Александр Якимович icon

Александр Якимович



НазваниеАлександр Якимович
страница1/4
Дата конвертации08.09.2012
Размер0.72 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4

Якимович А.К. Реалисты XIX века http://litext.narod.ru


Якимович А.К. Реалисты XIX века. // Искусствознание. 2003. № 2.

OCR: А.Д.

http://litext.narod.ru


Александр Якимович

Реалисты XIX века
Заметки о текстах, художниках и картинах



В 1797 году маркиз де Сад сочинил роман «Жюльетта». Среди садистиче­ских эпизодов этого романа имеется итало-русский эпизод. Де Сад описыва­ет жизнь таинственного и труднодоступного замка в отдаленном горном угол­ке Тосканы. Там обитает и властвует выходец из России, некто Минский. Его фигура — воплощение бесчеловечности. Он одновременно бесшабашно разгулен и безудержно кровожаден. Его тянет к особо чудовищным насилиям и преступлениям. Как это обычно бывает у де Сада, в основе характера ле­жат философские соображения писателя, приписываемые герою. Минский— не просто чудовище, а философствующее чудовище.

Герой (точнее, антигерой) ссылается на законы природы. Природа не знает морали, религии, нравственности и запретов. Она разрешает все, что помогает выжить, продолжить род, добиться успеха, выстоять и победить в схватке с неблагоприятными обстоятельствами. Сексуальные и насильствен­ные «подвиги» героя (который, как правило, пожирает жертвы своих сексу­альных утех) основываются на наивном, непосредственном культе Мате­ри-Природы. Той природы, которая не желает подчиняться закону и морали человека. Ему хорошо от того, что он делает. Его жизненная сила торжествует, душа блаженствует, ощущение могущества возрастает оттого, что он насильник и каннибал. Нужны ли ему оправдания? Природа сделала его таким. А с природой не поспоришь, ей не указ ни разум, ни мораль, ни общественные установления.

Русский зверочеловек в центре итальянского культурного ландшафта выглядит как мифическое чудище, как близкий родственник Минотавра и Медузы. Он — представитель чудовищных хтонических сил. И он же, как и многие иные персонажи де Сада, — мастер учтивого поведения и отточенно­го языка, аристократический гедонист, философствующий выученик просве­тителей и подлинный представитель высокой культуры эпохи Лакло, Буше, Дидро и Моцарта. Минский культурен на европейский лад, и он же — ненасытный кровавый поэт насилия. Это, конечно, многозначительный факт. Выс­шая точка писательской биографии и мысли де Сада связана с темой России, русского человека, русской души. Он сделал своего героя не итальянцем, не французом, а выходцем из приволжских степей (так сказано в книге). Дале­кая Россия, откуда прибыл изысканный палач и философствующий зверочеловек Минский, играет роль «иного измерения», это как бы нижний мир европейской культуры. Именно культуры. Перед нами не дикарь, не грубый каннибал, не тупой убийца, а интеллектуальный каннибал и утонченный мастер насилия и душегубства.


Душегуб Минский является нам как последователь философии «есте­ственного человека» — этого существенного достижения культуры Просвещения. Маркиз де Сад первым дал ответ на главный вопрос литературы наступающего XIX века. Вот человек свободный, просвещенный и культурный, в его руках все блага цивилизации. Результат— перед нами чудовище. Герой главной садистической книги — не косматый дикарь, а изысканный европеец русских корней. Чудовище орудует логикой, риторикой и правилами аргу­ментации, стоит на высоте европейской мысли и культурности. Он носитель Логоса.

В известном смысле можно сказать, что де Сад спрогнозировал будущие проблемы русской литературы. За литературой России, как известно, пыта­лись поспеть другие искусства, прежде всего живопись, но всегда отставая на шаг или два. Литература пыталась понять источники и движущие силы мирового зла. И постоянно возникало затруднение. С одной стороны, зло — в нигилизме русских революционеров, в озверевших разночинцах с топорами, в повстанцах Пугачева, в бесовщине и дикой поэтике кровавой воли — это понятно. А с другой стороны? В самом устроении культурного общества, в аристократических кружках и чиновных иерархиях, в условностях «света» и паучьих желаниях полуначитанных лакеев (вроде Смердякова). Иначе говоря, в России две беды: одна — бескультурье и дикое насилие; другая — культура в ее русском варианте, т.е. культ высшей истины и святой справедливости. С одной стороны — дикари, душегубы, нигилисты и революционеры. С другой — люди власти, столпы общества, приличные господа и носители истины, образованные конформисты и жаждущие света и истины энтузиасты разумного, доброго и вечного. Те и другие устраивают такие вакханалии ненависти и абсурда, какие мы редко найдем в других местах планеты.

Выдуманный де Садом пришелец из России парадоксальным образом имел обширное и интересное потомство в героях русской литературы. Общая линия ее развития от Пушкина к Чехову склонялась к совершенно опреде­ленному выводу. Троглодит с топором или дубиной — угроза, но не самая страшная. Чтобы вылавливать и истреблять террористов, нужны эффектив­ные тайные службы и поддержка общественного мнения. Дело тяжкое и противное, но не невозможное. Настоящая же беда не в террористах — беда и ужас связаны с существованием культурной элиты общества и полукультурных слоев этого общества. Сама социальность, сама цивилизация — вот проблема.

Но не будем забегать вперед. Обратимся к началу. Иначе говоря, обратимся к Пушкину.

Умный и знающий литературовед И.П.Смирнов написал книгу под названием «Психоистория русской литературы». Там сказано, что поэзия Пуш­кина воплощает в себе так называемый кастрационный комплекс. Имеется в виду то, что в этой поэзии речь идет более всего о недостатке, об утрате, о пресечении, о невозможности обладания (обладания чем-либо — властью, талантом, счастьем и т.д.). Кастрат есть человек с дефицитом. Таким образом, пушкинская поэзия и проза, по Смирнову, дефицитарны. Или нас подбадри­вают и утешают в ситуации утраты. Под разными углами зрения Пушкин повествует о том, как у кого-нибудь отобрали что-нибудь, лишили чего-то. Герой «Медного всадника» лишается таких-то вещей, герой «Дон Жуана» лишается других. Онегин теряет одно, Борис Годунов — другое, и все лишаются чего-то, что им очень нужно, что им дорого и ценно. В символическом смысле герои Пушкина - кастраты, а главная проблема — это утрата главного достояния. У них у всех оттяпали самое, что им особенно дорого. Смысл такой гипотезы ясен. Начало новой русской литературы, т.е. произведения Пушкина, содержит повествование о том, как русского человека обобрали, наказали, заперли, лишили чего-то желанного и ценного и поставили в безвыходное положение, не дают жить, т.е. символически кастрировали. На самом деле истоки многих литератур включают в себя произведения, связанные с проблемой невосполнимой потери или неиспол­нимого стремления. Так написана «Божественная комедия» Данте, так напи­сан «Дон Кихот» Сервантеса. Главные трагедии Шекспира — это повество­вания о символических кастратах Гамлете, Лире и Отелло.

В этом контексте Пушкин не исключителен, а скорее типичен. Он то и дело заводит речь о том, как и с какими результатами его герой лишился ценного достояния или каким образом он не может получить желаемое. Но мне кажется, что на этом нельзя ставить точку. Русская литература начинает­ся с проблемы символической кастрации, это верно. Но это не итог интерпретации, а самое начало. Пушкинский герой не только лишен чего-то самого существенного и ценного. Он еще бунтует, дерзит и бросает вызов. Если он кастрат, то строптивый, буйный и опасный кастрат. Его лишают ценнейшего достояния, его жизнь есть лишение и утрата, а он словно говорит: сейчас вы у меня получите, мне терять нечего, самое главное у меня уже отня­ли, а теперь я вам покажу, где раки зимуют... Когда человека освободили от оков старой веры и старого патриархального общества, то освобожденный человек прежде всего почувствовал себя обделенным и несчастным и захотел отомстить и взбунтоваться. Против кого — против освободителей или против угнетателей? До какого-то момента их и различить трудно.

Проблема опасной свободы — быть может, центральная проблема ис­кусства Пушкина. Он постоянно возвращался к определенному кругу тем. Человек, отворачивающийся от норм общества, от предписаний цивилизации, от разума, от морали, от Логоса, ищущий какой-то иной путь, — вот одна из основных проблем пушкинской мысли. Главный герой поэта и мыс­лителя — отважный странник, который проникает в такие сферы, где нормальному, правильному человеку не место. Главная тема — это эксперимент с непозволительными вещами. Иными словами, герои Пушкина трансгрессивны.

Язык Пушкина настолько ясен, чист, кристалличен и отточен, что вызы­вает у нас ощущение полной и законченной классики. Язык легкий и немучи­тельный, нестрашный и вольный, ритмичный и добровольно дисциплинированный. Он органичен в своей высокой культурной свободе, этот язык. Нам начинает казаться, что в этой поэзии все в порядке и она повествует о людях и делах, которые тоже в порядке. На самом деле Пушкин повествует о лю­дях, которые не в порядке. Его герои — опасные лишенцы. Они жаждут све­дения счетов. Они постоянно странствуют по краю ночи и заглядывают в сердце тьмы. В своих неистовых поисках неведомого блага, в вечных демистификациях и разрушениях имеющихся благ и ценностей они выходят за рамки человечески позволительного. Они злодействуют, убивают, пускают­ся во все преступления честолюбия, Эроса и власти. Они мечтают о безумии или призывают вернуться в природу, к Великой Матери, которая обещает наслаждения безоглядной любви и, как мы помним из книг де Сада, ничего не запрещает.

Если несколько упрощать, то можно сделать вывод: русская литература эпохи самодержавия в политике и реализма в искусстве — это искусство возмущенных кастратов. Идейное искусство революционных демократов, искусство пропагандистское, народническое, патриотическое и социально возмущенное — это искусство исходит из принципа «нас лишили самого главного, верните нам то, что у нас отобрано». Таковы картины передвиж­ников и статьи пламенного Виссариона Белинского. Они прямо говорят: русского человека обманула история, его поработили эксплуататоры. Он несчастен, дик, наг и бос, его привели к скотскому состоянию. И за это угне­тенный народ посчитается со своими насильниками. Разумеется, зверь и дикарь будет рассчитываться со своими обидчиками на свой лад, т.е. звериным и скотским образом. И высший нравственный закон требует, что­бы мы признали за жертвой это право — стать ужаснее и мерзее своих ужас­ных и мерзких палачей.

Остановимся на минуту. То, что я сейчас сказал, нигде не произносится у Белинского в буквальном смысле. Русские писатели и литературные деятели долго не отваживались сказать такую вещь: справедливость вполне совме­стима с кровавым кошмаром народной мести угнетателям. Александр Блок был, возможно, первым, кто осмелился ясно выговорить эту мысль в поэме «Двенадцать», и это произошло уже в новых условиях, перед лицом оконча­тельно разгулявшейся русской революции.

Но парадокс сострадательной нравственной позиции русских писателей определился в XIX веке со всей остротой. Русские писатели были пылкие радетели за человека. Они относились к отчетливо выраженному этическому типу личности. Этический тип жаждет помогать и спасать, он сочувствует и оплакивает беды жертв истории, он неистово и патетически изобретает каки­е-нибудь рецепты опасения человечества. Он обличает язвы общества и мечтает о светлом будущем. Идеология гражданственности и сочувствия к жертвам исходит из тезиса «отдайте несчастным то, что у них отняли». Это не обязательно земля или материальные блага. Речь может идти о христианской вере или о почвенной культуре далеких предков, о нравственности, о чув­стве собственного достоинства, о свободе и конституции или других имматериальных благах. Возместите ущерб, верните достояние униженных и оскорбленных! Не вернете — пеняйте на себя. На Руси хватит топоров и бомб, веревок и столбов.

Если перевести эту мысль на язык XX века, это значит: мир обделенных и униженных может полагаться только на пулеметы и взрывные устройства. Другого не дано, а терять нечего. Сочувствие угнетенным и солидарность с обделенными переходят, таким образом, в новое качество. Русские писатели-реалисты разделяли принцип «заступись за кастратов». Они сочувство­вали маленькому человеку, обиженному чиновнику, обманутому и придав­ленному крестьянину, несчастному идеалисту и мечтателю. В том и пре­словутое нравственное начало русской литературы. Но тут надо сделать важ­ное напоминание.

Мы имеем дело с одной из национальных культур Нового времени. Хоть и с опозданием, но словесность, музыка, живопись, архитектура России вклю­чились в идейные искания, характерные для эпохи. Нравственные концепции и системы этики Нового времени довольно парадоксальны. Они зовут к нравственному идеалу, но притом иллюзий нет и быть не может. Таков императив эпохи. Она просвещает, т.е. просвечивает своими лучами всяче­ские «предрассудки» и «иллюзии», и в результате готова покуситься на лю­бых идолов и подрывать устои каких угодно ценностей. Просвещенный ум отваживается знать, что свободный новый человек есть либо опасный хищник, либо жалкая жертва, либо тупое ничтожество. Возместить ущерб, расплатиться за историческую вину, восстановить справедливость и наказать виновных — обязательно нужно, и это неизбежно. Но неизбежное слу­чится только одним способом: несчастные, униженные и оскорбленные со­единятся в стаи мстителей и превратятся в террористов, мародеров, насиль­ников. Это будет не сладострастие Эроса, а экстаз Танатоса, восторг разрушения и саморазрушения. Мы наблюдаем эти догадки в мысли Гоббса и Юма, в книгах Дидро и Вольтера.

И вот перед нами замечательный, высоконравственный русский реализм XIX века в литературе и живописи, т.е. искусство, воодушевленное высоки­ми помыслами. Мы читаем русские книги, мы сочувствуем и даже слезы льем. Но мы остро ощущаем, что сочувствуем дрянному и опасному человеку. Он жертва, он жалок и ничтожен, мы вместе с ним стонем или пытаемся протянуть ему руку. Держись за меня, бедняга ты и дрянь последняя, я тебе помогу - вот пафос кровавого русского гуманизма. Когда бедняга и дрянь восстает и на­чинает мстить, то превращается в чудовище. Мы это знаем уже по намекам и находкам основателей реализма — да того же Шекспира. Как могло быть, что Гоголь и Достоевский, Гончаров и Тургенев сострадают своим ничтож­ным или смешным, неумным и заблудшим, нелепым, опасным и даже просто отвратительным героям? Разве по недоразумению? Нет, никакого недоразу­мения не было. Нравственный пафос русской литературы — шоковый пафос. Это, так сказать, ангельское сострадание мерзостям и дикостям ада, братская любовь праведника к своему насильнику и убийце. Перед шедеврами русской литературы меркнут простодушные построения маркиза де Сада. Его фило­софия прямолинейна, а дела его героя Минского однообразно зверообразны: изнасиловать, замучить и сожрать. Он не умеет придумать ничего более изощренного. Он хоть и рафинированный садист, а все же простодушен рядом со своими позднейшими потомками. В русской литературе XIX века присутствует более изощренная смесь демонизма и святости — тут перед нами какая-то чудовищная человечность. Тут такие герои и такие мечты: исправить ошибки общества, возместить протори, наказать за грехи, а за ценой мы не постоим. Мы за слезинку ребенка заставим кого надо пролить реки слез. Тут некое среднее арифметическое между философией Минского и философией Писания. Такого мы действительно не найдем в литературе и искусстве других стран и краев.

Русская литература тянет руки, чтобы обнять Человека и спасти обще­ство, но эти руки смертельно опасны: попробуй уклониться от любовного объятия — и вцепятся душить. Имеется в виду опасность не только для конкретного русского общества эпохи самодержавия, крепостного права и раннего капитализма XIX века. Русская литература вообще в любом смысле слова субверсивна. Она опасна для культурности и социальности как тако­вых. В ней наличествует такое послание, которое не принято прочитывать (и не принято сознаваться в том, что ты прочитал и понял это послание). Но для того чтобы говорить на эту тему, надо уметь читать тексты и не доверять школьным, академическим прочтениям этих текстов. Следовательно, будем заниматься текстами. Это принципиальный подход.

Рассказчик и его повествование, как правило, не идентичны друг другу. Мы не должны ставить знак равенства между личностью и произведением. Например, Н.В.Гоголь верил в определенную идеологию. Он говорил о бе­дах и язвах России и русского народа и считал своей миссией религиозное спасение России. Гоголь как личность был мыслитель идеологический, православный и славянофильский. Восстановить утраченное, вернуть отня­тое, компенсировать недостачу русской души, т.е. спасти Россию с помощью евангельской морали, — вот идейная программа человека по имени Николай Васильевич Гоголь, написавшего такие-то книги и жившего в такие-то годы. Но сейчас нас интересуют не идеи рассказчика, а художественные средства и приемы повествования. Чем отличается повествование Гоголя? Гротеском, иронией, сарказмом, смеховым началом. С книг Гоголя начинается большая смеховая литература в России. Человек по имени Николай Васильевич Го­голь патетичен и идеологичен, а тексты Гоголя смешны. Вопрос в том, кто смеется в этих текстах, над кем смеется, зачем смеется. Мы знаем, что смех полезен для организма, но это физиология. А потому вопрос: каков смысл или смыслы смеха, помимо терапевтических?

Что такое смех в системах культуры, зачем и как люди смеются, об этом тонко и умно сказал Анри Бергсон в своем философском этюде под названием «Смех» (Le Rire, 1889). Бергсон начинает с того, что смех, разумеется, играет роль очистителя скверны, т.е. смеяться означает критиковать социальные и культурные недостатки вокруг нас. Люди смеются над теми, кто не уклады­вается в нормы их культуры. Такой смех бичует пороки общества. В этом смысле смех есть орудие культуры, «бич пороков». То, что считается неправильным, нехорошим, неразумным, то и осмеивается. Смех помогает компенсировать недостачи и лечить уродства, т.е. справляться с кастрационным комплексом. (Этого сам Бергсон не говорил, это уже я добавляю от себя с помощью терминов «психоистории литературы».)

Но это одна сторона дела. Каждый знает; что смех есть состояние малоконтролируемое. И каждый знает случаи, когда кто-то смеется и не может остановиться. Что ему ни скажи, он еще пуще хохочет. Такой смех иногда называют истерическим. Может быть, в нем действительно есть психотический элемент. Как бы то ни было, все власти и все высокие и почитаемые инстанции опасаются смеха. В Кремле не принято смеяться, в Ватикане еще реже смеются. Не принято смеяться на концерте в консерватории, в музее. Если кто-то начнет хохотать перед шедеврами Лувра, вызовут охрану, а если весельчак не успокоится, его выведут под руки и постараются сдать странного посетителя медикам. Когда речь идет о высоком и вечном, нельзя хохотать или хихикать. Символы, институции и носители высокого, разумного, доброго и вечного опасаются хохота и подозревают в нем то ли безумие, то ли подрывные, анархистские намерения. И это оправданные подозрения. Смех глобальный (тотальный) есть такое состояние духа, которое не удерживается в заданных культурой рамках. Почему Советская власть так опасливо контролировала карикатуристов, с такой подозрительностью опекала даже журнал «Крокодил», образец верноподданного и угодливого смеха? Потому что смех — как аллергия. Опасно связываться с такими вещами: вроде ничего особенного, пустячная болячка, а далее пошло и пошло. Начнешь смеяться по правилам, а потом уже будешь смеяться возмутительным смехом. Начнешь потешаться над врагами государства и религии, высмеивать пороки и грехи человеческие — и глядь, незаметно переходишь в другой регистр: смеешься самым непозволительным образом.

Высмеять своего врага, поиздеваться над еретиком или иноверцем, над пороками и ошибками общества — от этого никто никогда не отказывался. Однако же смех— ненадежный союзник. Вот мы посмеялись над мольеровым скупердяем, посмеялись над замшелыми бреднями рыцаря печального образа, над уродливым и смешным капиталистом, над низколобым советским коммунистом или еще каким-нибудь социальным типом или политическим противником. А потом вошли во вкус. Мы будем и дальше хохотать. Нам покажут добродетельную девицу или патриотического героя, а нам смешно. Нам хотят внушить высокие человеческие чувства, сделать нас общественно пригодными, умными и честными людьми культуры, а нам потеха. И мы начнем издеваться над высокими святыми чувствами, над священными персонажами национальных и прочих идеологических легенд. Мы высовываем языки и складываем пальцы кукишем. Для нас нет ничего святого. Попадись нам Платон и Аристотель, Жанна д'Арк и Джордж Вашингтон, апостолы и святые — мы и их высмеем и представим в нелепом виде, придумаем анекдоты и jokes, будем пародировать.

Смех неконтролируемый есть своего рода отголосок мировой энергии, для которой все дела и понятия людей потешны. Все сплошь: добрые и злые, умные и глупые, нравственные и безнравственные. Хохот первый, или правильный (культурно правильный), бичует недостатки и лечит кастратов. Хохот номер два (вольный и глобальный) ничего не бичует. Для него все кругом — кастраты и уроды, а лечить и помогать он не собирается. Посмеиваются и пошучивают могильщики на кладбище в Шекспировой трагедии «Гамлет». Они не ставят себе задач социальной критики, не собираются бичевать пороки или поправлять ошибки людей. Они смеются оттого, что все там будем, т.е. в могиле. Там оказываются короли и нищие, невинные девушки и закоренелые развратницы, ученые и невежи. Все мы уроды, все мы суть недоразумения и нелепости мироздания, всем нам предстоит одна дорога. Великая недостача — это свойство смертного человека как такового, и тут ничем нельзя помочь, кроме как хохотом и шутками над самой Смертью. Ус­тами веселых и циничных могильщиков смеется сама Жизнь, сама Вселенная. Такой большой и тотальный смех есть выражение самой жизненной силы. Это не люди культуры смеются. Тут не смех дискурса, не идеологический смех. Сама Природа играет и шутит. Мамаша в возрасте, а любит дурака валять, словно молоденькая.

Я рассказал о проблеме смеха своими словами, но сама идея идет от Бергсона. Надо признать, что смеховая материя в книгах Гоголя в очень высокой степени отвечает этим наблюдениям и гипотезам. Доказательством тому является главное произведение мастера, названное автором поэмой, — «Мертвые души». Тут требуются пояснения и разборы. Тотальный смех оз­начает, что всяк смешон. Да, но каковы причины этой потешности, и над кем, собственно, смеется Вселенная? Ей все смешны и нет разницы, а вот какой повод, чтобы так потешаться? Кто смеется и над кем?

Сначала вспомним главного героя. Павел Иванович Чичиков — не просто комичная фигура. Да он и не особенно комичен. Собственно говоря, нет причин над ним смеяться. Иногда он чуть забавен, но не сильно. Он корректен, чистоплотен, выдержан, уравновешен. Он вовсе не потешный урод. Все прочие в книге — это «свиные рыла» и потешные маски, а он не рыло. Глядя на себя в зеркало, он ласково и фамильярно называет себя «мор­дашкой». И тем не менее он единственный решительно трансгрессивный герой Гоголя. Все остальные выходят за рамки разума и морали понемногу. Все прочие балуют пустяками. Скромный и безобидный господин Чичиков угро­жает цивилизации как таковой. Он капитален и фундаментален.

Обманщик ли он? Сначала мы можем подумать, что он большой обман­щик и обманывает не отдельных людей, а саму систему. Он осуществляет остроумную и дерзкую аферу: фиктивно скупает несуществующих, умерших крепостных крестьян у помещиков, чтобы потом заложить эти мертвые души в банке и подучить за них реальные и хорошие деньги, а затем, разумеется, исчезнуть с деньгами. То есть проходимец обманывает не конкретных людей, с которыми он имеет дело. Им от него вреда нет. Лично он им зла не желает и не причиняет. Помещики с удовольствием дарят ему списки якобы проданных ему крестьян, которые на самом деле уже ушли из жизни. Помещикам это выгодно, они его соучастники. Чичиков обманывает само государство, сами законы и порядки империи. Он обводит вокруг пальца старую крепост­ническую Россию, ее власть, религию и общество. Он играет в рискованную игру с общественной системой, и в конечном итоге, пожалуй, успешно играет. Чичиков — человек не очень заметный, ничуть не страшный и совсем не романтический. Но вообще он интересный персонаж. Не потому что обман­щик или проходимец. Он ловкач, но не особенно успешный, и хитрец, но не очень дальновидный. У него есть какой-то второй план, временами можно догадаться, что он имеет какую-то тайну. Вспомним, с каким удовольствием он читает список новоприобретенных мертвецов и любуется на них: какие отличные ребята, какие молодцы. И они становятся для него реальными. Чичиков связан с Танатосом, божеством смерти. Он как будто безобидный, но если подумать, то он исполняет роль главного демона.

Гоголь никогда не мог обойтись без чертовщины и демониады. В ранних произведениях его призраки, черти, нечистая сила, оборотни и оживающие мертвецы фольклорны, иногда забавны, иногда страшноваты. В произве­дениях на петербургские темы мотивы бесовщины и сатанинства преобра­зились и укрылись в мундирных и цивильных облачениях городской культуры. Но мы видим, как силы преисподней буйствуют, сбивают с пути людей, играют людьми. Это очевидно и в «Носе», и в «Записках сумасшедшего» Главный бес, призрак и оборотень гоголевского адского театра — не Вий, не ведьмы не стихия колдовства и опасного демонизма в петербургских повестях. Чичи­ков — вот действительно крупный демон, полномочный представитель ниж­него мира.

В своих лекциях по истории русской литературы Владимир Набоков настаивал на том, что в Чичикове изображен посланец ада. Это было точно угадано, хотя повод у Набокова был свой, набоковский: он видел в Чичико­ве воплощение пошлости и обыденной низменности. Аристократ Набоков очень презирал демократическую пошлость, этот хамский рассудок улично­го человека и вульгарный вкус толпы. Разумеется, герой Гоголя — пошляк. Но набоковская мысль останавливается на полпути к проблеме. Зло баналь­но и вульгарно, вне всякого сомнения, но это симптом, а не причина. А вот по какой такой причине пошляк Чичиков демоничен и бесоподобен?

Обыденный и невредный Чичиков всех к себе располагает, а на самом деле он и есть мировое зло. Банальное, бытовое, нестрашное, не кровавое, не чудовищное. Приличное, в хорошем сюртуке, чистоплотное, вежливое мировое зло. Серой не воняет, в кипящую смолу не тащит — только странными делами занимается, бумажки сочиняет и помещиков объезжает. Его не со­блазняют кровавые излишества и глупые эффекты. Он не станет каннибалом и не будет поджигателем. Но он демонстрирует, что можно быть вроде бы нормальным и банальным человеком и притом обманывать общество, охмурять страну и наживать деньги на мертвецах, т.е. он способен на все, но на мелочи не разменивается. Он хозяин царства мертвых. Достойный и приличный че­ловек — вот кто такой дьявол. Нормальный человек, вежливый и очень соци­альный (воспитанный, конформист) — вот чудовище. Порядочный человек, герой Нового времени и нового общества, свободный от предрассудков, морали и закона — вот он, новый Антихрист. Освобожденный, просвещенный, разумный и деятельный человек, хозяин своей судьбы, послан к нам из царства смерти, чтобы исполнить какую-то миссию. И нетрудно догадаться, что это за миссия.

Мировое зло теперь — не жестокость, не разврат, не чума, не бунт. Это прежде в литературе так было: злодеи и убийцы, развратники или прочие экспериментаторы бросали вызов обществу. Они против законов, против религии, против семьи, они чужие и отщепенцы. Они отпали от Бога, как герой Мильтона. Они кошмарные садисты, как герои де Сада. Иногда они отщепенцы поневоле, страдающие преступники или даже без вины винова­тые как Шейлок или Отелло у Шекспира. Злодей в мировой литературе по привычке был отступником от человеческого дела, от дела культуры и цивилизации, от веры, от церкви, от трона. Он обижал детей и женщин, убивал людей, обманывал беззащитных. В общем, злодей был настоящим нормальным злодеем — такие элодеи были всегда, во все времена.

Но в Новое время пришел новый злодей, другой носитель зла. Гоголев­ский Чичиков — вовсе не нарушитель закона. Он формально соблюдает за­кон. Он вообще сторонник нормы и формы — он не отщепенец. В своем предприятии с покупкой мертвецов он использует небольшую промашку, пустячную лазейку в законе. Так это беда закона, а не преступление Чичико­ва — закон недостаточно продуман. Чичиков вовсе не преступник. Он как раз человек нормы и условности. Он и в мелочах таков — в отношениях с дамами, с судейскими чиновниками, с кем угодно. Он вообще тщательно со­блюдает приличия и обычаи светского общества. Оттого и считается среди помещиков, чиновников и прочих просвещенных людей образцовым и правильным человеком. Он очень социален и вполне цивилизован. Забавный и приятный человек этот Чичиков. Разве что пошляк изрядный, но это все-та­ки не причина зла, а скорее симптом.

Гоголь был чуть ли не первым в русской литературе, кто заявил вызыва­юще подрывную мысль: зло не в маньяках или преступниках, не в бродягах и проститутках, не в отверженных и бунтующих людях. То был своего рода вопрос о главном: надо ли становиться троглодитом, нигилистом, разврат­ником или циником, чтобы оказаться преступником, врагом общества и че­ловечества? Зло в обычных, неплохих и симпатичных людях, в людях света и культуры. Сама культура, сама социальность суть мировое зло, болезнь мироздания, язва в теле Великой Матери. Не злодеи, а нормальные приличные люди общества — вот ужас и беда. Добро — это Жизнь, природа, это законы бытия и откровения Писания. А зло — это города и дороги, присутственные места, карьера, семья, успех в обществе, хорошее воспита­ние, соблюдение приличий. Законы Российской империи и всякой другой империи, любой другой республики или иной формы власти не доводят до добра. Латинские вирши, изучаемые в гимназии, есть зло. Правила поведе­ния разумного и морального двуногого суть ужас и пакость. Общество и культура суть срам и кошмар по определению. Разум и совесть — триумф пошлости, да к тому же еще кровавой пошлости. Моральный и разумный человек ужасен и отвратителен, он теперь наш дикарь, наш зверь и убийца. Теперь про эту опасную тайну будет повествовать русская литература. Слов­но какая-то сила будет заставлять русских писателей говорить или прого­вариваться в этом смысле. Чичиков, человек культуры, и есть совратитель. Культура — вот демонская сила, беда, раковая опухоль мироздания. И он потешен в абсолютном смысле. Он и есть главный кастрат России, и он же мастер и виртуоз кастрации. И мы наблюдаем его уморительные разговоры с чиновниками и помещиками, его перепалки с собственным слугой, его по­шлые и забавные приключения и покатываемся со смеху. Человек культуры — пресмешной бес, и его похождения забавны. В данном случае мы смеемся не социально-культурным смехом, а смехом абсолютным.

Гоголь оставил нам крупный сюрприз. Его литературное творчество (его Слово, а не он сам) начинает выговаривать мысль о том, что нормальный культурный человек, человек общества и власти — он и есть беда природы, горе человечества и нечистая сила. А нечистая сила у Гоголя всегда уродлива и смешна, от нее идет мороз по коже, но нельзя не смеяться в её присутствии. Эта

идея разрабатывается и в другом произведении, которое создавалось одновременно с «Мёртвыми душами» и в одном контексте, - повести «Портрет». Над «Портретом» Гоголь работал тоже в 1836-1842 годах в Риме. Это рассказ о трагикомической судьбе художника. Сам Гоголь был профессионально подготовленным рисовальщиком и живописцем (во всяком случае, учился рисунку и живописи по всем правилам петербургской Академии художеств). Он дружил с крупными русскими художниками первой половины века — с Карлом Брюлловым и Александром Ивановым. Предмет был ему знаком не понаслышке. Повесть «Портрет» — не только рассказ о художнике-портретисте и перипетиях и проблемах портретного искусства. Это своего рода эстетика или скорее философия творчества в широком смысле слова.

Мотивы нечистой силы и дьяволиады пронизывают повесть. Само имя героя указывает на то, что он имеет отношение к преисподней. В первых версиях текста он звался Чертков, а затем автор изменил одну букву, и ху­дожник получил более благозвучное имя Чартков. Все равно корень черт там просвечивает, т.е. прозвучивает. Чартков связан с дьяволом мистиче­ской связью. Начинающий живописец находит в лавке старьевщика странный портрет, который завораживает молодого человека. Это портрет ростовщика, который считает монеты, т.е. из того типа жанровых портретов, которые из­вестны с эпохи Ренессанса. Меняла, ростовщик, банкир — это фигура Ново­го времени, соблазнитель, делец, это двигатель жизни, и это страшная опас­ность. Он раскручивает маховики. Он не дает остановиться и дремать. Он создает новую культуру вместе с революционными политиками и мыслителя­ми, инженерами и учеными, просветителями и бюрократами. И он беспоща­ден, как капитализм и как бюрократия. Он обещает свободу для всех, культуру для всех, порядок и справедливость и обеспечивает новые потешные кошмары нового общества.

Чартков нашел портрет, и в этом портрете есть нечто мистическое. От него исходит тайная сила. В общем, мы узнаем известные атрибуты романтического мифа о таинственном портрете. (Этот миф используют и Баль­зак в «Шагреневой коже», и Оскар Уайлд в «Портрете Дориана Грея».) Про самые знаменитые портреты рассказывают обычно такие истории. Чартков покупает портрет, и с тех пор его жизнь преображается. Ему предстоит успех в свете, среди людей. До того он был никому не нужен и неизвестен, теперь на него вдруг обращает внимание культурная публика. Очевидно, та сатанин­ская энергия, которая была в портрете, сработала. Сатана-ростовщик прислал к художнику своих людей.

Кто эти «свои» люди, кто работает на демона Нового времени, на нечи­стую силу новой цивилизации? Прежде всего светская дама, которая каждую ночь проводит на балах, щебечет по-французски и кстати-некстати щеголяет именами художников и эстетическими пошлостями. Если ей что понравилось, она тотчас скажет «Ах, Корреджо», или еще что-нибудь в том же роде. И не просто сдуру: она на самом деле видела шедевры итальянского искусства и усвоила из них то, что ей нужно. Одним словом, культурная дама из высшего света, т.е. враг и убийца искусства, гибельная сила. Остальные в том же роде: рафинированные светские люди, придворные, офицеры, чиновники. Они и есть соблазнители, бесы из преисподней, эти люди культуры. И Чартков, у которого до тех пор были свои неясные проекты искусства, была мечта об оригинальности и своем языке в искусстве, о смелом и правдивом искусстве, теперь идет другим путем. Он становится модным портретистом и выполняет требования культурных людей. А чего хотят культурные люди, эта нечистая сила? Они не хотят, чтобы их писали такими, каковы они есть. Художник Чартков сначала пытается проявить свой глаз и свою руку, пытается напи­сать натуру в натуральном виде, с теми мелкими и живыми неправильностями лица, которые и обозначают «здесь и сейчас». Салонная дама протестует. Ей нужна фарфоровая и кукольная условность, нужна маска «прекрасной дамы», а не портрет реальной женщины. Художник подчиняется и пишет всех так, как требуют заказчики.

Заказчики требуют в точности того самого, чего требует культурный дискурс. Текст повествует о том с иронией, в которой звенит беспредельный и абсолютный хохот. Дама света должна быть аристократична и почти бесте­лесна, оголяя плечи и грудь до последнего предела. Офицер требует, чтобы в глазах был виден Марс, и получает требуемое. Чиновник выражает жела­ние, чтобы у него под рукой была бумага, на которой бы значилось: «Всегда стоял за правду». Это смешно читать, но и жутковато. Нечистая сила нахо­дит себе выражение в портретах людей общества и людей культуры. Дама, офицер, чиновник и обслуживающий их социальные инстинкты и нормы ху­дожник — они и есть подручные дьявола. Срам и ужас сатанинского совращения заключается не в том, что нам показывают голос природы или превращение человека в зверя, в злодея, в кровавое чудовище. Тут нет кровавых чудовищ. Тут не присутствует опасная мать природа, которая на­поминает своим детям, что они все в некотором смысле животны и зверообразны. Гоголь не рисует убийц, каннибалов, насильников, преступников. Ужас и потеха в другом. Человек превращается в культурный дискурс, вот в чем фокус. Человека нет — есть салонные условности и дам­ские манеры, есть офицерская честь и поведение дворянина, есть кодекс и мифология бюрократа. Обычаи и ценности дискурса, нормы культуры, поведение и понятия воспитанного цивилизованного человека — вот что теперь работает на нечистую силу. Обманщиком и ассистентом главного беса-совра­тителя теперь является художник, а точнее, модный художник, который убла­готворяет приличных людей. Теперь силы зла — не грабители, не пираты, не каннибалы, не бунтовщики, а люди культуры, сливки света. Просвещенные и политичные элиты общества — они и есть бич Божий, посланцы нижнего мира. Правильный и культурный мастер красивых заказных портретов — их певец и любимец.

Выше мы назвали эти находки Гоголя сюрпризом. Тут требуется уточне­ние. Русская литература открыла для себя «антропологию недоверчивости». Пушкин и Гоголь совершили историческое дело. Отважное знание о челове­ке (кантовское sapere aude) превратилось в существенную проблему русской литературы. На Западе этот «скелет в шкафу» ощущается в литературе начиная с XVI столетия. Историческое опоздание компенсировалось в России успешно и стремительно. Во вторую половину XIX века русская литература вступила во всеоружии мощных средств реализма. Она владела колдовски­ми приемами наглядности и документальной достоверности. Она умела запе­чатлеть человека, момент, вещь «здесь и сейчас». С помощью этого умения она вглядывалась в революционеров и конформистов, в элиту общества и опасных маргиналов, в искателей нравственного идеала и мистических анархистов, убийц и безбожников.

Русская литература в период ее зрелости и расцвета (вплоть до начала XX века) постоянно устраивает перед нашими глазами идейные турниры. Она все время предлагает нам выбрать правильного героя. Конформист или бунтарь? Убийца или следователь? Учтивые и патриархальные «отцы» либо беспардонные и опасные «дети»? Добродушный, никчемный, безобидный лентяй или жесткий деятельный властолюбец и правдолюбец? Честолюбивый романтик или растительный, пассивный созерцатель? Полезные члены общества или бесприютно тоскующие души, жаждущие любви и воли? Оче­видно, эти соревнования и турниры никто никогда не выигрывал. Русские книги спрашивают, а ответы отсутствуют. Мы говорим не о рассказчиках, не об авторах книг. Писатели чаще всего находили для себя ответы, которые их удовлетворяли. Они присоединялись к партиям и кружкам, находили идей­ную поддержку или создавал и собственные учения о добре и зле, обществе и истории. Но мы здесь не занимаемся идеологиями Гоголя, Тургенева, Тол­стого или Достоевского. Мы примерно знаем, во что они верили, какие у них были кредо, и нам достаточно этого знания.

Нас не интересует, «что хотел сказать писатель». Обычно это нетрудно определить, и чаще всего результат разочаровывает или оставляет нас равнодушными. Мы находим то самое, что были готовы найти и чего ожида­ли,- идеологии, убеждения, веру, этику, и пр. Разумеется, таковые имеются у создателей книг, картин, музыкальных произведений или архитектурных проектов. У всякого человека они есть, и у этих тоже. Но у художника есть что-то еще. У него есть своя «воображаемая родина», patrie imaginaire, как выразился Марсель Пруст. Есть кухня, язык, сфера свободы, опасные непроизвольные признания и откровения помимо идеологий и независимо от убеждений. Мы это уже показали на примере нескольких текстов. Мы вспо­минаем классические произведения русских писателей и... Художники вроде и не собирались говорить некоторых опасных вещей, да оно само сказалось. Нас здесь будет интересовать то, что сказалось в текстах, повествованиях, описаниях. Вещи, ситуации, фактуры, температуры, вообще то, из чего со­стоит язык описаний и художественное высказывание, — вот что нас сейчас занимает.

  1   2   3   4




Похожие:

Александр Якимович iconРок-брифинг (Из книги "Ракурсы", 1988 г.)
Его ведет композитор Александр спаринский. Своими размышлениями делятся Александр градский, Андрей макаревич, Стас намин, Юрий чернавский,...
Александр Якимович iconАлександр II до коронации и в первые годы царствования
Александр II – император всероссийский, старший сын императора Николая Павловича и императрицы Александры Федоровны, родился в Москве...
Александр Якимович iconПоследний звонок для выпускников 2011 года
Рощинский Павел, Клундук Алексей, Золоторевич Наталья, Андриенко Александр, Андреева Анастасия, Долюк Илья, Кирьянов Александр
Александр Якимович iconБаланов александр Владимирович
...
Александр Якимович iconТерликов александр Никитич
Терликов александр Никитич, капитан на судах Северного бассейна. Руководил экипажами судов Севрыбхолодфлота. Умер в 1970 году
Александр Якимович iconДавыдов александр Алексеевич
Давыдов александр Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х – начале 1970-х годов возглавлял экипаж траулера...
Александр Якимович iconКакошкин александр Иванович
Какошкин александр Иванович (1923 – 12. 05. 1984), капитан-промысловик на судах Мурманрыбпрома. В начале 1970-х годов руководимый...
Александр Якимович iconГуров александр Васильевич
Гуров александр Васильевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х годах возглавлял экипаж траулера «Латвия», промышлял...
Александр Якимович iconЖуков александр Васильевич
Жуков александр Васильевич (1918 – 31. 10. 1984), капитан, руководитель промрайона, заместитель генерального директора Мурманрыбпрома....
Александр Якимович icon«акварели» 1974 Г. — Александр тартаковский из нашей фонотеки
Вокально-инструментальный ансамбль «Акварели» Руководитель Александр Тартаковский
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов