Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина icon

Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина



НазваниеРябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина
страница1/2
Дата конвертации12.09.2012
Размер0.65 Mb.
ТипДокументы
  1   2




РЯБУШИНСКИЙ В.П. РУССКИЙ ХОЗЯИН


СУДЬБЫ РУССКОГО ХОЗЯИНА

Всех людей по тому, как они относятся к собственности, можно разделить на пять групп: четыре активных и одну пассивную.

Первая группа - хозяева в душе, работящие, бережливые, деловитые. Они - организаторы труда, созидатели ценностей накопители мировых богатств.

Вторая группа - святые, бескорыстные, неприхотливые, невзыскательные. Для них житейские блага не имеют никакого значения.

Третья группа - завистники, люди озлобленные и бесплодные, тип, дальнейшего пояснения не требующий.

Четвертая группа - бесхозяйственные люди, безалаберные, лишенные делового чутья и понимания, бездарные, расточительные, бестолковые, ленивые. Сюда же нужно отнести фантазеров, далеких от жизни теоретиков и наивных мечтателей. Назовем эту группу условно - неудачниками.

Означенные четыре основных типа в чистом виде редко встречаются, и обыкновенно в жизни приходится иметь дело с людьми сложной психики, являющейся смешением этих типов в разных сочетаниях и в разных пропор циях. Возьмем для примера социалистическое настроение. Оно получается из соединения зависти и бесхозяйственности; преобладание первой дает социал-демократов, преобладание второй - социалистов-революционеров.

Очень редко, но очень ценно слияние святого и хозяина в одном лице. Образцом такого сочетания являются первые игумены старых северно-русских монастырей.

Пятая группа - это пассивное большинство, не имеющее ни определенных мнений, ни определенных убеждений, совершенно неустойчивое в своих настроениях. Эта бесформенная масса способна примкнуть к любой из вышеупомянутых активных групп - сегодня к одной, завтра к другой.

В Америке сейчас господствует идея «хозяина»; в России - идея «завистника и неудачника». Отчасти это вызвано тем, что русский бесхозяйственный человек чрезвычайно самодоволен и самовлюблен, поэтому часто напорист в жизни и энергичен в споре. Талант у нас в России скромнее, чем бездарность. У европейцев - скорее наоборот. Западный завистник менее самоуверен, агрессивен и нахрапист, чем русский. Кто, например, не знает у нас одну из его разновидностей - «обличителя», вечного искателя чужих ошибок и проступков, вздорного, мелочного, придирчивого, пристрастного и всегда бестолкового. За границей этот тип менее известен. Зато у нас, как бы в противовес ему, еще сохранилось понимание хозяйственной святости и память о ней. Все это, как и представление о хозяйственном грехе, почти пропало на Западе.

Значение таких воспоминаний очень важно: мы увидим это из дальнейшего, а пока перейдем к сравнению русского типа хозяина с современным западным, который стал возникать в Европе после Реформации, сильно изменившей всю психику западных людей.


Известный немецкий социолог Макс Вебер одним из первых обратил внимание на ту связь, которая существует между духом западного капитализма и протестантизмом. Протестанты, а особенно кальвинисты и пуритане, отличались большой строгостью жизни. Светские удовольствия презирались, роскошь изгонялась. Этот мирской аскетизм выражался хозяйственно в бережливости, доходящей до скаредности, в неприхотливости и в трудолюбии. Одновременно наблюдалась необычайная преданность тому делу, которым человек занимался. Религиозная подкладка такой добросовестности заключалась в покорности воле Божией, указывающей каждому тот жизненный путь, по которому он должен и идти. Вера в предопределение у очень многих соединялась с уверенностью в принадлежности к числу избранных и с вынесенным из одностороннего чтения Библии убеждением, что материальное благополучие есть признак праведности и угодности Богу. В результате создалось настроение, которое постепенно превратилось в неудержимое стремление к наживе, в желание непременно разбогатеть. Достижение этой цели облегчалось все увеличивавшимся размахом экономической жизни. И здесь протестантизм сыграл большую роль, устранив главное препятствие на пути развития важнейшего фактора современного хозяйственного строя - кредита.

Дело в том, что средневековая католическая церковь считала большим грехом и запрещала давать деньги в рост. Правило это постоянно нарушалось, но организация кредита все-таки тормозилась. Кальвин и многие другие протестантские богословы стали на другую точку зрения и открыто разрешили брать проценты. Снятие клейма неблаговидности с банковской деятельности привело к значительному ее расширению, и вопрос о кредите стал на твердую и законную почву в протестантских государствах. Оттуда дух капитализма (в связи с отходом Римской церкви от ее прежней непримиримости по отношению к процентам) распространился по всему Западу, но с течением времени стал сильно меняться. Еще в XVI, а в Америке даже в XVIII и в начале XIX столетия западный «хозяин» чувствовал себя не абсолютным распорядителем своего богатства, а Божиим управителем. Очень мало от всего этого осталось в середине XIX века: оболочка еще кое-где сохранилась, но сердцевина истлела. Аскетизм заменился жаждой наслаждений; чувство ответственности перед Богом пропало; зато еще возросло преклонение перед богатством, и в таком виде, рука об руку с материализмом, дух капитализма проник в Россию. Там он встретил не пустое место, а исторический, веками складывавшийся тип «русского хозяина».

Хозяин-православный во многом отличается от кальвиниста. Мирской аскетизм есть и у нас, но он не постоянный, а периодический, связанный с постами. Отношение к богатству тоже другое. Оно не считается греховным, но на бедность не смотрят как на доказательство неугодности Богу. Поэтому в России нет того сухого, презрительного отношения к беднякам, которое появилось на Западе после Реформации. Протестанты, конечно, предписывают благотворительность, но, организовав ее очень хорошо формально, они вынули из нее душу, осудив личную милостыню, столь дорогую и близкую русскому человеку.

Что же касается сознания своего положения, лишь как Божьего доверенного по управлению собственностью, то оно было внедрено в православного еще прочнее, чем в пуританина.

По отношению к больному вопросу Восточная Церковь держалась следующей практики: осуждая их принципиально, она фактически боролась лишь с ростовщичеством, не налагая огульных кар на всех взимателей процентов и не прибегая к помощи мирской власти, как католическая церковь.

Условия русской экономики особенно требовали такого отношения, ибо вся колонизация Севера шла на кредит. В связи с этим банкирский класс Северной Руси, новгородское боярство, пользовался почетом и большим полити чески влиянием; и Церковь отнюдь не причисляла его к числу отверженных.

Однако, по-видимому, в народной душе остался какой-то осадок против торговли деньгами. Еще на моей памяти в московском купеческом кругу держалась своеобразная расценка различных видов хозяйственной деятельности. Более всего уважалось занятие промышленностью: фабриканты и заводчики стояли на первом месте; за ними шли купцы, а к лицам, занимавшимся коммерческим учетом, даже без всякого оттенка ростовщичества и из самых дешевых процентов, отношение было неискреннее: в глаза уважали, а за глаза пренебрежительно говорили «процентщики».

Может быть, здесь и нужно искать объяснения, почему у нас в XIX веке совсем не существовало старых и крупных банкирских домов, а таких же промышленных и торговых было много.

Возвращаясь к старине, следует отметить, что смягчающее влияние Православия на характер деловых отношений хотя и было большим в те времена, но осуществлялось оно не легко, а лишь путем упорной борьбы с человеческими слабостями. Сложна и полна противоречий природа русского человека, и «хозяин» не составляет в этом исключения. Классический его тип до сих пор сохраняется в лице хозяйственного великорусского мужика. Кто знает этого упорного стяжателя, прижимистого, твердого, настойчивого в труде, смекалистого, ловкого, часто очень одаренного, но одновременно обуянного большой духовной гордостью, тот поймет, что не всегда ему легко склонять свою умную, но упрямую и обуреваемую соблазнами голову перед заповедями Христа. Такими были и наши предки.

Несмотря на постоянные нелады, ссоры и взаимное недоброжелательство между верхами и низами старого русского торгово-промышленного класса, чувствовалось все-таки что-то общее во всех, от именитых людей Строгановых и до мелких торгашей.

Оттеснение, после Петра Великого, занятия торгово-промышленною деятель ностью на низшую ступень социальной лестницы в империи - было ошибкой с государственной точки зрения; но зато оно сохранило чистоту и единство типа.

Так продолжалось до тех пор, пока приход капитализма и вторжение новых, социалистических идей не поставили русских людей перед лицом изменившихся отношений и новых фактов. Завистники получили наконец то, чего они так долго добивались и от чего Церковь их удерживала, а именно: теоретическое обоснование права на зависть, ее оправдание. Бесхозяйственность, вместо разбойничьих атаманов и самозванцев, нашла новых вождей в лице социалистических пророков и слилась с завистью.

Идея святости и идея хозяина, такие различные по заданию и по осуществлению, обе стали подвергаться яростным нападкам.

Началась борьба за массу безразличных. Положение «хозяев» сразу стало очень тяжелым, так как большая часть «безразличной» интеллигенции быстро примкнула к союзу завистников и неудачников. К этому добавился еще раскол в группе хозяев, и народная стихия сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стала уходить из-под их влияния и идеологии. Смысл раскола заключался в том, что верхи хозяйского класса духовно оторвались от его низов и, перестав ими идейно руководить, отдали хозяйчиков во власть чуждым и враждебным влияниям.

Но если во всякой социальной группе верхушка является местом, где идеология класса разрабатывается и оформляется, то низы остаются хранителями преданий и духа; разрыв духовной связи с ними лишает верхи притока жизненных соков и обрекает их на увядание. Картину такого увядания дает история почти каждого московского большого купеческого рода. Обыкновенно она протекала так. Основатель фирмы, выйдя из народной толщи, сохранял до самой смерти тот уклад жизни, в котором он вырос, несмотря на то, что он уже являлся обладателем значительного состояния. Конечно, в его быту все было лучше и обильнее, чем раньше, но в сущности то же самое. Хозяин не чувствовал себя ни в бытовом отношении, ни духовно иным, чем рабочие его фабрики. Он очень гордился тем, что вокруг него «кормится много народа». В таком понимании своего положения бывший крепостной, а теперь первостатейный купец, совершенно не расходился со средой, из которой вышел. Все окружающие, бедные и богатые, окрестные мужики и его же фабричные, уважали старика именно за то, что он фабрикант, дающий заработок сотням и тысячам рабочих. Вот почему ему и в голову не приходило считать себя за свое богатство в чем-то виноватым перед людьми. Другое дело Бог; перед Ним было сознание вины в том, что из посланных средств недостаточно уделяется бедным.

Два обстоятельства являются характерными для старых русских купеческих фамилий. Во-первых, их крестьянское происхождение, во-вторых, глубокая религиозность их основателей. Действительно, если нет купеческих родов из духовного звания, мещан, чиновников, дворян, однодворцев, а все именитые купцы у нас из мужиков, то, равным образом, все данные свидетельствуют о том, что родоначальники принадлежали как раз к тем деревенским семьям, которые отличались особенной ревностью к вере; немало среди них и старообрядцев.

Такое настроение сохранялось и во втором поколении. Сын основателя дела обыкновенно во многом походил на отца, часто превосходя его, однако, талантливостью, размахом и умом; он-то и выводил фирму на широкую дорогу, делая ее известной на всю Россию. При нем жизненный обиход становился, конечно, иным: простота исчезала и заводилась роскошь, но зато очень развивалась благотворительная деятельность, строились церкви, школы, клиники, богадельни; тратились деньги и на поддержку славянофильских изданий. Одновременно сохранялась во всей полноте профессиональная гордость; и сын был таким же сознательным и властным хозяином, как и отец, но старой близости с народом и с мелким хозяйчиком уже не было: начинало сказываться различие в образе жизни и, что еще существеннее, в психологии. Две причины способствовали изменению последней.

С одной стороны, смерть старика отца совпадала с тем моментом, когда дух капитализма начал прочно утверждаться в России; может быть, этот дух увеличивал деловую дисциплину и порядок, зато подсушивал отношения, изгоняя патриархальность из амбаров и фабрик. Верхи видели преимущества нового духа для дела; низы жалели о старой простоте.

С другой стороны, увеличивавшееся значение в государстве крупной промышленности и торговли стало приближать больших хозяев к правящему классу дворян и чиновников, а маленькие хозяева даже у себя на местах по-прежнему испытывали самое пренебрежительное к себе отношение со стороны не только представителей власти, но и интеллигенции, которая начала играть большую роль в России.

Такое нарушение единства в хозяйственной среде постепенно привело к полному расхождению верхов и низов. Этот гибельный не только для идеи, но впоследствии и для самого существования собственности в России разрыв завершился при внуке основателя рода.

С него и с его сверстников началось духовное оскудение хозяйской аристократии.

Люди двух предшествовавших поколений учились на медные гроши, но много читали и думали, особенно сын. Внук кончает университет, говорит на трех иностранных языках, изъездил весь мир, умен и талантлив, но душа у него раздвоена. Старый идеал «благочестивого богача» кажется ему наивным; быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад - душа не принимает; оставаться всецело на мирской «святости» гуманизма и социализма - мешает знание жизни; а все-таки начинает казаться, что другого выхода нет. В результате - горькое разочарование, ибо унаследованный от предков беспощадный и острый мужичий ум, несмотря на весь гипноз окружающей интеллигентской среды, не может не видеть того, что в светской «святости» социализма - мудрости змеи совсем нет, а от голубиной кротости остались лишь жалкие отребья. Печален иногда бывал конец кающегося купца.

Сын его, правнук родоначальника, за отцом не идет и проникается всецело трезвым миросозерцанием западного капиталиста конца XIX века. Рассуждает он так: «Я реалист, а не мечтатель, как бедный отец; да, чего греха таить, и покойный дед был со странностями. Штрафами, неумолимым увольнением неспособных рабочих он добился того, что наш товар стал почти беспорочным, выше всех по качеству. Это было очень разумно, совсем по-европейски, а он, чудак, часами у себя в моленной поклоны бил, каялся, плакал, у Бога прощения за свою строгость просил; деньги нищим (тем же прогнанным пьяницам) раздавал; ясли, санатории для рабочих строил. Непонятно! Чего там заниматься метафизикой: почему я богат, для чего я богат? Богат, и дело с концом; мое счастье. Теперь нужно только наиболее рационально использовать деньги всецело и исключительно для себя. Конечно, есть недовольные, бедные, социалисты, анархисты; но буржуазный строй прочен; мне самому и защищаться не нужно, на то есть полиция и войска...»

Трезвый ум обманул реалиста: пришли большевики, и его «счастье» превратилось в миф; это часто бывает с трезвыми умами.

Нельзя сказать, чтобы в начале XX столетия верхи хозяйског класса состояли только из циников и кающихся купцов; как раз в последние годы стали выступать и заставили себя выслушивать люди, почерпнувшие в идеалах дедов веру в идею «хозяина», но эти люди опоздали... или пришли слишком рано: удержать лавину они, конечно, не могли - и старый русский купец хозяйственно погиб в революции так же, как погиб в ней и старый русский барин.

Что же касается до хозяйчика, то он еще задолго до воцарения коммунизма, оплеванный и часто оклеветанный, был лишен всякого общественного сочувствия. Всеми фибрами своей души этот трудолюб чувствовал свою полезность, а ему твердили, что он - «паразит». Немудрено, что во время большевицкого переворота и непосредственно после него так называемый кулак соблазнился и лукавил.

Разорением, трупами, неслыханным унижением, голодом и холодом заплатил хозяйственный мужик за временную измену идее хозяина, но все-таки выжил...

После нэпа, как известно, в России стала возникать новая буржуазия. Она имеет двоякий характер. Городской нэпман, очень пестрый по своему племенному и классовому происхождению: еврей, русский, бывший приказчик, бывший барин, купец, чиновник, педагог, биржевой делец, инженер, мелкий лавочник, адвокат - наживает главным образом рвачеством, обходом большевицких законов, умением давать взятки, пронырством. В сравнении с коммунистами и эти люди, конечно, очень ценны, но объективно - их общественная польза как класса невелика, и выделяемая ими группа так называемых скоробогачей (нуворишей) не имеет деловой и социальной устойчивости. Практика Западной Европы показала, что большинство из них при возвращении нормальных деловых условий разоряется. Вот почему можно думать, что из городских нэпманов лишь немногие уцелеют после большевиков.

Другой тип буржуазии возникает в деревне. Источник ее обогащения - здоровая, творческая, действительно полезная хозяйственная деятельность. Эта группа очень однородна по составу: ее пополняет главным образом крестьянство; за ней будущее. Из того же корня, из которого в свое время вырос верхний слой старого русского торгово-промышленного класса, вырастает и новое настоящее русское купечество.

На двух фронтах бьется оно против коммунистов: на деловом и на церковном, ибо сейчас, как и встарь, хозяйственный мужик - ревнитель благочестия. На религиозном фронте победа уже обеспечена, хотя частичные поражения еще будут. На экономическом фронте борьба, вероятно, затянется, но ее исход тоже предрешен: хозяин теснит и доконает коммуниста.

Намечается еще одно, чрезвычайно большое, достижение: в России возрождается не только инстинктивная хозяйская сознательность, но в умах, несомненно, созревает и основательная «теория хозяина» и «оправдание собственности». Происходит это при содействии большевиков. Любители словопрений, они, в сущности говоря, превратили всю Россию в громадный экономический семинарий, в практические занятия, посвященные доказательству правильности идей Маркса и Ленина. Не вина советских властей, что работа этого семинария, несмотря на все ухищрения руководителей, послужила против них, воочию доказав несостоятельность социализма и коммунизма, значение частной собственности и пользу хозяев.

Особенно поразительным оказался полный провал принципа планомерности. Кризисы не только не пропали, но еще усугубились. Выяснилось, к великому удивлению коммунистических теоретиков, что «анархический» хозяйский режим в смысле предвидения событий, парирования неожиданностей, смягчения экономических толчков был куда более совершенным, чем пресловутая социалистическая планомерность.

В частности оказалось, что размеры потребления при старой форме единоличного хозяйствования регулировались гораздо лучше, в большем соответствии с действительными возможностями, и в то же время много эластичнее и гибче, чем при большевиках.

^ Экономическое просвещение русского народа - единственное, чего достигли большевики вопреки их собственным намерениям; и это просвещение может оказаться много более значительным, чем мы думаем.

Судя по тому, что западная, а особенно англосаксонская интеллигенция сейчас вступает в полосу переживаний, напоминающих наши шестидесятые годы, есть основание опасаться, что русские события со временем повторятся в Англии и в Америке. Появление там богатых купчиков, барчуков и барынь, балующихся социализмом вроде сына Балдвини и дочери маркиза Керзона, признак есть плохой.

Если когда-нибудь коммунистический шквал налетит на Великобританию и Соединенные Штаты, то, может быть, потрясется весь мир, но и тогда не заколеблется освобожденная от большевиков Россия. Дорогую цену платим мы за проверку экономических аксиом, но усваиваем их теперь твердо: выстраданную идею собственности русский народ никогда больше не отдаст.


^ КУПЕЧЕСТВО МОСКОВСКОЕ





ыло где-то написано, что история кавалерии — история ее генералов, и с не меньшим основа­нием можно сказать, что история экономики — это история ее вождей. Нередко приходится слышать, как две науки объявляются никчем­ными: метеорология и политическая экономия — ничего-де они не предсказывают и ничего не объясняют. Конечно, это неправда, вернее преувеличение: до метеорологии нам здесь дела нет, а неудовлетворительность многих работ по политической экономии в значительной степе­ни зависит как раз от пренебрежения к человеческому ма­териалу в экономической жизни. Правда, рабочими, с легкой руки социалистов, занимаются, но односторонне, а хозяевами — очень мало, да и то превращая их в какую-то однородную массу, из которой извлекается для научных операций некий средний субъект вроде пудоаршина — обыкновенно очень не­симпатичный субъект.

Что же касается до экономической деятельности, то в книгах она превращается нередко в какой-то беспроигрышный трафа­рет. Один молодой московский купец как-то жаловался: «Все они теорию прибыли и прибавочную стоимость разбирают, а хотя бы кто-нибудь из ученых мужей догадался книгу о теории убытка написать; разобрали бы «убавочную» стоимость, чай, и такая есть, ведь убыток рядом с барышом лежит».

Вероятно, в связи с этим нет также книг о теории хозяина. Конечно, хуже всякого отсутствия книг было бы написание сра­зу сочинения о хозяине вообще — некоем среднем франко-германо-англо-испано-русском американце, но работы с ограниченной программой очень желательны. Нечто подобное было осуществленно Максом Вебером в его сочинении посвященном выяснению связи между духом западного капитализма и протестантизмом. Покойный П. Б. Струве, насколько я мог вынести впечатление из неоднократных разговоров с ним, задумывался над вопросом о «хозяине» центрального русского промышленного района. Конечно, для обстоятельного исследования, посвященного этой теме, нужно собрать много материа­ла. а такового не только нет, но, пожалуй, даже характер этого материала еще недостаточно выяснен. Кое-что могут дать те, назову их памятными, книжки, которые были составлены по поручению некоторых московских фирм в связи с праздновани­ем столетия их существования. Существуют и другие памятки: в частности, могу указать на брошюру «О суконном фабриканте Н. Т. Каштанове», написанную им самим несколько лет тому назад. Автор недавно скончался в Париже.

Многое и, пожалуй, лучшее для общих выводов дают лите­ратурные произведения, даже если они несколько односторонни и впадают в шарж, как некоторые из пьес Островского. Но польза от них была: покойный отец говорил мне, что кое-кто из московских купеческих самодуров, видя людей подобного им порядка не очень казисто представленными на сцене Малого театра, мотали себе это на ус.

Для Волги, а косвенно и для Москвы, в лице предков, кое-что дает роман «В лесах и на горах» Мельникова-Печерского.

Однако в самое последнее время появились художественные произведения, которые как материал для характеристики неко­торых слоев московского купечества должны считаться идеа­лом. Это книги Шмелева. Известный сектор московской эконо­мики в лице его участников: хозяина, служащих, рабочих, как живой, стоит перед нами. Научная правда получается как след­ствие художественной правды. Молодым экономистам необхо­димо читать и перечитывать книги и вдумываться в них.

Людям без таланта Шмелева и думать нечего использовать этот материал — получится жалкая пародия. С другой стороны, московская хозяйственная жизнь была так разнообразна, что для полноты ее изучения нужно представить как можно больше её секторов, желательно, должен быть описан его участником.

Для человека средних и даже малых способностей методом по силам являются «воспоминания». На этом методе и остановился автор настоящего описания. Название «Московское купечество» взято потому, что деятельность руководителей сектора текстильной промышленности, главным образом здесь изображенная, представляла собою большую часть московской хозяй­ственной деятельности.

Начну с общих соображений. Почти все без исключения видные московские купеческие фамилии — крестьянского происхождения. Основатели — дети владимирских, ярос­лавских, калужских, костромских и иных мужиков. Для хода вверх нужна была наличность двух последовательных талант­ливых поколений (отца и сыновей) и, конечно, Божие благосло­вение, теперь сказали бы удача, выгодная конъюнктура и дру­гие умные слова. Отцы же наши говорили: «Аще не Господь созиждет дому, всуе трудишася зиждущии» (Пс. 126, 1).

Но не нужно думать, что благословение Божие только в бо­гатстве: когда в богатстве, а когда и в бедности. Многих из нас когда-то Господь благословил богатством, а сейчас бедностью или даже нищетою. Это благословение, думается, еще выше.

Рассматривая судьбы возвышавшихся купеческих родов, ви­дим, что в большинстве случаев сын был еще талантливее, чем отец. Под талантом нужно подразумевать наличность и ума, и воли, и это в известном равновесии. Квадрат Наполеона.

Что меня в наших стариках, в частности в отце, поражало, это совершенно необыкновенный ум. Действительно, на три аршина под землей видели (как это красочно и метко сказано). Воля же выражалась наиболее выпукло в выдержке, в убийственном хладнокровии при удаче и неудаче; как будто все равно было, что наживать, что терять, а, конечно, было не все равно. С точки зрения экономической стратегии это очень ценно. На бумаге оно кажется очень простым, но на практике осуществлять это очень трудно. Помню, как я, волнуясь от плохих, продолжавшихся в течение нескольких лет дел, говорил об этом с отцом, и как он меня успокаивал, заявляя, что все это нормально, в течение его долгой жизни повторялось не раз, и что период упадка всегда сменялся периодом процветания. Нужно переждать.

На это мне скажут, что я угощаю читателя банальностями. Делаю это сознательно, ибо это банально только на бумаге, а на деле это совсем не банально. Экономическая деятельность по­добна войне, и на войне я видел, как генерал, профессор Акаде­мии Ген. штаба в критические минуты не исполнял самых ба­нальных правил и был бит.

Действительно, на практике попробуйте даже только после пяти лет процветания заставить себя готовиться к плохим годам и после пяти лет плохих дел верить в хорошие года и готовить­ся к ним. Только очень большим людям это доступно. На сло­вах все об этом болтают, но слова — одно, а ответственные ре­шения — другое. Библейский Иосиф был, конечно, гениальным экономистом: недаром из тюремных сидельцев он попал в пре­мьер-министры. Толкуя книгу Бытия по-мирскому, нужно так­же сказать, что у фараона был верный глаз на людей.

Возвратимся теперь к нашим отцам. Кроме отсутствия пани­керства меня всегда поражала в них способность распознавать, часто вопреки видимости, каков корень учреждения, с которым им предлагали вступить в какие-либо деловые отношения. Вот это чутье, эта интуиция восхищали меня. Русского человека не­редко упрекают в недостатке предприимчивости, особенно в сравнении с англосаксами. Дело не в этом, а в разнице характе­ров: англичанин в душе всегда игрок, даже если он серьезный деловой человек, а наши совсем не игроки, а очень осторожны и медлительны, решение принимают не сразу, а выжидая, но раз оно принято, гнут линию упорно и тягуче, несмотря на неудачи. Московские купцы напоминают московских первых князей, особенно Ивана Калиту.

И вот в связи с этими общими рассуждениями вспоминается мне следующая картина. Однако, пожалуй, нужно поправить: из-за того, что эта картина и ей подобные подсознательно постоянно сидят у меня в голове, появились, вероятно, и общие соображения.

Был у нас дома обычай: вечером, часов около десяти, пили родители чай в большой столовой, и мы приходили к ним про­щаться — пожелать спокойной ночи. Прихожу раз и вижу: си­дит за столом Николай Александрович Найденов, председатель Московского Биржевого комитета, старый знакомый отца. Од­нако посещение это в такое время было необычно.

Н. А. одновременно с возглавленном Биржевого комитета был и главой Московского Торгового банка. Коренные московские банки были своеобразны и сильно отличались от петербургских: главная цель у нас была — солидарность. Думается, что из пе­тербургских банков только Волжско-камский и Русский для внешней торговли банки, да еще одно или два учреждения ува­жались у нас, а к большинству остальных — отношение было, мягко выражаясь, осторожным. В Москве же на первом месте во всех отношениях стоял Московский Купеческий банк.

Найденовский Торговый банк был гораздо меньше, но почи­тался вполне соответствующим московским традициям. Они же заключались в том, чтобы не заниматься «грюндерством», т.е. ос­нованием новых предприятий, что делали петербургские банки.

Риск такой политики заключался в том, что она слишком тесно связывала судьбу банка с судьбой патронируемых им предприятий. Москва этого опасалась.

Но время шло. Амплитуда промышленного размаха России все увеличивалась, и сохранять чистоту принципов становилось невозможным, особенно когда дело касалось коренных, специ­фически московских дел, а одним из таких, и, может быть, главнейшим, была хлопчатобумажная промышленность. Важ­ность развития русского хлопководства, чтобы стать как можно меньше зависимым от заграницы, главным образом от Америки и Египта, бросается в глаза. В России было два главных хлоп­ководческих района: Туркестан и Закавказье. Целый ряд боль­ших и малых фирм вели торговлю этим хлопком. Она была свя­зана с предоставлением хлопководам кредитов.

Для этого образовывались специальные предприятия, которые, кроме своих капиталов, должны были кредитоваться у банков. Одно из таких дел мало-помалу довольно тесно связалось с найденовским Торговым банком. Мировые цены на хлопок строились главнейшим производителем его, Северной Америкой. Цены сильно колебались, и при понижении их торговцы хлопком несли потери, т.к. хлопководы не были в состоянии возвращать данные им ссуды. Тогда торговцы в свою очередь вынуждены были за­держивать платежи банкам. В такое положение попало то дело, о котором говорилось. По существу ничего трагического для Торго­вого банка не произошло, но начался шепот, пошли слухи, и кли­енты банка стали снимать свои деньги с текущих счетов и вкла­дов. По-видимому, это приняло опасные размеры, и Найденов, как оказалось, приезжал к отцу просить у него поддержки.

Когда И. А. уехал, слышу приказ: «Володя, скажи Паше, чтобы завтра все деньги из других банков были стянуты в Торговый».

Кроме фактического влияния, это оказало и психологическое воздействие. Все обошлось, и Торговый банк, вотчина Найденовых, сохраняя свою репутацию небольшого, но прочного, настоящего «московского» банка, благополучно дожил до революции 1917 го­да, когда и был уничтожен вместе с другими учреждениями.

Тут мне для объяснения: «Володя, скажи Паше...» необходи­мо коснуться характера управления нашим делом в XIX веке. Хозяин — отец, Павел Михайлович Рябушинский, стал стареть и не каждый день выезжал в город. Его правой рукой и замес­тителем был старший сын, Павел Павлович, впоследствии член Государственного Совета по выборам, Председатель Москов­ского Биржевого комитета, один из вождей старообрядчества, прекрасный оратор и любитель высшей математики.

П.П. был женат, жил отдельно, вот почему приказ шел через меня.

Второй брат, Сергей П., по окончании в Германии, в Крефельде, специальных ткацкой и красильной школ, жил в Вышнем Волочке, на фабрике, которой управлял с помощью старых служащих.

Четвертый брат, Степан П., заведовал торговой частью дела, продажей производства наших фабрик. Он был тоже видным старообрядческим деятелем, а главное, известен как собиратель, знаток и исследователь древних икон.

Тут он стоял на одном из первых мест в России. Был он тоже женат и жил отдельно.

Младшие братья еще учились и в деле не работали. Таким образом, из четырех активных работников только я, № 3, жил при отце. Моя обязанность, естественно, была поэтому «адъю­тант» отца и «офицер для связи».

Всего нас было восемь братьев: из них пять кончили Москов­скую Практическую Академию Коммерческих Наук (с 1906 г. «Императорскую» при праздновании столетия ее существова­ния), а трое (№ 4, 5, 8) Реальное Училище Воскресенского. Мною были уже даны характеристики № 1 и № 4 (Павла П. и Степана П.). Теперь скажу еще несколько слов о № 7, профессоре Дмит­рии П. Рябушинском, известном ученом, члене-корреспонденте Французской Академии Наук. Еще совсем молодым человеком, он устроил в своем подмосковном имении Кучино первую в ми­ре (по времени) аэродинамическую лабораторию.

Обо всем этом мною говорится не из старческой болтливо­сти, а потому что это все типично для московского купечества: каждый молодец на свой образец, и выражается это обыкновен­но в том, что у каждого молодца, кроме его дела, есть еще что-то, чем он занимается со страстью. Назовем это что-то «люби­тельством». Иногда оно превращается в центр жизни и делает человека таким известным, что забывают о его деловитости. Наверное, редко кто теперь знает, что основатель Третьяков­ской картинной галереи в Москве, Павел Михайлович Третья­ков, был известным фабрикантом и что Третьяковы — одна из знаменитейших льняных династий в России.

Теперь, к сожалению, мне придется коснуться и себя, а по­чему, будет пояснено ниже. Окончив вышеупомянутую Акаде­мию Коммерческих Наук, поехал я в Гейдельберг, где пробыл шесть семестров, слушая химию, математику и философию, и оставалось мне еще два или три семестра, чтобы сделать докто­рат, но все время меня грызла страшная тоска по родине (хотя на каникулы я и приезжал домой), так что я не выдержал и, махнув рукой на докторат, попросил у отца разрешения вер­нуться домой. Оно мне было дано, но мой авторитет в семье был подорван. «Москва слезам не верит» — это известно, но Москва и дряблости не выносит и презирает, когда дело не до­водится до конца. Все это происходит и в тесном семейном, и в более широком кругу.

Мне это, конечно, очень неприятно писать, хотел было про ко­го-нибудь другого написать, но в конце концов решил, что уж луч­ше себя срамить, чем других, тем более что постом пишу, когда твердишь: «Ей, Господи, Царю, даждь ми зрети моя согрешения и еже не осуждати брата моего...», а так и тянет осуждать.

Написать что-нибудь подобное для московской характерис­тики было необходимо. Москва широка, Москва хлебосольна, Москва добродушна, но до известного предела — после него она жестка, а расхлябанность ей противна. Это очень важно для уразумения московской купеческой психологии. С детства нам внушали: «дело»; тут было нечто большее, чем нажива. Это го­ворилось так, как потом солдатом я слышал: «Служба Его Ве­личества». И на ней и чины, и ордена, и выгода, но не в них суть для человека с совестью и пониманием.

Не сломив тоску по родине за границей, не соблюл «дело». Я и сейчас понимаю те слова, какими одна из младших сестер ме­ня приветствовала при преждевременном возвращении из Гей-дельберга: «Ну, доктор приехал!»

И как это было сказано.

Так и нужно. Москва — не маниловщина.

Эти семейные дела отклонили меня временно от красочной фи­гуры вышеупомянутого Н. А. Найденова, очень показательной для купеческой Москвы последней трети XIX века. Значение и авто­ритет Н. А. в ней были тогда очень велики. Маленький, живой, ог­ненный, таким живет он у меня в памяти; не таков казенный тип московского купца. А кто мог быть им более, чем Н. А.? Так все в Москве: напишешь какое-нибудь правило, а потом самым харак­терным является исключение. Как в грамматике.

Н. А. делал свое купеческое ремесло и хорошо делал, но главное его занятие было общественное служение. Молодость его проходи­ла во времена, когда купец был еще для многих «купчишка» и «ар-шинник», а под конец своей жизни председатель Московского Биржевого Комитета Н.А.Найденов был персона и для Петербурга.

Жило в нем большое московское купеческое самосознание, но без классового эгоизма. Выросло оно на почве любви к род­ному городу, к его истории, традициям, быту. Очень поучи­тельно читать у Забелина, как молодой гласный Московской городской Думы Н. А. Найденов отстаивал ассигновки на изда­ние материалов для истории Москвы. Что-то общее чувствуется в мелком канцеляристе Забелине, будущем докторе русской ис­тории, и купеческом сыне Найденове, будущем главе москов­ского купечества.

А вот другая встреча за вечерним чаем. Сидор Мартынович Шибаев. Фабрикант в Богородске. Миллионщик. Владелец вели­колепного особняка на Басманной. Сад — угодье, целая усадьба.

Вспоминаю костюмированный бал у Шибаевых. Матушка моя, Александра Степановна, величавая, египетской царицей, с жезлом в руке, входит в зал. Брат Сережа и я, нам по 8-9 лет — мы арапчатами-пажами несем ее шлейф. Рожицы у нас вымаза­ны в черный цвет, руки в черных перчатках, на головах курча­вые парики. До археологии нам дела нет. Были ли у египетских цариц шлейфы, жезлы, пажи, или нет, нам, конечно, совершен­но безразлично. Забавно, весело и очень жарко от париков.

Сидор Мартынович был другого облика, чем Найденов. Людей типа, подобного Шибаевскому, можно было встретить во многих купеческих родах Москвы. Они были таковы, как будто их матери, часами горячо молясь пред древними икона­ми, невольно запечатлели в себе эти строгие и пламенные чер­ты. В таких лицах было что-то византийское. Думается, что в старообрядческих семьях этот облик попадался чаще, чем в других. Шибаевы были старообрядцами, а Найденовы нет.

И был Сидор Мартынович по характеру под стать своему лицу: человек самовластный, иногда, как говорили, даже без удержу, а вот тогда в столовой сидел он как будто унылый, уг­рюмо опустив на грудь свою гордую, умную голову.

Было это года 4-5 после бала.

В чем дело?

Нефть.

Кто теперь помнит, что Шибаев был одним из первых пионе­ров не «нефти» вообще, а использования нефти для производства машинных (смазочных) масел по идее и методу Рагозина в широ­ком масштабе. Пока этот продукт пробил себе дорогу, С. М. тер­пел убытки и попал в тяжелое положение, о котором я и пишу.

Пока было понято, что такое нефть и каково ее значение, один за другим катились шибаевские миллионы в нефтяные колодцы и там застревали надолго, рискуя погибнуть. Сколько волнений и тревог пережил С. М. и весь род его, пока дело выправилось, и правильные ожидания его оправдались. Говорят, что дети С. М. после его кончины продали дело Ротшильдам из-за того, что с ним было связано уж очень много горьких воспоминаний.

Я сам лично помню, как в девяностых годах нефтяные остат­ки продавались до смешного по низким ценам и как все фабри­ки Волжского бассейна перешли на нефтяное отопление, иде­альное технически и несравненно более дешевое. Мы же, север­ные фабрики, сидевшие на самом скверном топливе в мире, на мокрых сплавных дровах, не имея возможности перейти на нефть, могли только облизываться, высчитывая, почем на пуд ткани ложится топлива у волгарей и почем у нас. Да заодно вспоминали и о владимирских ткачах, потомственных искусни­ках: где нашим вышневолоцким мужичкам было угнаться за ними. Вот, классовые противоречия постоянно пережевывают, а куда, по существу, острее их территориальные противоречия.

Возвращаясь к посещению Шибаева, должен отметить, что оно произошло за несколько лет до Найденовского, когда я в делах еще не был, поэтому не знаю, в каких размерах ему был оказан кредит, за которым он приезжал. Полагаю, что он остался доволен, т. к. хорошие отношения между нашими домами продолжались.

Расскажу теперь еще про третью встречу вечером за чайным столом, которая введет нас в круг других идей, и этим закончу чайные разговоры.

Сидит человек в восточной одежде с тонким породистым лицом и длинной окрашенной бородой — Мулла-Наги-Сафаров — перс, астраханский купец, наш покупатель.

Тонкие, длинные пальцы, медленные и красивые движения, манеры изумительные, никогда не спорит, не торгуется — тако­го барина я и не встречал, а дела идут великолепно.

Сафаров не только купец, он и духовное лицо, и ученый. По времени это чаепитие приблизительно совпадало с Шибаев­ским: я еще в Академии, но уже в специальных классах, седь­мом или восьмом. Мулла осторожно начинает меня расспраши­вать, вроде экзамена. Вопросы по геометрии элементарные. Я отвечаю, но с презрением.

Мулла: «Почему ты сердишься?»

Я: «Эти вещи у нас маленькие дети знают» (Чувствуй, азиат.)

Как-то все уладилось, но культурное превосходство перса надо мной мне очень скоро стало понятно. С тех пор прошло около 60 лет, и я до сих пор внутренне краснею, когда вспоми­наю об этом собеседовании.

Родители переводят разговор на другие темы.

Говорит отец гостю: «Вот мы торгуем с Персией: нужно, чтобы один из моих сыновей научился персидскому языку».

Сафаров ответил (мне показалось, что это не было простою вежливостью): «Нет, Павел Михайлович, — нам нужно учиться по-русски, а не вам по-нашему».

Потом, как-то, катаясь по Волге, родители заехали в Астра­хань к Сафарову в гости. Матушка рассказывала, как их радушно встретили и как это было красиво, когда дамы семьи Сафарова спускались к ним навстречу по лестнице с цветами в руках.

Вот тут уместно поговорить о том притяжении, которое Мо­сква оказывала на всероссийское купечество — одинаково и русское, и нерусское по крови.

У московских немцев первого поколения, еще говоривших между собою по-немецки, нередко слышалось «Мutterchen Моskau» — перевод «Матушка Москва».

Когда какой-нибудь провинциальный купеческий род, обык­новенно во втором или в третьем поколении, достигая прочного имущественного благополучия и деловой известности, стано­вился, так сказать, «именитым», то его начинало тянуть в Мо­скву и нередко он туда переселялся навсегда. Из Сибири и с Волги, с Кавказа и с Украины ехали в Москву именитые купцы. Конечно, не все, ибо и Иркутск, и Нижний, и Тифлис, и Киев, столица Украины, и Одесса — все они свое значение сознавали, а все-таки Москва влекла к себе.

И что замечательно, не Петербург, а именно Москва, не­смотря на то, что в деловом отношении как финансовый центр Петербург с конца XIX века стал, выражаясь вульгарно, но по­казательно, явно «зашибать» Москву.

Но в Москве купец чувствовал себя «первым человеком». Люди его класса строили церкви, больницы, богадельни, народ­ные столовые, театры, собирали картины, книги, иконы, играли главную роль в городской думе и преобладали на первых пред­ставлениях в театрах, на бегах и на скачках.

Молодой человек какой-нибудь известной купеческой фами­лии приходил на балет в Большом театре или на первое пред­ставление в Малом и Художественном театрах, почти как в гос­тиную своего родительского дома. Все свои: родные, знакомые или знакомые знакомых. Во время антрактов он делал визиты и не успевал обойти знакомые ложи.

Конечно, не вся Москва была купеческая, была и дворянская Москва, но соприкосновение между этими двумя мирами было небольшое. Домами очень редко были знакомы, а смешанные браки происходили как исключение. Московские бары пренеб­режительно смотрели на «купчишек», а московские купцы из-за обилия «своих» не замечали бар. Некоторое сближение стало происходить лишь после 1905 г., когда одни бары сидели вме­сте с купцами в октябристах, а другие — в кадетах.

В одном было единодушие — в отношении к Петербургу. Московские бары смотрели сверху вниз на петербургских, и та­ково же было отношение московского к петербургскому купе­честву. Все это было довольно добродушно — но было, знаю по своей петербургской родне.

Уклад жизни почти до самой революции мог называться патриархальным: сидели в своих особняках-усадьбах, как за­падные средневековые феодалы в замках, конечно, с необходи­мыми поправками на Россию XIX века.

Гувернеры, гувернантки, француженки или швейцарки, англичанки, немки, мамки и няньки, старые кормилицы и т. д.,— все это наполняло дом. Как дань веку нужно упомянуть о шофе­рах. Остальное, как в старину.

Если род был по старой вере, то в доме непременно была мо­ленная с древними образами и с богослужебными книгами, то­же древними. Службу правил уставщик, а в великом посту к нам приезжали матери из заволжских скитов, а потом и из Рже­ва. Тогда они правили службу. Нечто подобное водилось и в других старообрядческих семьях.

Когда мы были маленькими, нашим духовником был старый священник, перешедший в древлее православие из господ­ствующей церкви, бывший миссионер для борьбы с расколом. Приезжал он к нам тайно, исповедовал и причащал нас запас­ными дарами. И было это трепетно и таинственно, страшно и утешительно. Потом он скончался, и нашими духовниками бы­ли священники белокриницкой иерархии. Все это с малолетства заставляло задумываться. Когда подрастали, то, чтобы приучить к делу, при всякой возможности, если только это не мешало ученью, заставляли ездить в «амбар». Наш помещался на Никольской. Амбар — это оптовый склад и тут же контора.

Служащие, начиная с главного доверенного, бухгалтера, приказчика, артельщика и кончая рабочими, все это — долго­летние сотрудники. Редко, редко кого-либо увольняли, разве только что за очень крупные проступки, воровство или уж очень бесшабашное пьянство. Отношение было патриархаль­ное. Если кто-либо сам уходил без особых причин, то это было для хозяина «поношением». В хороших домах с гордостью го­ворили: «От нас уходят только, когда помирают».

Великолепно это патриархальное отношение изображается Шме­левым. У него не «работодатель» и «работоприниматели», а старши­на и его род. Изумительно, например, описание, как отец Шмелева и его служащие спасают барки во время ледохода. Это прямо рассказ о победоносном бое с врагом князя и его верной дружины.

У нас все это было уже хуже и бледнее, но кое-что осталось. Несколькими строками выше были упомянуты артельщики. Этот замечательный элемент русской деловой жизни, бесценный помощник и сотрудник русского хозяина заслуживает особого вни­мания. Буду сейчас говорить не об артели вообще, а об одной из ее разновидностей, той, которая ставила кассиров и вообще ответст­венных лиц в разные дела, в том числе и в банки. Запад не знает та­кой организации — это особенность нашего хозяйственного уклада.

Некоторые умиляются, полагая, что артель — это «демокра­тия»; совсем она не демократия, а чистая аристократия — отбор по признаку известной зажиточности, а главное, личной годно­сти (любимое выражение П. Б. Струве). Не всякого, кто хочет, возьмут в хорошую артель; он должен внушать доверие, его дол­жны знать. Артель отвечает имущественно за своих членов, а по­этому слабых людей, пьяниц, кутил она терпеть не может. Но и хорошие люди могли портиться, поэтому известный надзор шел постоянно. Артельных старост можно было иногда видеть и в клубах, где шла крупная игра, и на скачках. Сами, конечно, не иг­рая, они проходили между столами и стояли у тотализаторов, зор­кими глазами высматривая, нет ли среди игроков членов их арте­ли. Если происходила растрата, то артель была беспощадна к ви­новному. У нас был артельщик — Александр Григорьевич Собо­лев. Как его уважали! Помню его, когда я был подростком, помню его, когда уже вырос и после Гейдельберга работал в деле. У А. Гр. мы учились мелочам, ритуалу, а через них и духу московской хозяйственной деятельности. Одна из этих деталей была — нико­гда и ни от кого не брать денег без счета.

Рассказывают, что раз какой-то человек, не знавший наших обычаев, получив лично от одного из крупнейших московских хозяев большую сумму денег, стал ее убирать, не считая. Завя­зался следующий разговор:

— Отчего ты не проверяешь?

— Помилуйте, я вам верю.

— Еще бы ты посмел мне не верить! Да я могу ошибить­ся. Считай!

Но хранители и созидатели традиций имеют право их при нужде нарушать. Так что я написал «никогда», а сейчас расскажу, как Соболев сам не соблюл правила, был поставлен между Сциллой и Харибдой. Он должен был принять от меня деньги и отнести их в банк, но где-то по делам задержался и прибежал ко мне очень поздно. Если считать, опоздает в банк, если не счи­тать, нарушит правило. Предпочел второе, только спросил:

«Хорошо ли вы проверили, В. П.?» и, получив утвердительный ответ, сказал: «Я вам верю», схватил деньги и умчался.

Польщен я был до чрезвычайности. Рассказываю эту деталь, чтобы видно было, как гибко шла работа. Правила для дела, а не дело для правил. Это есть одно из преимуществ «хозяина». Он может смело ошибаться, никому не давая ни отчета, ни объ­яснений. Возможность не бояться ошибок дает громадное пре­имущество единоличному хозяину: он смел, предприимчив, ги­бок, не должен оглядываться. В последнее время такой хозяин в чистом виде становился все реже и реже. Уже фамильные дела, где несколько хозяев — родственников, даже родных братьев — идут обыкновенно хуже.

Однако изредка бывает, что братья пришлифовались друг к другу, трений нет, а есть поддержка и смена для отдыха. Это пожалуй, самое идеальное решение вопроса об организации управления делом.

Акционерные дела еще меньше, чем семейные, совершенны с точки зрения управления: руководителям все время приходит­ся тратить время на объяснения, самооправдания, извине­ния, самовосхваления.

Спускаясь по лестнице малоуспешности, приходим к делам, где фактически распоряжаются банки. Рассмотрю один вари­ант, наименее сложный: банк купил у старых пайщиков успеш­ное дело. Старых руководителей обыкновенно оставляют. Для них, если они даже небольшие участники, но давнишние работ­ники, дело все-таки живой организм, детище, а для новых хозя­ев, банковских директоров, дело — это не совокупность старых служащих, мастеров, рабочих, иногда правда, враждебных, а все-таки близких: для них дело не производимый товар, которым гордятся, не здания, не машины (вот этого Зульцера мы то­гда-то ставили, эту турбину Броун-Бовери на три года позднее: как волновались из-за ошибки при обмере фундамента); дело— не леса, не торфяные болота; дело это — акции, бумажки, ко­торые то дорожают, то дешевеют. От власти и денег люди глупеют. Ничего часто не понимая по существу, банкиры, мер­твые от мертвых цифр, третируют живых людей, настоящих вождей, вмешиваются в дела и портят дела.

Еще хуже, чем банковские, ведутся часто городские пред­приятия, а еще много хуже и уже не только часто, а почти все­гда плохо ведутся казенные дела. Так как и те, и другие в большинстве случаев фактически являются монополиями, то критерия успешности не существует, и, чтобы ни делали, все изображается превосходным, а в сущности — слезы.

Для тех воспоминаний, которые сейчас пишутся, категории городских и казенных предприятий не существенны, и о них было упомянуто лишь для полноты картины, а первые две кате­гории — частнохозяйственные и банковские дела — знакомы автору по жизненному опыту.

В Москве это разделение только начиналось в текстильной промышленности, и уже определилось то же, что было видно уже за границей, пожалуй, особенно в Германии и в Америке:

антагонизм между промышленниками и банкирами.

Нередко там первые становились и денежно такими могучи­ми, что могли обходиться без банков, и тогда горечь воспоми­наний о полученных от банкиров во времена нужды щелчках вызывала иногда расплату.

Как будто и в Москве намечалось нечто подобное.

Наш дом причастен к обеим сторонам хозяйственной структуры: мы и промышленники, и банкиры. Мое деловое воспитание нача­лось на первой стезе и, скажу откровенно, она мне более по душе.

В московской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник, фабрикант. Потом шел купец-торговец, а внизу стоял человек, который отдавал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. Процентщик!

Есть предание о новгородском посаднике Шиле, который был, по теперешнему говоря, банкиром. За отдачу денег в рост, несмотря на очень умеренные проценты, Шило попал в ад, и лишь сыну удалось его оттуда вымолить.

Едва ли много народу помнили или знали это предание, а вложенная в него мораль продолжала жить. Но жизнь брала свое:

без кредита дела не могли развиваться и раньше, а с течением времени кредит становился все необходимей и необходимей. У кого из купечества было много денег, больше чем было нужно для своего дела, того жизнь толкала сначала как бы в частные, а потом и в профессиональные банкиры. Так было с нами.

На переломе столетий в нашем доме произошли крупные со­бытия. Скончался (20 декабря 1899 г.) глава и созидатель его, батюшка Павел Михайлович! Царствие ему небесное.

Под предводительством старшего брата, Павла Павловича, мы стали управляться самостоятельно.

Среди кредитов, которые отец открывал разным лицам и уч­реждениям, одним из крупнейших был кредит, который он ока­зывал своему старому знакомому Алексею Кирилловичу Алчевскому, известному в свое время харьковскому финансовому и промышленному деятелю.

Москва — столица текстиля.

Харьков — столица южнорусской углепромышленности и металлургии.

В конце XIX века русская финансовая политика, между про­чим, состояла в том, чтобы привлечь к русскому углю и металлу бельгийские и французские капиталы. Давались заказы, строи­лись железные дороги. Иностранные деньги притекали, но и рус­ские финансовые учреждения принимали деятельное участие.

Начался ажиотаж.

Потом, на переломе XIX и XX веков, казенные заказы пре­кратились, и разразился кризис. Он страшно ударил по Алчевскому. Дела его: Алексеевское горнопромышленное общество, Донецко-Юрьевское металлургическое общество, Харьковский Торговый банк, Харьковский земельный банк — все это запуталось и перепуталось. При попытках спасти были сдела­ны неправильности.

Алексей Кириллович бросился под поезд. Случилось это сравнительно вскоре после смерти отца.

Мы поехали в Харьков. Главная наша заинтересованность была в Харьковском земельном банке. Правление его сменили. Брат Михаил П. (ему тогда только что исполнилось 21 год) и я вошли в Правление. Я, как старший, председателем.

Банк выправился, и через несколько лет мы с Мишей верну­лись в Москву. Здесь как-то естественно и логично было осно­вать учреждение краткосрочного кредита: сначала это был бан­кирский дом; потом мы его преобразовали в акционерное обще­ство под названием «Московский банк». Так судьба меня окон­чательно определила в банкирскую линию нашего дома.

Уже харьковские дела ввели нас в соприкосновение с петер­бургскими финансовыми сферами, с министрами финансов и Кредитной Канцелярией. Для москвича это было очень тяжело.

Каково было наше московское отношение ко всяким канце­ляриям, видно из следующего. Как-то собирался я в Петербург, уже не помню к какому министру, не то к Витте, не то к Коков-цеву. Лицо у меня сердитое и недовольное.

Почему?

А младшие братья и сестры смеются:

«Володя в Орду едет». Вот недавно, при рассказе об этом, бы­ло мне хорошим человеком указано, что это несправедливо: в Орде с меня могли снять голову или содрать шкуру, а из Петер­бурга приезжали целыми. Это верно, и потом, по совести говоря, ничего плохого про министров сказать, слава Богу, не могу.

Витте, думается, был очень умен и талантлив.

Коковцев честен, умен и знающ.

Шипов и Барк -г порядочные люди , и все знали свое мини­стерское ремесло, но, конечно, кто получше, кто похуже.

Деятели очень влиятельной Кредитной Канцелярии были слож­ные, но пределов благоразумия как будто не нарушали. Из их среды выходили шустрые банковские дельцы петербургского образца.

А все-таки, приехав из Петербурга, говорили: «Уф!». Нам, вольнолюбивым москвичам, в петербургских канцеляриях ды­шать было трудно.

Из петербургских чиновничьих кругов в последнее время стало считаться с Москвой Министерство иностранных дел. Помню это в связи с вопросом о Персидской железной дороге. Она должна была, пройдя Персию, соединить сеть Индийских железных дорог с русской сетью. Проект этот поддерживался какой-то английской финансовой группой. Тогда Англия уже вступила на путь англо-русской дружбы с острием, направ­ленным против Германии. Очевидно, страх русского похода на Индию отпал, а Персидская дорога должна была облегчить доступ произведениям индийских и английских фабрик в Се­верную Персию, ибо хлеб-соль вместе, а табачок врозь. Из-за экономического преобладания в Персии, несмотря на новую дружбу, старая глухая борьба с Россией у англичан про­должалась. Север страны был русскою сферою, юг — англий­ской, но залезть в чужой огород грехом не почиталось. Неко­торые петербургские круги (к ним примкнул и Н. А. Хомяков) поддерживали проект. Известная часть наших военных тоже была за него: сегодня дружба с Англией, завтра вражда — до­рога пригодится. Выходило так: английские купцы, русские военные — кто кого перехитрит?

Деловая Москва была определенно против Транс­персидской железной дороги, но за развитие северо­персидской сети и за тесную связь ее с русской сетью, чтобы прочно закрепить нашу торговлю с Северной Персией и затем постепенно углублять наше влияние по направлению к югу, к Персидскому заливу, действуя по старорусскому обычаю, шаг за шагом, медленно, но упорно.

Министерство иностранных дел колебалось. В Москве было устроено совещание, куда приехали представители министерст­ва. Оно состоялось в доме брата Павла П. на Пречистенском бульваре. Особняк был роскошный, принадлежал он раньше Сергею М. Третьякову, брату Павла М., собирателя картин.

Я помню это совещание: петербургские чиновники, общест­венные деятели, профессора, московские купцы. В конце кон­цов проект похоронили.

Подобные совещания по разным вопросам происходили во многих купеческих особняках. В частности, памятны мне собра­ния и по религиозно-философским вопросам в доме у Маргариты Кирилловны Морозовой, урожденной Мамонтовой, вдовы Ми­хаила Абрамовича Морозова (Тверская мануфактура). Упоминаю эти фамилии, т.к. они известны и за пределами Москвы.

С. И. Мамонтов — Архангельская дорога — Мамонтовская опера, Шаляпин — блеск и слава, потом разорение. М. К. была не его дочь, но этого же славного рода.

Морозовы — гордость русской хлопчатобумажной про­мышленности, потомки владимирских крестьян. Деды были мас­терами: сами работали, сами красили, мужчины и женщины. Из одного мужичьего корня выросли четыре промышленные дина­стии, четыре дела, каждое громадное, технически совершенное, качеством своих товаров знаменитое, о рабочих заботящееся. Раньше соперничали, кто лучше церковь выстроит, кто лучше ее украсит. Приведу два примера из XVII века. Церковь Грузин­ской Божьей Матери в Москве, церковь Иоанна Предтечи в Ярославле. Храмоздатели первой — купцы Никитниковы, хра­моздатели второй — купцы Скрипины — и те и другие ярос­лавские гости. Оба рода уже давно больше не существуют.

В XIX и в XX веках церкви продолжали строить, но с конца XIX века главное соперничество между именитыми родами пошло в том, кто больше для народа сделает. Было тут, чего греха таить, иногда и тщеславие; у Морозовых, пожалуй, мень­ше, чем у других. Тут вспоминаю, как, перефразируя француз­ское «noblesse oblige» — знатность обязывает, старший брат Павел Павлович нас часто наставлял: «богатство обязывает» (richesse oblige). Так и другие роды понимали, но подкладкой этого, хотя часто и несознаваемой, конечно, была твердая хри­стианская вера отцов и дедов.

Богатство обязывает.

Конечно, громадное большинство людей, которые жили по этому обязательству, в формулы свои ощущения не укладывали. да и не хотели укладывать, но знали и нутром чувствовали, что не о хлебе одном жив будет человек.

В древнем старообрядческом стихе об Иоанне Предтече по­ется: «Сослал Господь три дара. Уж как первый дар — крест и молитву. Второй дар — любовь и милостыню. Третий дар — ночное моление. Четвертую заповедь — читательную книгу».

У многих московских купцов предки могли слышать этот стих.

Первому дару — кресту и молитве — служили церкви и ико­ны, иконы в храмах и домах. Храмоздатель и русский хозяйст­венный мужик и купец — это почти синонимы.

Входить в подробности поэтому не стоит, и я приведу лишь один пример. Церковь на рю-Дарю в Париже: она выросла главным образом на деньги, пожертвованные московским фаб­рикантом Мазуриным (Реутовская мануфактура).

Третий дар — ночное моление; ему служит икона как-то на­рочито и особенно — у себя дома. И немало в Москве было иконолюбов, собирателей и ценителей древних икон:

Рахмановы, К. Т. Солдатенков, А. В. Морозов (Линия Викуловичей), Постников, Новиков, Горюнов, П. М. и С. М. Третья­ковы (что, может быть, не всем известно); Е. Е. Егоров, С. П. Рябушинский, И. С. Остроухов и многие другие.

Интересный фигурой был Е. Е. Егоров. Беспоповец.

Образа его моленной были одни из лучших в Москве. Не всем он их показывал, а чтобы давать их на выставку, да об этом ему и заикнуться никто не посмел бы.

Что касается до второго дара — любви и милостыни, то ему служили богадельни, больницы, даровые столовые. И, пожалуй, тут на первом месте нужно поставить род Бахрушиных. Немно­гим им, вероятно, уступят Морозовы (линия Саввы Морозова сын). Клиника на Девичьем поле, ими сооруженная, представ­ляла собой целый город.

А затем идут Солодовниковы, Боевы и т.д.

К этой же категории любви и милостыни, хотя и другого ва­рианта, нужно причислить некоторым образом московскую достопримечательность, радетельницу о студенческой бедноте — Ю. И. Базанову. Род ее — золотопромышленники.

Четвертая заповедь: читательная книга.

Для старопечатных книг и рукописей назову два замеча­тельных собрания.

Первое - Ивана Никитича Царского (1790-1853). Второе - Алек­сея Ивановича Хлудова (1818-1882) (Егорьевская мануфактура).

Многочисленные древнерусские жития святых, собранные И. Н. Царским, послужили главным материалом для соответст­вующих работ А. Н. Муравьева и В. О. Ключевского.

Замечательно было также роскошное издание «Выходы ца­рей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Федора Алексеевича» (Москва, 1844 г.).

Хлудовское собрание было не менее важно. Жемчужиной его является известная византологам всего мира так называемая «Хлудовская псалтырь», драгоценный греческий памятник Х и XI вв. После смерти А. И. его библиотека поступила в собст­венность Единоверческого монастыря в Москве.

Было в Москве много и других интересных библиотек в ку­печеских домах. Владельцем одной их крупнейших был опять один из Бахрушиных.

Идейным издательством, не для наживы, занималось тоже не­мало лиц; назову наиболее известных и крупных: опять К. Т. Солдатенкова, Ступина и Сабашниковых. Вне указанных только что четырех категорий стоят картинные галереи, музеи, театры.

Замечательным собранием картин французских мастеров второй половины и конца XIX века и начала XX обладал С. И. Щукин.

В самом Париже только немногие начинали ценить Матисса, Сезана и т. д., а С. И. их уже приобретал.

Другой Щукин, Петр Иванович, был известным знатоком русской старины, устроенный им музей представлял интерес.

Чтобы покончить с Щукиным, назову еще Щукинский пси­хологический институт при Московском университете.

Теперь перехожу к театру. Это — московская специальность. Все москвичи более или менее театралы. Помню, с каким вос­торгом отец говорил о знаменитом Тришке Мочалове, которого он еще застал.

Если для оперы — виднейшее меценатское место в Москве принадлежит С. И. Мамонтову, о чем уже говорилось, то для драмы еще более был важен К. С. Алексеев (такова настоящая фамилия Станиславского).

Началось с семейной забавы домашнего театра у Алексеевых — кончилось знаменитым Художественным театром.

В организации последнего чувствуется московская ку­печеская деловитость.

«Нутро», основа манеры играть Малого Театра (как я любил и до сих пор люблю это нутро) было взято Станиславским-Алексеевым в суровую московскую муштру, часто более суро­вую, чем немецкая, а признаки муштры нельзя было оказывать. Муштруют, да еще приговаривают: ты играй так, чтобы не было видно, что мы тебя муштровали.

Не всякому и таланту это было под силу.

К той же именитой семье, как Станиславский, принадлежал городской голова Алексеев, может быть, самый блестящий из целого ряда выдающихся городских голов Москвы.

Про него рассказывали такой случай. Приходит к нему бога­тый купец и говорит: «Поклонись мне при всех в ноги — дам миллион на больницы». Стояли тут люди. Алексеев, ни слова не говоря, бух купцу в ноги. Больницу построили.

Было это самодурство или озорство со стороны того купца — не знаю. Самодуров в Москве было не мало, но полагаю, в этом случае было другое — искушение. «Правда, голова, денег ты своих на общее дело не жалеешь (и действительно, Алексеев щедро тратил свои личные средства и на город, и на представи­тельство), а вот интересно знать, отдашь ли ты свою гордость для больных и несчастных?»

Тут меня могут спросить: что ж ты пристрастно про москов­ское купечество пишешь только хорошее? Этим читателя в за­блуждение вводишь; чай сам знаешь, сколько в Москве было жадюг, без креста на шее озорников, живоглотов, саврасов без узды, обалдуев, лоботрясов, злостных банкротов, жмотов, пус­тозвонов, выжиг и иных всякого мерзкого и пустого звания и повадки людей. Почему про них слова не скажешь?

Вот мой ответ.

Верно, были такие люди, и немало, и по именам иных я знаю, а корить не буду. Да к тому же во многих не одно только плохое, а и хорошее было; у кого ум, у кого талант, у кого раз­мах, у кого щедрость. Не буду я ни их, ни родной город срамить и позорить, а буду за тех, кого знаю, Богу молиться. Молись и ты за них, совопросниче.

Да, из-за спора чуть не забыл.

Нужно еще особый разряд хороших людей помянуть.

Выше уже говорилось о людях не московского, а иногда и не русского даже происхождения, обосновавшихся в Москве, и как бы приобщившихся к ее купечеству. И они восприни­мали его заветы.

Зубаловское собрание икон, хотя и недавно составленное, очень одобрялось знатоками. Владелец был грузин.

Москва очень гордилась своим народным университетом. Учрежден он был на средства, пожертвования золотопромыш­ленников, генералом Шанявским, поляком по происхождению.

Незадолго до революции Москва узнала об очень круп­ном даре одному вновь учрежденному научному институту от «неизвестного». Этот «неизвестный» был Гуго Маврикиевич Марк, член очень известной старой фирмы «Вогау и Ко», давно осевшей в Москве. Хозяева были людьми немец­кого происхождения.

Я был знаком с жертвователем. Он скончался во время большевистской революции. Мне, в это время тайно жившему в Москве, удалось прийти поклониться телу Г. М.

Панихиду служил православный священник.

Не все полезное делалось в Москве единолично, многое, особенно в последнее время, делалось и сообща. Укажу на экс­педицию на Памир для отыскивания радиоактивных минералов, на Монгольскую экспедицию, на Учреждение Высшего Ком­мерческого Института и т.д.

Впрочем, в этом последнем начинании первенствующая роль принадлежала председателю Московского купеческого о-ва взаимного кредита Алексею Семеновичу Вишнякову. Так и ви­жу перед собой его крупную и грузную фигуру классического московского образа с умными, немного косящими глазами.

Возвращаюсь к Морозовым. Из четырех линий самой из­вестной была младшая, развивавшая самое крупное дело под фирмой «Саввы Морозова сын и Компания». И самый знамени­тый из всех Морозовых был вот этот сын — Тимофей Саввич. Товар у них был замечательный по качеству. Вот это отличи­тельная черта русского рынка: покупатель требует хорошего качества, предпочитая, несмотря на свою бедность, пла­тить за него дороже. «Дорого, но мило, — дешево да гнило». Этим Россия отличается от Востока, который часто уж очень беден и поэтому берет дрянную дешевку, и от Запада, который богат, но в некоторых своих частях до того мелочен и скуп, что тоже набрасывается на плохой товар, если цены его прельщают.

Высокое достоинство и соответствующая слава товаров Сав­вы Морозова были достигнуты очень строгой приемкой, тщательной сортировкой (первый разбор, второй разбор) и большой добросовестностью при продаже. Морозовский товар можно было брать с закрытыми глазами: самые подозрительные и недоверчивые восточные люди к этому привыкли.

Достигнуть этого было нелегко. Выше уже упоминалось о строгой приемке. Чтобы приучить ткачей к тщательной работе, их штрафовали за пороки в ткани. Такие меры были необходи­мы, и закон их разрешал, но плохо было то, что штрафы шли в пользу хозяина. Этим создавалась видимость, что штраф — это предлог, чтобы поменьше заплатить рабочему, штрафовали вез­де, но у Саввы Морозова особенно беспощадно, и ходил слух, что это делалось по личному приказанию Тимофея Саввича для увеличения хозяйской прибыли. Думаю, что это неправда. Был у нас в доме слуга, раньше служивший у Морозовых. Так он рассказывал, как его старый хозяин у себя в моленной (он был старообрядцем) часами со слезами отмаливал грех штрафова­ния. В Древней Руси существовали особые вопросы на испове­ди для разных групп населения: одни для служилых людей (воевод), другие для хозяев—не задерживал ли плату наемника и т.д. Помню, как мой духовник, он же отцовский, меня об этом на духу спрашивал. Полагаю, что если бы Т. С. действительно сознательно так грешил, его лишили бы причастия. Естествен­ней полагать, что цель действительно была — добиться без­укоризненного товара, что и было достигнуто.

Как бы то ни было, штрафование вызвало шумную за­бастовку на Морозовской фабрике. Она составила эпоху в исто­рии русского фабричного законодательства. Была создана фаб­ричная инспекция, среди других законов был издан закон об обращении всех штрафных денег в особый капитал с назна­чением на нужды рабочих.

В это же самое время, в 80-90-е годы прошлого, XIX века, произошел перелом в отношениях между хозяевами и рабочими. Патриархальный период с его добром и злом, с простодушием и грехом, с защитой, помощью и с обсчитыванием и обидой — кончился. В романах «В лесах» и «На горах» Мельникова можно прочесть про хозяев обидчиков и про хозяев справедливых. Сре­ди них упомяну о Коновалове. Его потомки продолжали тради­ции предка. Таков был и последний хозяин — Александр Ивано­вич, недавно скончавшийся в Париже, а его сын, Сергей А., уже не хозяин, а профессор в одном из английских университетов.

После эпохи, описанной Мельниковым, патриархальные от­ношения держались еще лет 30-40. При них иной старик — фабрикант с полным убеждением в своей правоте говорил:

«Много у меня грехов, но одно себе в заслугу ставлю: фабрику учредил и дело развил: теперь 10 000 народу кормлю». И старые рабочие хозяину, с которым в детстве вместе в бабки играли, это тоже в заслугу ставили. Но шли годы, и в глубокой старости тому же хозяину во время забастовки приходилось слышать, как ему из толпы рабочей молодежи кричали: «Нас 10 000, а мы тебя одного, толстопузого, кормим».

У нас, Рябушинских, переход от простоты к современной сложности сопровождался трагедией, убийством директора, об­разованного и талантливого инженера Н. Ганешина. До того времени управляющим фабрикой был давнишний наш сотруд­ник Е. П. Тараконов, вышедший из конторских мальчиков, человек опытный, но без образования. Дело велось по-ста­ринному; народу было больше, чем нужно, заработки были не­большие, но и требования были небольшие: слабенькие, пьянень­кие, ленивые — все терпелись. Новый директор ввел новый ре­жим: заработки повысились, но и требования увеличились. Все это явно не одобрялось Егором Петровичем. Не скажу, чтобы он науськивал на Ганешина, но жалобы на него выслушивал сочув­ственно. Начались забастовки, а раньше их у нас почти никогда не бывало. И тут произошла маленькая, но характерная сценка.

Фабричная контора. Присутствуют хозяева, фабричная адми­нистрация, представители от бастующих рабочих, фабричный инспектор. Рабочие вычитывают требования и жалобы. Послед­няя — новый директор грубо обращается с народом. Во время чтения смотрю на Егора Петровича. Глаза у него становятся, как шило, бороденка точно заостряется и трясется. Вдруг, как тигр, бросается на одного представителя, старого рабочего, хватает его за бороду и начинает неистово трясти ею его голову, приговари­вая: «Это что ж, Михаиле, вздумал срамить меня, старика: 35 лет управляю фабрикой, никогда забастовок не было, а теперь что?»

Михаил же растерянно говорит: «За что ты меня, Егор Пет­рович? Я тут ни при чем». Наконец Е. П. бороду выпустил, и на­чались переговоры; а я подумал: вот так дело, Егору Петровичу все можно, а Ганешину, который с народом был холодно веж­лив, его холодность поставлена в вину и объявлена грубостью.

В дальнейшем отношения становились все хуже и хуже. Кон­чилось тем, что раз в помещении фабрики несколько рабочих на­бросились на Ганешина и стамесками стали наносить ему раны. Некоторые пробовали его защищать, один даже прикрыл его со­бою, но ранения были так тяжелы, что Ганешин скончался.

Вдове, конечно, была назначена нами пожизненная пенсия, а фабрику мы закрыли, и она была закрыта, пока рабочие не при­слали в Москву депутацию просить у семьи покойного проще­ния. Тогда мы с ними помирились и фабрику открыли.

Некоторая вина все-таки падала на Егора Петровича. Он был уволен на покой, конечно, тоже с пенсией, и новая администра­ция из образованных инженеров продолжала ганешинскую по­литику уже без затруднений.

Отношения с рабочими были хорошими, и когда в начале XX века, в 1906 г., мы праздновали столетие существования нашего дома, то рабочие в этом праздновании приняли участие. На фабрике в Вышнем Волочке был устроен обед для всех слу­жащих и рабочих. В Москву от них приехала депутация с по­здравлениями. В Эрмитаже (старые москвичи, конечно, помнят этот ресторан) был устроен общий обед: приехавшие фабрич­ные представители, московские сотрудники, хозяева.

В середине стола сидел глава нашей семьи после смерти от­ца, старший брат Павел Павлович, справа от него по годам слу­жащий, слева старший рабочий. Все остальные сидели без мест, вперемежку: прядильщики, ткачихи, ткачи, красильщики, хо­зяева, московские приказчики, бухгалтеры и т.д. Официальный тост был один — за Государя, провозглашенный братом.

Обед был нами сознательно устроен в одном из лучших мос­ковских ресторанов, где обычно обедали некоторые холостые члены нашей семьи, чтобы не говорилось, что для хозяев одно, а для народа — другое. В этот день все самое лучшее для всех.

Меня поразила в этот вечер одна мелочь: приезжие рабочие зорко наблюдали за манерами соседей — москвичей и подра­жали им: как пить, как есть, как держать ножи, вилки и т.д.

Разговоры были общие — не деловые. Несколько молодых рабочих попробовали заявлять петиции, но брат П.П. попросил этого не делать в тот вечер, когда за столом все сидели одной дружной семьей.

Так и согласились.

После обеда провинциальных гостей повезли в московские театры, где было взято необходимое число лож.

В других домах столетия тоже часто праздновали тор­жественно, иногда еще более торжественно, чем у нас. Помню столетие у Коноваловых. Нас, гостей, повезли к ним на фабрику экстренным поездом. Там к столетию было приурочено откры­тие новой больницы. Больницы были при всех фабриках, была, и очень хорошая, конечно, и у Коноваловых, но новая больни­ца, выстроенная и оборудованная, как принято говорить, по по­следнему слову науки, представляла собой, так говорили врачи, нечто замечательное.

Раньше был, по-видимому, такой обычай — при столетиях купцам давали дворянство. На моей памяти купеческое само­сознание очень повысилось — дворянства почти никто не до­могался, говорили: лучше быть первым среди купцов, чем по­следним между дворян.

Свое фабричное дело мы любили и ценили. Родовые фабри­ки были для нас то же самое, что родовые замки для средневе­ковых рыцарей, но сильно в нас сказывалась и мужичья кровь — тянуло нас к земле. Конечно, покупали землю, леса: сначала для фабричных надобностей, а потом отчасти и по какому-то влечению. И не мы одни были такие, другие еще больше нас были зачарованы лесом. Рассказывали про владимирского фаб­риканта, и не очень крупного, Соловьева; у него было 35000 де­сятин леса, и он берег его как зеницу ока; это была его страсть, прутика не давал тронуть. А другого такого любителя знал я лично — Михаила Алексеевича Павлова—этого крупнейшего и богатейшего тоже владимирского фабриканта. Он говорил:

«При чем тут правильное лесное хозяйство, вырубки участков или проходные рубки? Верю, что выгоднее и, может быть, для леса лучше,— да не хочу его трогать, пусть растет, как его Бог создал, по своей вольной волюшке».

Говорю — владимирские фабриканты, а жили они в Москве и считались московским купечеством. Про некоторых говорили, что очень они гордились своим крестьянством, принципиально из него не выходили и писались: «крестьянин такого-то села или деревни, такой-то, временно московский первой гильдии купец».

Но нас тянул не только лес, а и лесное дело; и мы поставили себе задачей развить его у себя. Вообще соображения симпатий и анти­патий играют в выборе дела иногда большую роль, чем купец сам сознает, а иногда влечение и отталкивание бывают переплетены с принципиальностью. Так, отец нам заповедывал: ни за что не заво­дить спиртовых заводов, так как это связано с народным пьянством.

А от леса шаг к сельскому хозяйству. Мальчишками шлялись мы летом, на каникулах, верхами по нашим лесам, и тут часто в

глухих углах, у заброшенных дворов и усадеб натыкались вдруг рядом с обычной дичью и зарослью на участки молодого леса:

ровного, здорового, ничем на заглушаемого.

Стоят прекрасные молодые деревья (как гвардейцы на смотру).

Спрашиваем: «Это что?»

А лесные приказчики, нас сопровождавшие, отвечают: «За­брошенная пашня». Таковой было довольно много в Новгород­ской и в северных уездах Тверской губернии. До проведения же­лезных дорог, когда подвоз хлеба был затруднен, иногда невоз­можен, приходилось, несмотря на невыгодные условия, зани­маться хлебопашеством на местах, чтобы не умереть с голоду.

Вид этих участков был прямым указанием, что в оборот правильного лесного хозяйства у нас нужно было вводить несколько лет пашни, которая уничтожала сорные семена. Особенно же важна и полезна была очередь льна.

Лен — свое родное.

Россия не только ввозила волокно, но обладала и замеча­тельными льняными фабриками. Среди них одно из первых мест и по размерам, и по качеству товара принадлежало «Ново-Костромской Мануфактуре», вотчине именитейшего купеческо­го рода Третьяковых, потомок которого стал в Париже агентом большевиков и работал вместе со Скоблиным.

О них уже говорилось. С Третьяковыми мы были в дружбе, и когда наше банковское дело (Московский банк) стало расти, то само собой как-то вышло, что мы в союзе с Третьяковыми на­чали становиться как бы льняным банком, а затем, купив зна­менитое архангельское дело Русановых, и лесным.

В это же приблизительно время (начало XX века) в Банковскую линию из Торговой, но сохраняя и последнюю, вступил Н.А. Второв, глава известной, после потрясений сильно окрепшей, Сибир­ской оптовой фирмы Второвых. Им был приобретен Московский Промышленный Банк (бывший Банкирский дом И.В. Юнкер и К° в Москве). Н. А. окончательно обосновался в Москве и приобщил­ся к Московскому купечеству. Это один из примеров того Мос­ковского притяжения, о котором говорилось выше. В финансовой группе Второва влиятельное положение занимал член коренной московской (серпуховской) купеческой семьи Н.Т. Каштанов, председатель Всероссийского о-ва суконных фабрикантов. Наш был «лесным и льняным» — их банк «шерстяным».

На этих двух примерах видно, что московское купечество, бывшее по традиции, главным образом, промышленным и тор­говым, стало усиленно вводить в свой оборот финансы и не по старому, а по новому образцу.

Денежно Москва была всегда могущественна, но как-то пат­риархальна. Дела вырастали органически, сами из себя. Не было «учредительства», как правило, и московские банки были банки учета коммерческих векселей и осторожных ссуд под бумаги, с одной стороны, открытия текущих счетов и вкладов, с другой.

Учетно-ссудные и депозитные банки английского типа. Предпринимательством они не занимались, не были «де­ловыми» банками (Ваnques d’Afaires). Этого вопроса мы уже предварительно коснулись, теперь, ввиду его важности, рас­смотрим его более подробно.

Московский промышленник сидел у себя в амбаре или на фабрике, как удельный князь в своем княжестве, фыркал на Пе­тербург и обходился без него. Между тем петербургские банки все более и более связывались с денежно более могуществен­ной, чем Россия, заграницей и, как ни странно, иногда через нее со своими собственными русскими правительственными круга­ми. Дальновидные провинциальные банкиры перебирались в Петербург (Каменка, Азовско-Донской Банк). Близкие отноше­ния, установившиеся между многими столичными банками и чиновничьими кругами, чрезвычайно усилили значение первых. Петербург явно стал безусловным центром всей финансово-экономической жизни России, и банкир уже в конце XIX века стал преобладать над промышленником, и это преобладание в XX веке все увеличивалось.

Москва хозяйственно отходила все более и более на второй план. Мириться с этим мы не хотели, да и не могли, и вот поче­му приходилось, с одной стороны, устраивать наши банки по новому образцу, а с другой — скрепя сердце, переносить часть нашей деятельности в Петербург. Нельзя было сложа руки смотреть, как экономическое командование в России из рук де­ловых людей переходило в руки «дельцов». Иногда это были люди умные и талантливые, но чаще всего просто рвачи. Атмо­сфера в Петербурге уже перед войной 1914-1918 гг. и во время нее создалась такая, что обновление было необходимо. Иначе в России в деловой жизни с русским размахом завелось бы нечто такое, с чем дело Ставицкого в Париже и другие западные мер­зости показались бы нам детскими игрушками.

Это гниение только начиналось, а уже в течение года с не­большим, во время войны, перед революцией нам пришлось пере­менить два состава управления Петербургским отделением наше­го банка. Переведенные в Петербург из строгой Москвы люди не выдерживали соблазна и становились растратчиками. Лишь третья смена из самых отборных людей удержалась и укрепилась.

Печально было также то, что многие из этих, на вид могуще­ственных, финансовых машин Петербурга по существу были очень хрупки. Конечно, не будь революции, инфляции, обесце­нивания денег,— подъем цен на промышленные бумаги — все это после победы спасло бы означенные шаткие и очень боль­ные организмы, но гниль и плесень остались бы.

Они могли бы заразить всю Россию, конечно, и Москву: от добрых деловых нравов не осталось бы и следа.

Революция смела все: и плохое, и хорошее. Уничтожено было под метлу московское купечество. Нам, его обломкам, конечно, особенно горько и больно, и жалко, но унывать не будем.

Пропали как деловые вожди Морозовы, Третьяковы, Бахру­шины, Алексеевы, Сапожниковы и другие (я назвал наугад не­сколько имен) потомки русских мужиков. Ничего. Ведь и в нор­мальное время через 50-70 лет большинство из этих родов сошло бы со сцены, и возвысились бы другие. Говорю это не по стати­стике, а по опыту, до столетий доживают немногие, по тому, что видел и слышал за свою долгую жизнь. И вот это обстоятельство приводит меня к краеугольному вопросу русской хозяйст­венности, к вопросу о расслоении основного массива русского народа, его крестьянства.

Схематически часто в русской партийной науке изображалось следующее: жили-были какие-то средние мужички, в общем все равные. Вдруг начался вреднейший процесс — дифференциация. Одни стали богатеть, другие беднеть, но средний уровень благо­состояния непременно понижался.

Вся эта тенденциозная псевдонаука гроша не стоит. Никогда не было равновесия, а всегда было движение — коловращение: богатые беднели, бедные богатели. Обстоятельства, конечно, иг­рали большую роль, но не меньшую роль играла и личная год­ность. Если в богатой семье у хозяйственного, талантливого му­жика дети были негодными, то после его смерти двор опускался; если в опустившемся дворе у ничтожного мужичонка рождался талантливый сын, то двор подымался. Исследование должно бы­ло бы вестись в таком детальном порядке и распространяться на 50-70 лет, а не на короткий срок, да еще при помощи каких-то средних цифр, неточных и почти всегда тенденциозных.

Мы, московское купечество, в сущности не что иное, как торго­вые мужики, высший слой русских хозяйственных мужиков.

Производить специально те детальные исследования, о кото­рых я только что говорил, рассуждая о крестьянских дворах, нам было не нужно: у каждого из нас для заключения достаточ­но материала было в голове — и на основании семейных, и на основании деловых отношений.

Результат: средний период процветания рода 70, от силы 100 лет.

И вот, полагаю, можно сделать следующий вывод: боль­шевики уничтожили все русское купечество, в том числе и мос­ковское, уничтожили также или загнали в тундры и за поляр­ный круг хозяйственных мужиков нашего времени.

Нанесли они этим непоправимый вред русской хозяй­ственной стихии?

Нет, ибо они истребили лишь временный продукт, а не саму стихию, которая его вырабатывает. Действительно, ценные дети родятся часто (в дедов) и у дрянных отцов; не нужно также за­бывать, что для выдвижения нужны не только личная годность, но и счастье, выражаясь по-мирскому. В низах, нетронутых большевиками, осталось много ценных людей, которым «не везло». Вся эта стихия вырабатывает новый отбор.

Он, по русской привычке не спеша, не сразу, а постепенно, медленно, но основательно, иногда подсознательно, а кое-где и сознательно уже давно вместе с другими здоровыми русскими силами приступил к тягучей борьбе с большевистской нечистью.

Оспаривать этого нельзя, так как есть соответствующие фак­ты, и, конечно, они далеко не исчерпывают всего происходяще­го. Это можно найти в самой советской прессе. Еще больше свидетельств нам дала война с Германией. Кое-что, несмотря на занавес, просачивается и сейчас.

Мы знаем: в конце концов русский мужичий и иной отбор с Божьей помощью сотрет в порошок сатанинскую прелесть.

  1   2




Похожие:

Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconРябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина
Всех людей по тому, как они относятся к собственности, можно разделить на пять групп: четыре активных и одну пассивную
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconIii международный конгресс исследователей русского языка "Русский язык: исторические судьбы и современность"
Председатель Оргкомитета Конгресса ректор мгу академик ран виктор Антонович Садовничий
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconГраф научных интересов
Язык памятников письменности XI – XVII вв. История русского литературного языка. Русский язык в XVIII в. Русский язык в XIX в. Диалектное...
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconВ рамках подготовки к фестивалю планируется проведение круглых столов, мастер-классов, открытых уроков, книжных выставок в ряде европейских стран
Впервые Международная ассоциация преподавателей русского языка и литературы (мапрял) при поддержке Фонда «Русский мир» и Федеральной...
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconЛесина Ольга Ивановна учитель русского языка и литературы высшее учитель русского языка и литературы по специальности русский язык и литература
«Педагогика и методика нач образования» с доп специальностью «Русский язык и литература»
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconФонд "Русский мир" Международная ассоциация преподавателей русского языка и литературы Азиатско-Тихоокеанская ассоциация преподавателей русского языка и литературы Дальневосточный государственный университет
Дальневосточном государственном университете (г. Владивосток) проводится III международная научно-практическая конференция «Русский...
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина icon24 января в 18 часов состоится лекция «Русский язык в эпоху глобализации»
В рамках очередного заседания Общества ревнителей русского языка будет затронут широкий круг вопросов, связанных с современным состоянием...
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconТурнир знатоков русского языка Внеклассное занятие
Русский народ создал русский язык яркий, как радуга после весеннего ливня, меткий, как стрелы, певучий и богатый, задушевный, как...
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconПосле этого он задает детям разные вопросы, а сам старается, чтобы кто-то в разговоре произнес одно из запрещенных слов: «Черный, белый, да, нет.»
Дети выбирают хозяина и двух покупателей, все остальные игроки—краски. Каждая краска придумывает себе цвет и тихо называет его хозяину....
Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина iconУрок русского языка во 2 классе по теме > Подготовила учитель 2 б класса
Ну что, ребята, примем приглашение Старичка-Лесовичка? Он ещё прислал карту-схему, которая позволит нам ориентироваться во владениях...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов