".

- Связь! - громко и хрипло выкрикнул полуглухой лейтенант и вытер нос

рукавицей, заледенелой на пальце.

Старшина и без него знал, что надо делать. Он скликал тех, кто остался

во взводе, отрядил одного бойца к командиру роты, если не сыщет ротного,

велел бежать к комбату.

Из подбитого танка добыли бензин, плескали его на снег, жгли, бросая в

костер приклады разбитых винтовок и автоматов, трофейное барахло.

Санинструкторша отогрела руки, прибралась. Старшина принес ей меховые

офицерские рукавицы, дал закурить. Перекурив и перемолвившись о чем-то с

девушкой, он полез в танк, пошарил там, освещая его фонариком, и завопил,

как из могилы:

- Е-е-эсть!

Побулькивая алюминиевой флягой, старшина вылез из танка, и все глаза

устремились на него.

- По глотку раненым! - обрезал Мохнаков.- И... немножко доктору,-

подмигнул он санинструкторше, но она никак не ответила на его щедрость и

весь шпанс разделила по раненым, которые лежали на плащ-палатках за танком.

Кричал обгорелый водитель "катюши". Крик его стискивал душу, но бойцы делали

вид, будто ничего не слышат.

Раненный в ногу сержант попросил убрать немца, который оказался под

ним,- студено от мертвого. Выкатили на верх траншеи окоченелого фашиста.

Кричащий его рот был забит снегом. Растолкали на стороны, новытаскивали из

траншеи и другие трупы, соорудили из них бруствер - защиту от ветра и снега,

над ранеными натянули козырек из плащ-палаток, прикрепив углы к дулам

винтовок. В работе немного согрелись. Хлопались железно плащ-палатки под

ветром, стучали зубами раненые; и, то затихая в бессилии, то вознося

отчаянный крик до неизвестно куда девшегося неба, мучался водитель. "Ну что

ты, что ты, браток?" - не зная, чем ему помочь, утешали водителя солдаты.

Одного за другим посылали бойцов в батальон, никто из них не

возвращался. Девушка отозвала Бориса в сторону. Пряча нос в спекшемся от

мороза воротнике телогрейки, она стукала валенком о валенок и смотрела на

потрепанные рукавицы лейтенанта. Помедлив, он снял рукавицы и, наклонившись

к одному из раненых, натянул их на охотно подставленные руки.

- Раненые замерзнут,- сказала девушка и прикрыла распухшими веками

глаза. Лицо ее, губы тоже распухли, багровые щеки ровно бы присыпаны

отрубями - потрескалась кожа от ветра, холода и грязи.

Уже невнятно, будто засыпая с соской во рту, вхлипывал обожженный

водитель.

Борис засунул руки в рукава, виновато потупился.

- Где ваш санинструктор? - не открывая глаз, спросила девушка.

- Убило. Еще вчера.

Водитель смолк. Девушка нехотя расклеила веки. Под ними слоились,

затемняя взгляд, недвижные слезы. Борис догадался, что девушка эта из

дивизиона эрэсовцев, со сгоревших машин. Она, напрягшись, ждала - не

закричит ли водитель, и слезы из глаз ее откатились туда, откуда возникли.

- Я должна идти.- Девушка поежилась и постояла еще секунду-другую,

вслушиваясь. - Нужно идти, - взбадривая себя, прибавила она и стала

карабкаться на бруствер траншеи.

- Бойца!.. Я вам дам бойца.

- Не надо,- донеслось уже издали.- Мало народу. Вдруг что.

Спустя минуту Борис выбрался из траншеи. Срывая с глаз рукавом

настывшее мокро, пытался различить девушку во тьме, но никого и нигде уже не

было видно.

Косыми полосами шел снег. Хлопья сделались белей, липучей. Борис решил,

что метель скоро кончится: густо повалило - ветру не пробиться. Он

возвратился к танку, постоял, опершись на гусеницу спиной.

- Карышев, Малышев, собирайте все в костер! - угрюмо распорядился

лейтенант и тише добавил:- Раздевайте убитых, чтобы накрыть, - показал он

взглядом на раненых,- и рукавицы мне где-нибудь найдите. Старшина! Боевое

охранение как?

- Выставил.

- К артиллеристам бы сходить. Может, у них связь работает?

Старшина нехотя поднялся, затянул туже полушубок и поволокся к

пушчонкам, что так стойко сражались ночью. Вернулся скоро.

- Одна пушка осталась и четыре человека. Тоже раненые. Снарядов нет.-

Мохнаков охлопал снег с воротника полушубка и только сейчас удивленно

заметил, что он оторван.- Прикажете - артиллеристов сюда? - прихватывая

ворот булавкой, спросил он.

Борис кивнул. И те же Малышев и Карышев, которым износу не было,

двинулись за старшиной.

Раненых артиллеристов перетащили в траншею. Они обрадовались огню и

людям, но командир орудия не ушел с боевой позиции, попросил принести ему

снарядов от разбитых пушек.

Так, без связи, на слухе и нюхе, продержались до утра. Как привидения,

как нежити, появлялись из темноты раздерганными группами заблудившиеся

немцы, но, завиден русских, подбитые танки, чадящие машины, укатывались

куда-то, пропадали навечно в сонно укутывающей все вокруг снежной мути.

Утром, уже часов около восьми, перестали ухать сзади гаубицы. Смолкли

орудия слева и справа. И впереди унялась пушчонка, звонко ударив последний

раз. Командир орудия или расстрелял поднесенные ему от других орудий

снаряды, или умер у своей пушки. Внизу, в пойме речки или в оврагах,

догадался Борис, не унимаясь бухали два миномета, с вечера было их там

много; стучали крупнокалиберные пулеметы; далеко куда-то, по неведомым целям

начали бить громогласно и весомо орудия большой мощности. Пехота уважительно

примолкла, да и огневые точки переднего края одна за другой стали смущенно

свертывать стрельбу; рявкнув на всю округу отлаженным залпом, редкостные

орудия (знатоки уверяли, что в дуло их может запросто влезть человек!),

тратящие больше горючего в пути, чем пороху и снарядов в боях, высокомерно

замолчали, но издалека долго еще докатывались толчки земли, звякали

солдатские котелки на поясах от содрогания. Но вот совсем перестало

встряхивать воздух и снег. Дрожь под ногами и в ногах унялась. Снег оседал,

лепился уже без шараханья, валил обрадованно, сплошно, будто висел над

землей, копился, дожидаясь, когда стихнет и уймется внизу огненная стихия.

Тихо стало. Так тихо, что солдаты начали выпрастываться из снега,

сдвигать шапки с уха, оглядываться недоверчиво.

- Все?! - спросил кто-то.

"Все!" - хотел закричать Борис, но долетела далекая дробь пулемета,

чуть слышные раскаты взрывов пробурчали летним громом.

- Вот вам и все! - буркнул взводный.- Быть на месте! Проверить оружие!

- А-а-а-аев!.. А-я-а-аев! Голос приближался.

- Ан-ан... Ая-я-аяев...

- Вроде вас кличут? - навострил тонкое и уловчивое ухо бывший командир

колхозной пожарки, ныне рядовой стрелок Пафнутьев, и заорал, не дожидаясь

разрешения: - О-го-го-о-о-о-о! - грелся Пафнутьев криком.

И только он кончил орать и прыгать, как из снега возник солдат с

карабином, упал возле танка, занесенного снегом уже до борта. Упал на

остывшего водителя, пощупал, отодвинулся, вытер с лица мокро.

- У-уф! Ищу, ищу! Чего ж не откликаетесь-то?

- Ты бы хоть доложился...- заворчал Борис и вытащил руки из карманов.

- А я думал, вы меня знаете! Связной ротного,- отряхивая рукавицы,

удивился посыльный.

- С этого бы и начинал.

- Немцев расхлопали, а вы тут сидите и ничего не знаете! - забивая

неловкость, допущенную им, затараторил солдат.

- Кончай травить! - осадил его старшина Мохнаков.- Докладывай, с чем

пришел, угощай трофейной, коли разжился.

- Значит, вас, товарищ лейтенант, вызывают. Ротным вас, видать,

назначат. Ротного убило у соседей.

- А мы, значит, тут? - сжал синие губы Мохнаков.

- А вы, значит, тут,- не удостоил его взглядом связной и протянул

кисет: - Во! Наш саморуб-мордоворот! Лучше греет...

- Пошел ты со своим саморубом! Меня от него... Ты девку в поле нигде не

встречал?

- Не-е. А чо, сбегла?

- Сбегла, сбегла. Замерзла небось девка.- Мохнаков скользнул по Борису

укоризненным взглядом.- Отпустили одну...

Натягивая узкие мазутные рукавицы, должно быть, с покойного водителя,

плотнее подпоясываясь, Борис сдавленно проговорил:

- Как доберусь до батальона, первым делом пришлю за ранеными.- И,

стыдясь скрытой радости оттого, что он уходит отсюда, Борис громче добавил,

приподняв плащ-палатку, которой были накрыты раненые: - Держитесь, братцы!

Скоро вас увезут.

- Ради бога, похлопочи, товарищ лейтенант. Холодно, мочи нет.

Борис и Шкалик брели по снегу без пути и дороги, полагаясь на нюх

связного. Нюх у него оказался никудышным. Они сбились с пути, и, когда

пришли в расположение роты, там уже никого не было, кроме сердитого связиста

с расцарапанным носом. Он сидел, укрывшись плащ-палаткой, точно бедуин в

пустыне, и громко крыл боевыми словами войну, Гитлера, но пуще всех своего

напарника, который уснул на промежуточной точке,- телефонист посадил

батарейки в аппарате, пытаясь разбудить его зуммером.

- Во! Еще лунатики объявились! - с торжеством и злостью заорал связист,

не отнимая пальца от осой ноющего зуммера.- Лейтенант Костяев, что ль? - и,

получив утвердительный ответ, нажал клапан трубки:- Я сматываюсь! Доложи

ротному. Код? Пошел ты со своим кодом. Я околел до смерти...- продолжая

лаяться, связист отключал аппарат и все повторял: - Ну, я ему дам! Ну, я ему

дам! - вынул из-под зада котелок, на котором он сидел, охнул, поковылял по

снегу отсиженными ногами.- За мной! - махнул он. Резво треща катушкой,

связист сматывал провод, озверело пер вперед, на промежуточную, чтобы

насладиться местью; если напарник не замерз, пнуть его как следует.

Командир роты разместился за речкой, на окраине хутора, в бане. Баня

сложена по-черному, с каменкой,- совсем уж редкость на Украине. Родом из

семиреченских казаков, однокашник Бориса по полковой школе, комроты Филькин,

фамилия которого была притчей во языцех и не соответствовала его боевому

характеру, приветливо, даже чересчур приветливо встретил взводного.

- Здесь русский дух! - весело гаркнул он.- Здесь баней пахнет!

Помоемся, Боря, попаримся!..- был он сильно возбужден боевыми успехами,

может, хватил уже маленько горячительного, любил он это дело.

- Во, война, Боря! Не война, а хреновина одна. Немцев сдалось - тучи.

Прямо тучи. А у нас? - прищелкнул он пальцем.- Вторая рота почти без потерь:

человек пятнадцать, да и те блудят небось либо дрыхнут у хохлуш, окаянные.

Ротного нет, а за славянами глаз да глаз нужен...

- А нас попарили! Половина взвода смята. Раненых надо вывозить.

- Да-а? А я думал, вас миновало. В стороне были... Но отбился же,-

хлопнул Филькин по плечу Бориса и приложился к глиняному жбану с горлышком.

У него перебило дух. Он покрутил восторженно головой.- Во напиток! Стенолаз!

Тебе не дам, хоть ты и замерз. Раненых выносить будем, обоз не знаю где, а

ты, Боря, на время пойдешь вместо... Знаю, знаю, что обожаешь свой взвод.

Скромный, знаю. Но надо. Вот гляди сюда! - Филькин раскрыл планшетку и начал

тыкать в карту пальцем. С отмороженного брюшка пальца сходила кожа, и кончик

его был красненький и круглый, что редиска.- Значит, так: хутор нашими

занят, но за хутором, в оврагах и на поле, между хуторами и селом,- большое

скопление противника. Предстоит добивать. Без техники немец, почти без

боеприпасов, полудохлый, а черт его знает! Отчаялись. Значит, пусть Мохнаков

снимает взвод, а сам крой выбирать место для воинства. Я подтяну туда все,

что осталось от моей роты. Действуй! Береги солдат, Боря! До Берлина еще

далеко!..

- Раненых убери! Врача пошли. Самогонку отдай,- показал Борис на жбан с

горлышком.

- Ладно, ладно,- отмахнулся комроты.- Возьму раненых, возьму,- и начал

звонить куда-то по телефону. Борис решительно забрал посудину с самогонкой

и, неловко прижимая ее к груди, вышел из бани.

Отыскав Шкалика, он передал ему посудину и приказал быстро идти за

взводом.

- Возле раненых оставьте кого-нибудь, костер жгите,- наказывал он,- да

не заблудись.

Шкалик засунул в мешок посудину, надел винтовку за спину, взмахнул

рукавицей у виска и нехотя побрел через огороды.

Занималось утро, но, может, сделалось светлее оттого, что утихла

метель. Хутор занесен снегом по самые трубы. Возле домов стояли с открытыми

люками немецкие танки, бронетранспортеры. Иные дымились еще. Болотной

лягушкой расшеперилась на дороге легковая машина, из нее расплывалось

багрово-грязное пятно. Снег был черен от копоти. Всюду воронки, комья земли,

раскиданные взрывами. Даже на крыши набросана земля. Плетни везде свалены;

немногие хаты и сараи сворочены танками, побиты снарядами. Воронье черными

лохмами возникало и кружилось над оврагами, молчаливое, сосредоточенное.

Воинская команда в заношенном обмундировании, напевая, будто на сплаве,

сталкивала машины с дороги, расчищая путь технике. Горел костерок возле

хаты, возле него грелись пожилые солдаты из тыловой трофейной команды. И

пленные тут же у огня сидели, несмело тянули руки к теплу. На дороге,

ведущей к хутору, темной ломаной лентой стояли танки, машины, возле них

прыгали, толкались экипажи. Хвост колонны терялся в еще не осевшей снежной

мути.

Взвод прибыл в хутор быстро. Солдаты потянулись к огонькам, к хатам.

Отвечая на немой вопрос Бориса, старшина живо доложил:

- Девка-то, санинструкторша-то, трофейной повозки где-то надыбала,

раненых всех увезла. Эрэсовцы - не пехота - народ союзный.

- Ладно. Хорошо. Ели?

- Чо? Снег?

- Ладно. Хорошо. Скоро тылы подтянутся.

Согревшиеся в быстром марше солдаты уже смекали насчет еды. Варили

картошку в касках, хрумкали трофейные галеты, иные и разговелись маленько.

Заглядывали в баню, принюхивались. Но пришел Филькин и прогнал всех, Борису

дал нагоняй ни за что ни про что. Впрочем, тут же выяснилось, отчего он

вдруг озверел.

- За баней был? - спросил он.

- Нет.

- Сходи.

За давно не топленной, но все же угарно пахнущей баней, при виде

которой сразу зачесалось тело, возле картофельной ямы, покрытой шалашиком из

будылья, лежали убитые старик и старуха. Они спешили из дому к яме, где, по

всем видам, спасались уже не раз сперва от немецких, затем от советских

обстрелов и просиживали подолгу, потому что старуха прихватила с собой

мочальную сумку с едой и клубком толсто напряденной пестрой шерсти. Залп

вчерашней артподготовки прижал их за баней - тут их и убило.

Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышку

старику. И мертвых, било их осколками, посекло одежонку, выдрало серую вату

из латаных телогреек, в которые оба они были одеты. Артподготовка длилась

часа полтора, и Борис, еще издали глядя на густое кипение взрывов, подумал:

"Не дай бог попасть под этакое столпотворение..."

Из мочальной сумки выкатился клубок, вытащив резинку начатого носка со

спицами из ржавой проволоки. Носки из пестрой шерсти на старухе, и эти она

начала, должно быть, для старика. Обута старуха в калоши, подвязанные

веревочками, старик - в неровно обрезанные опорки от немецких сапог. Борис

подумал: старик обрезал их потому, что взъемы у немецких сапог низки и

сапоги не налезали на его большие ноги. Но потом догадался: старик, срезая

лоскутья с голенищ, чинил низы сапог и постепенно добрался до взъема.

- Не могу... Не могу видеть убитых стариков и детей,- тихо уронил

подошедший Филькин.- Солдату вроде бы как положено, а перед детьми и

стариками...

Угрюмо смотрели военные на старика и старуху, наверное, живших

по-всякому: и в ругани, и в житейских дрязгах, но обнявшихся преданно в

смертный час.

Бойцы от хуторян узнали, что старики эти приехали сюда с Поволжья в

голодный год. Они пасли колхозный табун. Пастух и пастушка.

- В сумке лепехи из мерзлых картошек,- объявил связной комроты, отнявши

сумку из мертвых рук старухи, и начал наматывать нитки на клубок. Смотал,

остановился, не зная, куда девать сумку.

Филькин длинно вздохнул, поискал глазами лопату и стал копать могилу.

Борис тоже взял лопату. Но подошли бойцы, больше всего не любящие копать

землю, возненавидевшие за войну эту работу, отобрали лопаты у командиров.

Щель вырыли быстро. Попробовали разнять руки пастуха и пастушки, да не

могли и решили - так тому и быть. Положили их головами на восход, закрыли

горестные, потухшие лица: старухино - ее же полушалком, с реденькими

висюльками кисточек, старика - ссохшейся, как слива, кожаной шапчонкой.

Связной бросил сумку с едой в щель, и принялся кидать лопатой землю.

Зарыли безвестных стариков, прихлопали лопатами бугорок, кто-то из

солдат сказал, что могила весной просядет - земля-то мерзла со снегом, и

тогда селяне, может быть, перехоронят старика со старухой. Пожилой

долговязый боец Ланцов прочел над могилой складную, тихую молитву: "Боже

правый духов, и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивший, и

живот миру твоему дарованный, сам, Господи, упокой душу раба твоего... рабов

твоих",- поправился Ланцов.

Солдаты притихли, все кругом притихло, отчего-то побледнел, подобрался

старшина Мохнаков. Случайно и огород забредший славянин с длинной винтовкой

на спине начал было любопытствовать: "А чо тут?" - но старшина так на него

зашипел и такой черный кулак поднес ему, что тот сразу смолк и скоро

упятился за ограду.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10




Похожие:

Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconБоярин и пастух

Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconВеселый пастух

Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconСказка для почти взрослых Действующие лица я н. Ева. Э г о н. Привратница. Гид
«Достроен замок?» Собрался было пастух ответить, что достроен, как слышит — филин ухнул: «Рухнет! Рухнет!» А следом петух: «Крикнешь...
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconДокументы
1. /Царь-пастух.doc
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconИденеев виктор Васильевич
Виденеев виктор Васильевич, капитан Мурманского тралового флота. В начале 1960-х годов возглавлял экипаж траулера «Минусинск», ежегодно...
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconВасильев виктор Иванович
Васильев виктор Иванович, капитан на судах Мурманрыбпрома. В начале 1970-х годов руководил экипажем бмрт «Самшит»
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconНекрасов виктор Николаевич
Некрасов виктор Николаевич, старший морской инспектор Мурманского тралового флота. Умер 05. 12. 1999 года на 51-м году жизни
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconКуланов виктор Степанович
Куланов виктор Степанович, капитан на судах Мурмансельди. В 1959 году руководимый им экипаж срт-16 досрочно выполнил план первого...
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconУнукайнен виктор Андреевич
Унукайнен виктор Андреевич, капитан-директор производственного рефрижератора «Советск» Севрыбхолодфлота в 1984 году
Виктор Астафьев. Пастух и пастушка iconЛебедев виктор Дмитриевич
Лебедев виктор Дмитриевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-е годы возглавлял экипажи траулеров «Сосновец», «Ржев»,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов