Иван Алексеевич Бунин. Суходол icon

Иван Алексеевич Бунин. Суходол



НазваниеИван Алексеевич Бунин. Суходол
страница1/6
Дата конвертации11.09.2012
Размер0.68 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6

Иван Алексеевич Бунин. Суходол


I


В Наталье всегда поражала нас ее привязанность к Суходолу.

Молочная сестра нашего отца, выросшая с ним в одном доме, целых восемь

лет прожила она у нас в Луневе, прожила как родная, а не как бывшая раба,

простая дворовая. И целых восемь лет отдыхала, по ее же собственным словам,

от Суходола, от того, что заставил он ее выстрадать. Но недаром говорится,

что, как волка ни корми, он все в лес смотрит: выходив, вырастив нас, снова

воротилась она в Суходол.

Помню отрывки наших детских разговоров с нею:

-- Ты ведь сирота, Наталья?

-- Сирота-с. Вся в господ своих. Бабушка-то ваша Анна Григорьевна куда

как рано ручки белые сложила! Не хуже моего батюшки с матушкой.

-- А они отчего рано померли?

-- Смерть пришла, вот и померли-с.

-- Нет, отчего рано?

-- Так бог дал. Батюшку господа в солдаты отдали за провинности,

матушка веку не дожила из-за индюшат господских. Я-то, конечно, не помню-с,

где мне, а на дворне сказывали: была она птишницей, индюшат под ее

начальством было несть числа, захватил их град на выгоне и запорол всех до

единого... Кинулась бечь она, добежала, глянула --да и дух вон от ужасти!

-- А отчего ты замуж не пошла?

-- Да жених не вырос еще.

-- Нет, без шуток?

-- Да говорят, будто госпожа, ваша тетенька, заказывала. За то-то и

меня, грешную, барышней ославили.

-- Ну-у, какая же ты барышня!

-- В аккурат-с барышня! -- отвечала Наталья с тонкой усмешечкой,

морщившей ее губы, и обтирала их темной старушечьей рукой. -- Я ведь

молочная Аркадь Петровичу, тетенька вторая ваша...

Подрастая, все внимательнее прислушивались мы к тому, что говорилось в

нашем доме о Суходоле: все понятнее становилось непонятное прежде, все резче

выступали странные особенности суходольской жизни.
Мы ли не чувствовали, что

Наталья, полвека своего прожившая с нашим отцом почти одинаковой жизнью,--

истинно родная нам, столбовым господам Хрущевым! И вот оказывается, что

господа эти загнали отца ее в солдаты, а мать в такой трепет, что у нее

сердце разорвалось при виде погибших индюшат!

-- Да и правда, -- говорила Наталья, -- когда было не пасть замертво от

такой оказии? Господа за Можай ее загнали бы!

А потом узнали мы о Суходоле нечто еще более странное: узнали, что

проще, добрей суходольских господ "во всей вселенной не было", но узнали и

то, что не было и "горячее" их; узнали, что темен и сумрачен был старый

суходольский дом, что сумасшедший дед наш Петр Кириллыч был убит в этом доме

незаконным сыном своим, Герваськой, другом отца нашего и двоюродным братом

Натальи; узнали, что давно сошла с ума -- от несчастной любви -- и тетя

Тоня, жившая в одной из старых дворовых изб возле оскудевшей суходольской

усадьбы и восторженно игравшая на гудящем и звенящем от старости фортепиано

экосезы; узнали, что сходила с ума и Наталья, что еще девчонкой на всю жизнь

полюбила она покойного дядю Петра Петровича, а он сослал ее в ссылку, на

хутор Сошки... Наши страстные мечты о Суходоле были понятны. Для нас Суходол

был только поэтическим памятником былого. А для Натальи? Ведь это она, как

бы отвечая на какую-то свою думу, с великой горечью сказала однажды:

-- Что ж! В Суходоле с татарками за стол садились! Вспомнить даже

страшно.

-- То есть с арапниками? -- спросили мы.

-- Да это все едино-с,-- сказала она.

-- А зачем?

-- А на случай ссоры-с.

-- В Суходоле все ссорились?

-- Борони бог! Дня не проходило без войны! Горячие все были -- чистый

порох.

Мы-то млели при ее словах и восторженно переглядывались: долго

представлялся нам потом огромный сад, огромная усадьба, дом с дубовыми

бревенчатыми стенами под тяжелой и черной от времени соломенной крышей -- и

обед в зале этого дома: все сидят за столом, все едят, бросая кости на пол,

охотничьим собакам, косятся друг на друга -- и у каждого арапник на коленях:

мы мечтали о том золотом времени, когда мы вырастем и тоже будем обедать с

арапниками на коленях. Но ведь хорошо понимали мы, что не Наталье доставляли

радость эти арапники. И все же ушла она из Лунева в Суходол, ^источнику

своих темных воспоминаний. Ни своего угла, ни близких родных не было у ней

там; и служила она теперь в Суходоле уже не прежней госпоже своей, не тете

Тоне, а вдове покойного Петра Петровича, Клавдии Марковне. Да вот без

усадьбы-то этой и не могла жить Наталья.

-- Что делать-с: привычка,-- скромно говорила она.-- Уж куда иголка,

туда, видно, и нитка. Где родился, там годился...

И не одна она страдала привязанностью к Суходолу. Боже, какими

страстными любителями воспоминаний, какими горячими приверженцами Суходола

были и все прочие суходольцы!

В нищете, в избе обитала тетя Тоня. И счастья, и разума, и облика

человеческого лишил ее Суходол. Но она даже мысли не допускала никогда,

несмотря на все уговоры нашего отца, покинуть родное гнездо, поселиться в

Луневе:

-- Да лучше камень в горе бить!

Отец был беззаботный человек; для него, казалось, не существовало

никаких привязанностей. Но глубокая грусть слышалась в его рассказах о

Суходоле. Уже давным-давно выселился он из Суходола в Лунево, полевое

поместье бабки нашей Ольги Кирилловны. Но жаловался чуть не до самой кончины

своей:

-- Один, один Хрущев остался теперь в свете. Да и тот не в Суходоле!

Правда, нередко случалось и то, что, вслед за такими словами,

задумывался он, глядя в окна, в поле, и вдруг насмешливо улыбался, снимая со

стены гитару.

-- А и Суходол хорош, пропади он пропадом! -- прибавлял он с тою же

искренностью, с какой говорил и за минуту перед тем.

Но душа-то и в нем была суходольская, -- душа, над которой так безмерно

велика власть воспоминаний, власть степи, косного ее быта, той древней

семейственности, что воедино сливала и деревню, и дворню, и дом в Суходоле.

Правда, столбовые мы, Хрущевы, в шестую книгу вписанные, и много было среди

наших легендарных предков знатных людей вековой литовской крови да татарских

князьков. Но ведь кровь Хрущевых мешалась с кровью дворни и деревни спокон

веку. Кто дал жизнь Петру Кириллычу? Разно говорят о том предания. Кто был

родителем Герваськи, убийцы его? С ранних лет мы слышали, что Петр Кириллыч.

Откуда истекало столь резкое несходство в характерах отца и дяди? Об этом

тоже разно говорят. Молочной же сестрой отца была Наталья, с Герваськой он

крестами менялся... Давно, давно пора Хрущевым посчитаться родней с своей

дворней и деревней!

В тяготенье к Суходолу, в обольщении его стариною долго жили и мы с

сестрой. Дворня, деревня и дом в Суходоле составляли одну семью. Правили

этой семьей еще наши пращуры. А ведь и в потомстве это долго чувствуется.

Жизнь семьи, рода, клана глубока, узловата, таинственна, зачастую страшна.

Но темной глубиной своей да вот еще преданиями, прошлым и сильна-то она.

Письменными и прочими памятниками Суходол не богаче любого улуса в

башкирской степи. Их на Руси заменяет предание. А предание да песня --

отрава для славянской души! Бывшие наши дворовые, страстные лентяи,

мечтатели, -- где они могли отвести душу, как не в нашем доме? Единственным

представителем суходольских господ оставался наш отец. И первый язык, на

котором мы заговорили, был суходольский. Первые повествования, первые песни,

тронувшие нас, -- тоже суходольские, Натальины, отцовы. Да и мог ли

кто-нибудь петь так, как отец, ученик


вать-то было! У них даже и преданий не существовало. Их могилы

безыменны. А жизни так похожи друг на друга, так скудны и бесследны! Ибо

плодами трудов и забот их был лишь хлеб, самый настоящий хлеб, что

съедается. Копали они пруды в каменистом ложе давно иссякнувшей речки

Каменки. Но пруды ведь ненадежны -- высыхают. Строили они жилища. Но жилища

их недолговечны: при малейшей искре дотла сгорают они... Так что же тянуло

нас всех даже к голому выгону, к избам и оврагам, к разоренной усадьбе

Суходола?


II


В усадьбу, породившую душу Натальи, владевшую всей ее жизнью, в

усадьбу, о которой так много слышали мы, довелось нам попасть уже в позднем

отрочестве.

Помню так, точно вчера это было. Разразился ливень с оглушительными

громовыми ударами и ослепительно быстрыми, огненными змеями молний, когда мы

под вечер подъезжали к Суходолу. Черно-лиловая туча тяжко свалилась к

северо-западу, величаво заступила полнеба напротив. Плоско, четко и

мертвенно-бледно зеленела равнина хлебов под ее огромным фоном, ярка и

необыкновенно свежа была мелкая мокрая трава на большой дороге. Мокрые,

точно сразу похудевшие лошади, шлепали, блестя подковами, по синей грязи,

тарантас влажно шуршал... И вдруг, у самого поворота в Суходол, увидали мы в

высоких мокрых ржах высокую и престранную фигуру в халате и шлыке, фигуру не

то старика, не то старухи, бьющую хворостиной пегую комолую корову. При

нашем приближении хворостина заработала сильнее, и корова неуклюже, крутя

хвостом, выбежала на дорогу. А старуха, что-то крича, направилась к

тарантасу и, подойдя, потянулась к нам бледным лицом. Со страхом глядя в

черные безумные глаза, чувствуя прикосновение острого холодного носа и

крепкий запах избы, поцеловались мы с подошедшей. Не сама ли это Баба-Яга?

Но высокий шлык из какой-то грязной тряпки торчал на голове Бабы-Яги, на

голое тело ее был надет рваный и по пояс мокрый халат, не закрывавший тощих

грудей. И кричала она так, точно мы были глухие, точно с целью затеять

яростную брань. И по крику мы поняли: это тетя Тоня.

Закричала, но весело, институтски-восторженно и Клавдия Марковна,

толстая, маленькая, с седенькой бородкой, с необыкновенно живыми глазками,

сидевшая у открытого окна в доме с двумя большими крьшьцами, вязавшая

нитяный носок и, подняв очки на лоб, глядевшая на выгон, слившийся с двором.

Низко, с тихой улыбкой поклонилась стоявшая на правом крыльце Наталья --

дробненькая, загорелая, в лаптях, в шерстяной красной юбке и в серой рубахе

с широким вырезом вокруг темной, сморщенной шеи. Взглянув на эту шею, на

худые ключицы, на устало-грустные глаза, помню, подумал я: это она росла с

нашим отцом -- давным-давно, но вот именно здесь, где от дедовского дубового

дома, много раз горевшего, остался вот этот, невзрачный, от сада --

кустарники да несколько старых берез и тополей, от служб и людских -- изба,

амбар, глиняный сарай да ледник, заросший полынью и подсвекольником...

Запахло самоваром, посыпались расспросы; стали появляться из столетней горки

хрустальные вазочки для варенья, золотые ложечки, истончившиеся до кленового

листа, сахарные сушки, сбереженные на случай гостей. И, пока разгорался

разговор, усиленно дружелюбный после долгой ссоры, пошли мы бродить по

темнеющим горницам, ища балкона, выхода в сад.

Все было черно от времени, просто, грубо в этих пустых, низких

горницах, сохранивших то же расположение, что и при дедушке, срубленных из

остатков тех самых, в которых обитал он. В углу лакейской чернел большой

образ святого Меркурия Смоленского, того, чьи железные сандалии и шлем

хранятся на солее в древнем соборе Смоленска. Мы слышали: был Меркурий муж

знатный, призванный к спасению от татар Смоленского края гласом иконы Божьей

Матери Одигитрии Путеводительницы. Разбив татар, святой уснул и был

обезглавлен врагами. Тогда, взяв свою главу в руки, пришел он к городским

воротам, дабы поведать бывшее... И жутко было глядеть на суздальское

изображение безглавого человека, держащего в одной руке мертвенно-синеватую

голову в шлеме, а в другой икону Путеводительницы, -- на этот, как говорили,

заветный образ дедушки, переживший несколько страшных пожаров, расколовшийся

в огне, толсто окованный серебром и хранивший на оборотной стороне своей

родословную Хрущевых, писанную под титлами. Точно в лад с ним, тяжелые

железные задвижки и вверху и внизу висели на тяжелых половинках дверей.

Доски пола в зале были непомерно широки, темны и скользки, окна малы, с

подъемными рамами. По залу, уменьшенному двойнику того самого, где Хрущевы

садились за стол с татарками, мы прошли в гостиную. Тут, против дверей на

балкон, стояло когда-то фортепиано, на котором играла тетя Тоня, влюбленная

в офицера Войткевича, товарища Петра Петровича. А дальше зияли раскрытые

двери в диванную, в угольную, -- туда, где были когда-то дедушкины покои...

Вечер же был сумрачный. В тучах, за окраинами вырубленного сада, за

полуголой ригой и серебристыми тополями, вспыхивали зарницы, раскрывавшие на

мгновение облачные розово-золотистые горы. Ливень, верно, не захватил

Трошина леса, что темнел далеко за садом, на косогорах за оврагами. Оттуда

доходил сухой, теплый запах дуба, мешавшийся с запахом зелени, с влажным

мягким ветром, пробегавшим по верхушкам берез, уцелевших от аллеи, по

высокой крапиве, бурьянам и кустарникам вокруг балкона. И глубокая тишина

вечера, степи, глухой Руси царила надо всем...

-- Чай кушать пожалуйте-с,-- окликнул нас негромкий голос.

Это была она, участница и свидетельница всей этой жизни, главная

сказительница ее, Наталья. А за ней, внимательно глядя сумасшедшими глазами,

немного согнувшись, церемонно скользя по темному гладкому полу, подвигалась

госпожа ее. Шлыка она не сняла, но вместо халата на ней было теперь

старомодное барежевое платье, на плечи накинута блекло-золотистая шелковая

шаль.

-- Ou etes-vous, mes enfants? -- жантильно улыбаясь, кричала она, и

голос ее, четкий и резкий, как голос попугая, странно раздавался в пустых

черных горницах...


III


Как в Наталье, в ее крестьянской простоте, во всей ее прекрасной и

жалкой душе, порожденной Суходолом, было очарование и в суходольской

разоренной усадьбе.

Пахло жасмином в старой гостиной с покосившимися полами. Сгнивший,

серо-голубой от времени балкон, с которого, за отсутствием ступенек, надо

было спрыгивать, тонул в крапиве, бузине, бересклете. В жаркие дни, когда

его пекло солнце, когда были отворены осевшие стеклянные двери и веселый

отблеск стекла передавался в тусклое овальное зеркало, висевшее на стене

против двери, все вспоминалось нам фортепиано тети Тони, когда-то стоявшее

под этим зеркалом. Когда-то играла она на нем, глядя на пожелтевшие ноты с

заглавиями в завитушках, а он стоял сзади, крепко подпирая талию левой

рукой, крепко сжимая челюсти и хмурясь. Чудесные бабочки -- и в ситцевых

пестреньких платьицах, и в японских нарядах, и в черно-лиловых бархатных

шалях -- залетали в гостиную. И перед отъездом он с сердцем хлопнул однажды

ладонью по одной из них, трепетно замиравшей на крышке фортепиано. Осталась

только серебристая пыль. Но, когда девки, по глупости, через несколько дней

стерли ее, с тетей Тоней сделалась истерика. Мы выходили из гостиной на

балкон, садились на теплые доски -- и думали, думали. Ветер, пробегая по

саду, доносил до нас шелковистый шелест берез с атласно-белыми, испещренными

чернью стволами и широко раскинутыми зелеными ветвями, ветер, шумя и

шелестя, бежал с полей -- и зелено-золотая иволга вскрикивала резко и

радостно, колом проносясь над белыми цветами за болтливыми галками,

обитавшими с многочисленным родством в развалившихся трубах и в темных

чердаках, где пахнет старыми кирпичами и через слуховые окна полосами падает

на бугры серо-фиолетовой золы золотой свет; ветер замирал, сонно ползали

пчелы по цветам у балкона, совершая свою неспешную работу, -- и в тишине

слышался только ровный, струящийся, как непрерывный мелкий дождик, лепет

серебристой листвы тополей... Мы бродили по саду, забирались в глушь окраин.

Там, на этих окраинах, слившихся с хлебами, в прадедовской бане с

провалившимся потолком, в той самой бане, где Наталья хранила украденное у

Петра Петровича зеркальце, жили белые трусы. Как они мягко выпрыгивали на

порог, как странно, шевеля усами и раздвоенными губами, косили они далеко

расставленные, выпученные глаза на высокие татарки, кусты белены и заросли

крапивы, глушившей терн и вишенник! А в полураскрытой риге жил филин. Он

сидел на перемете, выбрав место посумрачнее, торчком подняв уши, выкатив

желтые слепые зрачки -- и вид у него был дикий, чертовский. Опускалось

солнце далеко за садом, в море хлебов, наступал вечер, мирный и ясный,

куковала кукушка в Трошином лесу, жалобно звенели где-то над лугами жалейки

старика-пастуха Степы... Филин сидел и ждал ночи. Ночью все спало -- и поля,

и деревня, и усадьба. А филин только и делал, что ухал и плакал. Он неслышно

носился вкруг риги, по саду, прилетал к избе тети Тони, легко опускался на

крышу -- и болезненно вскрикивал... Тетя просыпалась на лавке у печки.

-- Исусе сладчайший, помилуй мя, -- шептала она, вздыхая.

Мухи сонно и недовольно гудели по потолку жаркой, темной избы. Каждую

ночь что-нибудь будило их. То корова чесалась боком о стену избы; то крыса

пробегала по отрывисто звенящим клавишам фортепиано и, сорвавшись, с треском

падала в черепки, заботливо складываемые тетей в угол; то старый черный кот

с зелеными глазами поздно возвращался откуда-то домой и лениво просился в

избу; или же прилетал вот этот филин, криками своими пророчивший беду. И

тетя, пересиливая дремоту, отмахиваясь от мух, в темноте лезших в глаза,

вставала, шарила по лавкам, хлопала дверью -- и, выйдя на порог, наугад

запускала вверх, в звездное небо, скалку. Филин, с шорохом, задевая крыльями

солому, срывался с крыши -- и низко падал куда-то в темноту. Он почти

касался земли, плавно доносился до риги и, взмыв, садился на ее хребет. И в

усадьбу опять доносился его плач. Он сидел, как будто что-то вспоминая, -- и

вдруг испускал вопль изумления; смолкал -- и внезапно принимался истерически

ухать, хохотать и взвизгивать; опять смолкал -- и разражался стонами,

всхлипываниями, рыданиями... А ночи, темные, теплые, с лиловыми тучками,

были спокойны, спокойны. Сонно бежал и струился лепет сонных тополей.

Зарница осторожно мелькала над темным Трошиным лесом -- и тепло, сухо пахло

дубом. Возле леса, над равнинами овсов, на прогалине неба среди туч, горел

серебряным треугольником, могильным голубцом Скорпион...

Поздно возвращались мы в усадьбу. Надышавшись росой, свежестью степи,

полевых цветов и трав, осторожно поднимались мы на крыльцо, входили в темную

прихожую. И часто заставали Наталью на молитве перед образом Меркурия.

Босая, маленькая, поджав руки, стояла она перед ним, шептала что-то,

крестилась, низко кланялась ему, невидному в темноте, -- и все это так

просто, точно беседовала она с кем-то близким, тоже простым, добрым,

милостивым.

-- Наталья? -- тихо окликали мы.

-- Я-с? -- тихо и просто отзывалась она, прерывая молитву.

-- Что же ты не спишь до сих пор?

-- Да авось еще в могиле-с наспимся...

Мы садились на коник, раскрывали окно; она стояла, поджав руки.

Таинственно мелькали зарницы, озаряя темные горницы; перепел бил где-то

далеко в росистой степи. Предостерегающе-тревожно крякала проснувшаяся на

пруде утка...

-- Гуляли-с?

-- Гуляли.

-- Что ж, дело молодое... Мы, бывалыча, так-то все ночи напролет

прогуливали... Одна заря выгонит, другая загонит...

-- Хорошо жилось прежде?

-- Хорошо-с...

И наступало долгое молчание.

-- Чего это, нянечка, филин кричит? -- говорила сестра.

-- Не судом кричит-с, пропасти на него нету. Хоть бы из ружья

постращать. А то прямо жуть, все думается: либо к беде какой? И все барышню

пугает. А она ведь до смерти пуглива!

-- А как захворала она?

-- Да известно-с: все слезы, слезы, тоска... Потом молиться зачали...
  1   2   3   4   5   6




Похожие:

Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconСписок книг для чтения летом иван Алексеевич Бунин
Бунин Рассказы: «Антоновские яблоки», «Господин из Сан-Франциско», «Сны Чанга», «Легкое дыхание», новеллы из сборника «Темные аллеи»...
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconИван Алексеевич Бунин
Глушь стала ниже и светлее, в кустах свалялася трава, и, под дождём осенним тлея
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconДжон Драйвер Джеффри Хэддоу
Иван Алексеевич Бунин 31 год. Популярный писатель аристократического происхождения. Проводит лето в Ялте
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconИван Алексеевич Бунин. Антоновские яблоки
Вспоминается мне ранняя погожая осень. Август был с теплыми дождиками, как будто нарочно выпадавшими для сева, с
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconЛекция №28. Уход и конец Льва Толстого
Об уходе и конце Льва Толстого говорилось и писалось много, но всё без толку. Особенно много и без толку написан Иван Алексеевич...
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconВиноградов иван Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1959 году возглавлял экипаж траулера «Мичуринск»
Виноградов иван Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1959 году возглавлял экипаж траулера «Мичуринск», добивался...
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconЭмигрантская литература 1927-1939 годов
Комплекс жены Лота – обернувшись назад застывают. Иван Бунин: о старом и по старому. Воспоминание или забвение? – Марина Цветаева...
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconМаршруты ботанических экскурсий по москве и московской области © Савинов Иван Алексеевич, 2007
Как добираться. С савеловского вокзала электричкой до ст. «Талдом». Далее любым рейсовым автобусом
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconМаршруты ботанических экскурсий по москве и московской области © Савинов Иван Алексеевич, 2007
Как добираться. С савеловского вокзала электричкой до ст. «Талдом». Далее любым рейсовым автобусом
Иван Алексеевич Бунин. Суходол iconСписок литературы для 11 класса И. А. Бунин «Чистый понедельник»
И. А. Бунин «Чистый понедельник», «Лёгкое дыхание», «Деревня», Антоновские яблоки», «Господин из Сан-Франциско», «Окаянные дни»
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов