Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия icon

Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия



НазваниеФеноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия
Дата конвертации22.09.2012
Размер185.68 Kb.
ТипДокументы

Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия


Феноменология как разновидность неклассического философского дискурса предоставляет новые возможности для описания процессов структурации и институционализации общества. Поскольку в теоретическом смысле характеристики феноменологического метода способствуют разрушению оппозиции между микро- и макросоциальным анализом, данный вопрос предполагает также проблематизацию горизонтов и структур человеческой субъективности. В рамках данной статьи необходимо проанализировать актуальные социальные процессы в контексте реабилитации нестабильной, гетерогенной и перманентно обновляемой субъективности, которая становится главным источником их воспроизводства и переопределения. Акцентируя преимущественное внимание на внутренних проблемах феноменологического философствования, мы будем обращаться также к постструктуралистским и неомарксистским исследованиям для того, чтобы концептуализировать интересующие нас теоретические проблемы в широком интердисциплинарном пространстве. Представляется, что такой подход оправдан, поскольку феноменология (в том виде, который был артикулирован работами Э. Гуссерля, а также его последователей в различных смысловых контекстах) не является замкнутой доктринальной системой, имплицитно предполагающей тотализирующую объяснительную стратегию. Реализуя предлагаемый проект, мы попытаемся вычленить из обширного исследовательского массива некоторые наиболее важные сюжеты, позволяющие заострить внимание на концептуальных переходах между различными философскими языками и представить феноменологию в широком поле возможных взаимодействий с другими социально-философскими теориями1. Вместе с тем, необходимо помнить, что всякая попытка синтезирования и соотношения различающихся теоретических подходов и дискурсов неизбежно выводит нас за пределы феноменологии и является несколько искусственной по отношению к ее терминологическим архитектурам. Поэтому важным является сохранение исходных феноменологических интенций и аргументаций, от которых можно отталкиваться в дальнейших изысканиях.

Парадоксальность феноменологического дискурса может быть прояснена на примере проблематики интерсубъективности и «чужого сознания». С первого взгляда может показаться, что феноменология остаётся в теоретической западне прозрачного cogito, самотождественного субъекта, то есть в рамках классической новоевропейской рациональности, принципиально и исходя из непреодолимой логики тождества неспособной перейти границу, за которой можно было бы поставить под сомнение классические модели мышления. Однако при более внимательном исследовании становится очевидной угроза фундаментальному субъект-объектному принципу организации традиционных мыслительных схематизмов, заложенная в феноменологической философии (уже у Ф. Брентано или, например, в гуссерлевской критике несоизмеримо субстантивированных субстанций Р.
Декарта) и, особенно, в ее контекстуальных преломлениях на уровне постсовременных социальных теорий. При этом наиболее радикальная диссоциация замкнутой на самой себе субъективности, как и разрушение возможного концептуального обоснования гегемонии структур рациональности, претендующих на автономное самопорождение вне пространства и времени, выявляется в точке появления Другого2. С другой стороны, и здесь необходимо отметить не менее важный аспект рассматриваемой проблемы, феноменологический проект позволяет дистанцироваться от «постмодернистских»3 доктрин культурного релятивизма, реанимировав статус этически ответственной, открытой и ориентированной на перемены (революционной?) субъективности, вновь сталкивающейся с историей и травматической реальностью, которая выходит за пределы символической интеграции4.

В наиболее общем плане феноменология исследует процессы ноэтико-ноэматической корреляции сознания с предметностью, то есть фиксирует несамодостаточность сознания, нуждающегося для своего осуществления отсылку к иному. Это обстоятельство позволяет перейти к радикальному переосмыслению классической традиции философствования как в гносеологическом, и в социальном приложении. Как отмечает Т.Х. Керимов, если, в частности, и логика, и психология «взаимодополняют друг друга, поскольку первая рассматривает регулярности как нечто внешнее, тогда как вторая рассматривает регулярности, имманентные для субъекта, но оба дискурса, поскольку они исходят из принципа репрезентации, провозглашают объективное существование мира, в котором равноисходно существует как внешняя, так и внутренняя реальность», то Гуссерль отказывается от любого научно-теоретического подхода к исследуемым предметам, что предполагает «освобождение сознания о мире от типов его категоризаций и соответствующих им смысловых коррелятов»5, в том числе от «естественной установки», вписывающей сознание в рутинную и навязчивую повседневность, не способную удивлять или вызывать тошноту. Феноменологическое переключение установки посредством редукции и эпохе позволяет разрушить категоризирующие формы, членящие и пред-полагающие то или иное теоретическое обоснование (в частности, картезианскую негацию мира либо повседневную убежденность в его существовании), и, шире, снять всякую оппозицию между внутренним и внешним в трансцендентальной субъективности, которая дистанцируется от любых точек зрения, выводя нас к подлинному опыту потока сознания и «обнаружению тех смыслопорождающих актов, на которых покоится наше отношение к миру и которые позволят нам прояснить знание (прояснить его основание в интенциональных актах), которым мы уже обладаем»6.

Тем не менее, концепт предельной трансцендентальной субъективности и апелляция к эйдетической аутентичности ментальных актов, призванных подтвердить универсальные каноны рационализма, принципиальные для раннего феноменологического проекта, противостоят, в частности, установкам лингвистической философии, рассматривающей непроницаемый язык и языковые игры как универсальный посредник человеческой коммуникации и способ устроения в пространственно-временных структурах бытия (Л. Витгенштейн, Х.-Г. Гадамер), а также разнообразным программам социального конструктивизма в критических социальных теориях, утверждая соотношение знаков с определенными и определяющими, интуитивно постигаемыми сущностями и первичность чистых конститутивных глубин сознания. Мы увидим в дальнейшем, что данная логика оказывается неразрешимой применительно к проблеме телесности, Другого и гетерогенетического становления-другим.

Фундаментальный теоретический парадокс феноменологии Гуссерля, вытекающий из методологического допущения чистого сознания и радикальной трансценденции, жестко различающей фактичность и сущность, заключается в следующем: если феноменология занимается первичными формами «схватывания» предмета как условия возможности любой другой его дискурсивной интерпретации, тогда она претендует на обоснование и полицейскую проверку любой возможной интерпретации, диагностируя её с точки зрения включенности в вышеуказанные изначальные формы. Мы сталкиваемся здесь с самозамкнутой системой, неспособной объяснить свой привилегированный статус, поскольку «никакой связи между истиной и актом конституирования и схватывания не существует. Ибо даже если мы принимаем эту связь, потребовался бы дополнительный акт веры (при том, что этот акт веры несовместим с феноменологическим требованием к дескрипции), что истина, таким образом схватываемая и конституируемая, действительно является истиной»7. Наша задача будет заключаться в том, чтобы определить дополнительные трудности (отчасти выводимые из уже обозначенных) и теоретические возможности, открываемые феноменологической философией в плане описания социальных процессов интерсубъективного взаимодействия.

Итак, новоевропейская мысль характеризуется инсталляцией замкнутых на себе монад, апеллирующих к истине как к конфигуративной согласованности опыта. В этих условиях друговость могла быть представлена только в качестве «освоенной» и полагаемой a priori, до всякого диалогического акта. Э. Гуссерль также отмечает устойчивость ego в качестве «неизменного источника собственных действий, одного из двух полюсов реальности, противостоящего меняющемуся полюсу предметности»8. Будучи инкорпорированным в определенное поле совмещенности, с сопутствующими ему включениями во множественные «я-акты», центральное ядро ego приобретает различные привычки и параметры (ego примеряет акциденциальные маски, оставаясь субстратом мимикрирующих габитусов). При этом темпоральная смена идентификационных признаков (контекстуальных пространственно-временных переживаний) позволяет ego определить свою тождественность.

Несложно заметить, как эта модель устойчивого сознания (центрирующее ядро) напоминает ту, которую предложил С. Жижек, основываясь на структуралистских психоаналитических исследованиях Ж. Лакана и разрабатывая специфическую антропологию виртуальной реальности в статье «Киберпространство или невыносимая замкнутость бытия»9. Жижек констатирует тот факт, что идеологи-деконструктивисты сходятся во мнении относительно киберпространства: оно расщепляет субъект. По его мнению, существует травматическое следствие операций в многопользовательских пространствах (MUD) – множественное расстройство личности (MPD). При этом дифференцируются четыре варианта отношений индивид-тело, нарушающих морально-узаконенную норму «одна персона – одно тело»: 1) Множество персон в одном теле (отсутствует эксплицитно выделенная иерархия внутри этой плюральности); 2) Множество персон вне единого тела (эти персоны относятся к телу, существующему вне киберпространства с идеологической установкой, что данное тело обслуживает «истинную» персону, скрывающуюся за мириадами масок в виртуальной реальности); 3) Множество тел в единой персоне (множество тел сращиваются в «коллективной» персоне – модернистские тоталитарные системы, напоминающие центрированные, вертикальные колонии муравьев; это то, что можно назвать вслед за Ж. Делезом и Ф. Гваттари «молярными ансамблями»; 4) Множество тел вне единой персоны (например, управляющие институции в их отношении к индивиду).

Как отмечает С. Жижек, множественные «Я», объективированные на экране, являются тем, чем «я хочу быть», демонстрируя каскад моих идеальных ego10. Внутри, в середине оказывается пустота, топологически соответствующая позиции субъекта. Лакановская децентрированная субъективность при таком подходе оказывается не множеством старых «Я», точечных центров; расщепленный субъект не означает, что существует множество ego в одном индивиде, как в MUD. Децентрация на самом деле – это децентрация пустоты субъекта по отношению к его содержанию; расщепление – это расщепление пустоты и воображаемой персоны как «содержимого» «Я». Поэтому раздвоение (растроение…) личности – это не размежевание двух (трех…) сущностей-содержаний, а дифференциация идентификационного признака от субъективной пустоты, которая ситуативно перемещается между различными идентификациями. Мы знаем, что Ж. Деррида упрекал Лакана за субстантивацию этой фундаментальной пустоты, за парадоксальный жест редукции нехватки к ее указанию на саму себя – локализация нехватки (симптома, ядра Реального, недостижимого объекта желания – object petit a), связанная с символической кастрацией, у Лакана обеспечивает устойчивость других элементов вокруг нее11. В сущности, трансцендентальная субъективность Э. Гуссерля может трактоваться как аналогичная лакановской субъективной пустоте, поскольку она конституируется в качестве таковой всегда-уже ретроактивно, даже если прозрачность радикальной трансценденции и ее редукционные акты претендуют на первичную конститутивную позитивность как на источник действий ego (в таком случае, последняя оказывается лишь иллюзией, порожденной программами воображаемых переходов)12. Прозрачное ego в таком случае есть фикция в силу того, что любая идеальность может существовать лишь посредством опосредующих структур интерсубъективного коммуницирования и письма, а его инновационный потенциал будет зависеть от характерной гипотетической ничтожности субъекта, зависшего в нефиксированной фигурации ad marginem.

Исходя из автономного (дистанцированного, отсроченного) и статичного трансцендентального ego, сознание Другого закрыто для непосредственного восприятия. Оно может быть дано только по аналогии с собственным сознанием и только в методологических условиях трансцендентальной установки как чистого условия любых ментальных состояний становления. В любом случае, как отмечал М. Мерло-Понти, ощущения и состояния Другого никогда не имеют для него такого же смысла, как для меня, пусть мы и можем примерять различные маски. Возможный доступ к сознанию Другого открывает «аналогизирующая апперцепция смысла собственного сознания» и его последующая «перцептивная аппрезентация». Эта рациональная эгологическая проективность Другого приводит нас к еще одному неразрешимому, но продуктивному противоречию: если чужое сознание может проявляться лишь в ином (рудимент метафизической вещи-в-себе), то есть в телесности и поведении, принципиально оставаясь сокрытым (феноменология предполагает, что чужой a priori неизвестен), то становится непонятным, почему сам по себе смысл каждого возможного (полагаемого) Другого, тем не менее, задается принципами феноменологического конституирования (все возможные формы социальных сообществ изначально существуют в сознании трансцендентального ego)13. Прозрачность сознания не позволяет разрешить проблему интерсубъективности и обеспечить доступ к подлинному этическому отношению, на что обращали внимание и А. Шюц, и М. Мерло-Понти, и Х. Ортега-и-Гассет. Как известно, М. Мерло-Понти стремился решить это противоречие, расширительно трактуя интенциональное конституирование как жизненную ситуацию, переживаемую в живом настоящем. Э. Левинас отмечал, что Гуссерль, делая из Другого феномен ego, конституированный в аппрезентации, не смог заметить его бесконечной инаковости (речь здесь, по Ж. Деррида, идет о неразрешимом «доэтическом трансцендентальном насилии»).

Развивая мысль о проблематичности классического феноменологического философствования относительно проблематики Другого и гетерогенного, следует обратиться также к традиции постструктуралистской философии. Ж. Делез, комментируя исследования М. Фуко и цитируя фрагменты его работ, пишет, размышляя о диффузной и вездесущей власти: «Что происходит… если трансверсальные взаимоотношения сопротивления непрерывно рестратифицируются, наталкиваются на узлы власти или даже производят их?.. Если власть учреждает истину, то как можно помыслить «власть истины», которая уже не была бы истиной власти, истиной, исходящей от трансверсальных линий сопротивления, а отнюдь не от интегральных линий власти? Как «пересечь линию»? А если следует идти к жизни как к силе внешнего, то что позволяет нам думать, что это внешнее не является ужасающей пустотой?»14. Все дело в том, что «внешнее – не застывший предел, это движущаяся материя, оживляемая перистальтическими движениями, складками и изгибами, образующими внутреннее: это не нечто иное от внешнего, это как раз и есть внутреннее внешнего»15. В конце концов, именно по причине вышеизложенных соображений о псевдодиалектике «внешнего» и «внутреннего» М. Фуко всегда дистанцировался от феноменологии, не доверяя тому, что существует предельный опыт, воплощаемый в зазоре и «не-взаимоотношении» между «световым» и «языковым»16.

Описанная теоретико-методологическая ориентация ряда современных и постсовременных версий философствования (структуралистская и постструктуралистская доктрины являются, возможно, лишь наиболее радикальным выражением этой тенденции) на рассмотрение явлений духовного порядка через призму их символического (особенно языкового) выражения, позволила по-новому представить многие положения социального знания, в том числе с использованием базисных феноменологических подходов. Говоря об этом, мы имеем в виду, прежде всего, американскую социологическую и социально-психологическую школу символического интеракционизма, подчеркивающую процессуальную природу социального с целью преодоления схематизмов бихевиористских и структурно-функциональных концепций социального поведения и деятельности. Символические интеракционисты выдвинули ряд неклассических идей, родственных некоторым положениям понимающей социологии (например, обращение к внутренним психологическим структурам личности, к анализу языка и принципам конструирования социальной реальности), стремясь акцентировать внимание на сигнификативных и воображаемых функциях языка для понимания взаимодействия «Я» и «Другого». Символическая интеракция может быть определена как действие, основанное на бесконечных интерпретативных потенциалах значений. Символы в таком случае являются модусами действия, требующими для своей реализации сложных стратегий взаимного приспособления и координирования. Подобного рода взаимное приспособление обеспечивается посредством воображаемых репетиций, эмпатических проникновений, использования ролей Другого, игровых переключений феноменологических установок сознания в разноплановых интерсубъективных регистрах. Очевидно, что повседневность как нерефлексивная ситуация настоящего времени с ее терпимостью к противоречиям и мифологическим мышлением, иронично синтезирующим гетерогенные «конечные области значений» в эвристический «плавильный тигль рациональности» (Б. Вальденфельс) предполагает определенные модели поведений, ожиданий и восприятий, нарушение которых приводит к стигматизации и маргинализирующему сумасшествию17.

Проблема, которую нам хотелось бы в конечном итоге заострить, заключается в том, каким образом представить нелинейную динамику множественных и перформативных интерсубъективных взаимодействий в рамках социальности, не укладывающейся в одномерные логоцентристские схематизмы. В действительности, социальная игра предполагает бесконечную тревогу, заставляющую видоизменять свои стратегии в каждый из тех моментов, когда они становятся «интерпеллированными». Многие первичные социальные образования возникают как следствие раскола, симптома, нехватки, фундаментальной недостижимости и неопределенности – их примером может служить взаимодействие между людьми, вырастающее из любви как перманентного континуума боли, страха и наслаждения, а историческая и общественная динамика в целом немыслима без гнетущего переживания дефицита признания. Отказываясь от упрощенного прогрессистского понимания формулы К. Маркса «пределом капитала является сам капитал», С. Жижек в этой связи утверждает, что фундаментальная дисгармония между производительными силами и производственными отношениями входит в само понятие капитализма. Дело заключается в том, что «нормальное» состояние капитализма – это непрерывная революционизация собственных условий существования. «Капитализм оказался способен превратить свой предел – не что иное, как свою слабость, - в источник своей силы: чем больше он «разлагается», чем глубже становятся его внутренние противоречия, тем больше он вынужден революционизироваться ради выживания… Между прибавочной стоимостью – «мотивом», приводящим в движение капиталистический процесс производства, - и избыточным наслаждением, объектно-ориентированным желанием, существуют, следовательно, отношения гомологии. Разве эта парадоксальная топология движения капитала… не есть то, что характеризует лакановский object petit a, - остаток, воплощающий фундаментальную, конститутивную нехватку?»18.

Таким образом, глобальный порядок постиндустриализма не отсылает к рациональной нейтрализации и выравниванию своих неравномерностей, искажений и разрывов. Напротив, манипулирование значимыми определениями и неопределенностями, а также генерирование иерархий, сегментаций и конфликтных контекстов / ситуаций выступают мощным средством дестабилизации существующих отношений с целью создания таких, которые могут оказаться более функциональными и адаптивными по отношению к флуктуативной динамике неравновесной сетевой самоорганизации. Постсовременные социальные и кибернетические машины носят диссипативный характер, определяясь и развиваясь через перманентное и необходимое разложение и распадение – они функционируют за счет гибридизаций и спонтанных отношений, выражающих негативный онтологический вакуум. Стабилизация здесь обеспечивается своей нестабильностью, успокоение – беспокойством19. Как утверждали в этой связи Ж. Делез и Ф. Гваттари, антипроизводство является компонентом производства (желания), поскольку последнее может функционировать лишь в поврежденном состоянии. Сегодня, выражаясь концептами создателей шизоанализа, «тело без органов» (как агент молярных образований) стремится поглотить и коммодифицировать молекулярные «машины желания», однако молекулярное становление всегда-уже угрожает непреодолимой избыточной растратой, и эта игра взаимного притяжения и отталкивания между капиталистической системой аксиоматизирующего производства и декодированными шизофреническими потоками, выступающими ее прибавочным продуктом, определяет специфическую характеристику актуального исторического момента. В свою очередь, феноменологическая работа с динамичными и нестабильными контекстами интерактивности, начатая в рамках социологии и психологии символического интеракционизма, будучи скорректированной, уточненной и дополненной некоторыми структурными и психоаналитическими подходами, может выступить в качестве серьезного инструмента проблематизации этого нелинейного общества различия.


Георгий Шеметов, 2010

1 Как сказал бы Ф. Ницше, не стоит опасаться неопределенности, ибо всякая возможность забывания непосредственно вписана в динамику памяти и смыслополагания. Нашей целью не является детальное рассмотрение всех аспектов феноменологических и смежных с ними теорий. Мы стремимся выявить лишь наиболее общую конвергенцию и дифференциацию этих общекритических подходов в отношении статуса субъективности и динамичных процессов социального становления.

2 Сейчас мы оставляем в стороне длительную историю реабилитации в западной философии элементов качественно своеобразного, гетерогенного, диссонирующего, подрывного и «инакового» (в негативной диалектической традиции связанную, прежде всего, с деятельностью Франкфуртской школы социальных исследований), со времен Гегеля обознавшегося как «противоречащее», то есть нетождественное, взятое в аспекте тождества. Понятийная диктатура единства, целостности и тотализирующих абстракций в существенной степени была связана с особенностями общественно-экономического развития в эпоху Нового времени.

3 Употребляем этот термин исключительно осторожно и условно, понимая, что, как говорил Ф. Джеймисон, «постмодернизм» не является понятием, которое можно определить раз и навсегда, но является таким понятием (если, конечно, вообще является понятием), значение которого проясняется только в конце дискуссий о нем.

4 Травматическое измерение, избыточное по отношению к любому дискурсу и выступающее способом его обновления, на котором настаивает в своих работах, например, С. Жижек, позволяет сделать смелый вывод: когда умер Бог или символический господин, лакановский Большой Другой, нам стало тесно в позднекапиталистическом поле знаковой имманентности, где более «ничего не позволено», а любой протест коммодифицируется и ревизуализируется «обществом спектакля».

5 ^ Керимов Т.Х. Феноменологическое познание: парадоксы интуитивного обоснования // Социемы, 2003, № 9. С. 73

6 Там же. С. 75. Автор статьи утверждает необходимую парадигмальную связь между феноменологической неклассической философской традицией (и сопутствующей ей структурной двойственностью сознания, вписанного в порождающую его матрицу и стремящегося ее преодолеть одновременно) и марксистскими, а также психоаналитическими дискурсами, обнаружившими невозможность полноты рефлексивного опыта (и опыта социальных действий / описаний, фундированных презумпцией ослепления и неузнаваемости). Феноменология, акцентирующая внимание на живой и непосредственной процессуальности конституирования социальных миров, в некотором отношении созвучна также постструктуралистским аналитикам социальной множественности как имманентного биополитического поля ситуативных приложений диаграмматических порядков власти. Неклассический тип рациональности проблематизирует радикальную непрозрачность нашего индивидуального и коллективного опыта со всеми возможными последствиями этой проблематизации для способов производства социальных связей на различных уровнях их организации.

7 ^ Керимов Т.Х. Указ. соч. С. 80

8 Никитин С.А. Теоретическое осмысление интерсубъективно-трансцендентальной социальности и воображение // Социемы, 2003, № 9. С. 35

9 См.: ^ Жижек С. Киберпространство, или невыносимая замкнутость бытия // Искусство Кино. 1998, № 1,2

10 Зеркало, окно или экран могут служить прорывом в новое, фантазматическое измерение. Жижек приводит в пример конфигурацию топологического поворота реальности – падение Берлинской стены. Жители восточного Берлина, казалось, ступали в запретную область мечты. Однако когда Стена была разрушена, аура исчезла, и возвышенное место претерпело деградацию образа. Другим примером может служить «визуальная драма» субъективности у Ж. Лакана: субъект идентифицируется с тем, что он не есть или с тем, чем он никогда не может быть. Коренную невозможность присвоения субъектом некоего идеального имаго Лакан называет фантазиями телесной дезинтеграции: только в ситуациях инфантильного ощущения целостности в идентификационных стратегиях субъект имеет временное совпадение своего визуального образа с телесным переживанием. Зеркальная инаковость и расщепленность, таким образом, являются тем, что перманентно инвестируется и нон-финально конституирует структуру субъективности в регистрах ее социального отражения.

11 В действительности концепция Лакана может представляться не столь однозначной. Как отмечает Жижек в беседе с М. Рыклиным (см.: Непристойное приложение // Рыклин М. Деконструкция и деструкция. Беседы с философами. Москва: Логос, 2002), шизоаналитическая трансгрессия ставится Лаканом под сомнение (потому что сын, убивающий отца и монополизирующий мать, все равно не сможет приблизиться к ней, ибо лакановская функция запрета заключается в том, чтобы породить иллюзию, что, преодолевая запрет, вы можете получить запретное), однако фаллос для него – означаемое инвестиций определенных видов власти, но не источник власти сам по себе. По сути дела, нехватка вскрывает возможности символических вариаций, которые противоречат логике гипостазированной сущности постольку, поскольку всякий раз иначе переопределяются: фаллос не является органом, но является неустойчивым знаковым законом.

12 Как говорит Ж. Бодрийяр, фрактальные симулякры вступили в стадию саморазмножения и начали производить эффекты модели, эффекты натурализованной реальности. Иными словами, в постмодерном мире, исходя из антиэссенциалистской логики, можно было бы усомниться в возможности автономной трансцендентально-феноменологической редукции в ее чистом виде или устойчивости ego.

13 В позднем творчестве («Кризис европейских наук…»), преодолевая узкий горизонт строго феноменологического метода и вводя понятие «жизненного мира» как первичной сферы непосредственных очевидностей, охватывающих любой субъективный опыт и выступающих основанием научных идеализаций, Гуссерль так и не смог разрешить системные противоречия своего философского творчества: фундамент наук, находящий обоснование в рамках релятивного и конкретно-исторического жизненного мира, сам не может быть конкретно-историческим, но претендует на универсальный статус.

14 ^ Делез Ж. Фуко. Москва: Изд-во гуманитарной литературы, 1998. С. 125

15 Там же. С. 127

16 С обширными размышлениями касательно данной проблемы можно познакомиться у Фуко в работе «Это не трубка» (Москва: Художественный журнал, 1999).

17 Манифесты Ситуационистского Интернационала и творчество Ги Дебора, предлагавшие разрушать «буржуазный гештальт счастья» через свободу индивидуального конструирования настроений, пассионарную выразительность, аффективную психогеографию и материально-эстетическую детерриториализацию публичных пространств, основываются на безудержном желании использовать различные феноменологические установки, которые позволяют выйти за пределы повседневного восприятия мира, контролируемого визуальными манипуляциями «общества спектакля».

18 Жижек С. Возвышенный объект идеологии. Москва: Художественный журнал, 1999, с. 60. Р. Салецл в работе «(Из)вращения любви и ненависти» (Москва: Художественный журнал, 1999), анализируя известные кинокартины, обнаруживает многочисленные «акты непрекращающегося желания»: когда отношениям между героями более нет никаких социальных препятствий, они исключают свои реальности из поля зрения друг друга. Таким образом, как и логика капитала, логика любовного переживания (первичной группы) предполагает расщепленность, ускользание и забвение, восполняющие фундаментальную нехватку невротической невозможностью желания или истерической невозможностью наслаждения.

19 Фундаментальный анализ негативной «онтологической» динамики постсовременного капитала в условиях глобализации можно найти в работах левых интеллектуалов М. Хардта и А. Негри «Империя» (Москва: Праксис, 2004) и «Множество» (Москва: Культурная Революция, 2006).







Похожие:

Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconРодительский лекторий моу сош №17 Половые различия
Несмотря на общий характер, в поведении подростков имеются и определенные половые различия
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия icon1. Если цитата сопровождается словами автора, то оформляется как прямая речь: Д. Лихачев утверждает: «Память — это преодоление времени, преодоление смерти»
«Люди с талантом быть счастливыми — солнечные люди», — утверждает психолог В. Леви
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconпреодоление многолетнего разделения в 1969-1970 годах. Завещание Алексия I
Дело об Американской митрополии (рпц и Православная Церковь Америки) – преодоление многолетнего разделения в 1969-1970 годах
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconЕ. А. Тюгашев террористическая деятельность в транзитивном обществе: интерактивная интерпретация актуальность сибирской террологии
Тюгашев Е. А. Террористическая деятельность в транзи­ти­вном обществе: интерактивная интерпретация // Социальные взаимодействия в...
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconФилософия и право в транзитивном обществе: гендерная перспектива «Что истинно в жизни людей, то истинно и в жизни общества»
Е. А. Тюгашев. Философия и право в транзитивном обществе: гендерная перспектива // Социальные взаимодействия в транзитивном обществе:...
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconПриказ Минсельхозпрода РФ от 23 марта 1998 г. №154 "О форменной одежде и знаках различия государственных инженеров-инспекторов гостехнадзора" Версия для печати
О форменной одежде и знаках различия государственных инженеров-инспекторов гостехнадзора
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconНаука в свободном обществе*
Только сознательное и систематическое применение разума к отчасти структурированному, отчасти аморфному материалу дает нам науку,...
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconРайонный конкурс «Преодоление»

Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия icon«Светлячок» /1 год обучения/ Количество участников – 16
Экономические знания важны для учащихся не только как информация. Они дают основу для понимания роли и прав человека в обществе,...
Феноменологическое конструирование и преодоление самотождественности в обществе различия iconПостановление От 13 июля 2004 г. N 409/27 о форменной одежде и знаках различия лиц, осуществляющих государственный административно-технический надзор в московской области (в ред постановлений Правительства мо от 31.
Утвердить Положение о форменной одежде и знаках различия лиц, осуществляющих государственный административно-технический надзор в...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов