Александр Якимович icon

Александр Якимович



НазваниеАлександр Якимович
страница4/4
Дата конвертации08.09.2012
Размер0.72 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4

* * *


Люди искусства в течение трех столетий обрушивали (аннулировали) культуру. В этом я вижу смысл развития искусства и литературы в Новое время, примерно с середины или конца XVI века. Это делалось в разных регистрах и с разными намерениями. Иногда даже как бы против воли того или иного художника. Цивилизация — болезнь человечества. Об этом говорит запальчивый и истеричный «человек из подполья» в книге Достоевского, и мы можем с ним не соглашаться. Если мы внимательно и с пониманием прочитаем книги Флобера, то уловим ту же самую мысль. Документальность, фактология и соматическая гипнотичность образов большого мастера работают на этот результат. Тут уж хочешь верь, хочешь не верь, а искусст­во гнет свою линию.

От Шекспира до Чехова, от Микеланджело до Сезанна происходила эта революция в культуре. Реализм создает впечатление телесного присутствия «здесь и сейчас». Реализм создает такое впечатление зримого и переживаемого наваждения, рядом с которым не держатся и не имеют смысла никакие идеи, никакие проповеди или другие атрибуты культуры. В этом субверсивном предприятии помогает художнику и миф о всемогуществе и всесилии худож­ника. Он почти прямо перенесен из области сакральных и религиозных представлений в сферу мастерской. Как будто художник все может. Как буд­то он видит прошлое и будущее, как будто он способен освоить все знания мира, и даже без этих знаний его ведет Гений или Муза. И когда призывает его, художника, к священной жертве Аполлон, тут художник делает непости­жимое и прочим людям недоступное. И так далее.

Эту высокую нелепицу повторяли начиная с Ренессанса великое множе­ство раз. Таковы орудия субверсии. Помимо этих орудий, есть еще и энергия непокорности, движущая сила подрывных опытов. Полагаю, что эту роль играет «критическая антропология» Нового времени. От нашего общего «ске­лета в шкафу» летят разряды большого напряжения. Мы отваживаемся знать, мы бросаем вызов. Мы знаем о своем виде то, что нам не положено и не нужно знать по заветам идеологий и вер. Идеологии и веры нам приказывают: вот тебе высшие ценности, и никаких сомнений. Но мыслители и писатели говорят как раз другое.

Соединение нового «реалистического наваждения» (т.е. техники и мето­дики создания острейшего ощущения «здесь и сейчас») с мифом о художнике и «отважным знанием» о человеке дает специфические результаты. Художник теперь считает себя вправе отказываться от даров культуры. У художни­ков кисти и слова — разные палитры, разные средства, разные индивидуаль­ности. Общий итог один: жизнь полнокровна и истинна, жизнь обещает бла­го, а общество и культура либо излишни в большом хозяйстве бытия, либо крайне неприятны и патологичны. Дерево есть вещь существенная, рождение ребенка, гроза в степи, бочку смолить на китобойном корабле, ловить тарантулов весной — вот дело, вот моменты жизни. А.
постулаты научных сочинений, проповеди и нравоучения, мечта о власти и истине, мораль и воз­вышенные стремления, вообще все диктаты общества — это все полагается, без этого нельзя. Но слишком часто культура превращается в пустые, противные и унылые глупости.

Аннулирование культурных аксиом — главный итог искусства XIX века. Политика, этика, эстетика, метафизика, психология, аллегория рушатся и расплываются в ничто, когда перед нами реалистическое наваждение. Лите­ратура России предалась этому делу раньше, живопись — позднее. Мастера кисти вступили в игру с 1880-х годов, с прославленными картинами Сурикова, Репина и Валентина Серова. Вот «Девочка с персиками». Нежная розоватая кожа юного лица, сочная плоть персиков в потоке солнечного света, само дачное бытие в раннем июне, в пронизывающем и не палящем свете среднесеверной России — вот о чем идет речь. А прочее отрезано, как ножом. В России в это время кипит мысль. Вскрикивает история на резких и опасных поворотах. Только что убили царя, интеллигенция бурлит и мечется то в одну сторону, то в другую. Назревает Серебряный век. Интеллектуальная жизнь на переломе. А художнику как будто и дела нет. Его интересует детское лицо, персики и солнечный свет.

Художники подводят итоги трех столетий искусства. Вещи, энергии и формы реального мира ценны сами по себе, без всяких оправданий и поддержек со стороны больших идей и вечных ценностей. Реальная стихия света и цвета стала занимать главное внимание. Для русских живописцев это было совсем не просто. Серов очень старался прийти обратно к культуре, к обществу, к высоким идеям. Он хотел писать умные и возвышенные картины, картины с большим и всеобщим смыслом, а не просто «картины о девочке с персиками». Он в начале XX века стал писать картины из русской истории, картины с философско-историческим подтекстом: «Петр Первый на постройке Петер­бурга» и другие. Через несколько лет он пытался отразить культ героя и идеи общественной непокорности. Писал портреты артистов и художников и превращал их в образцовые могучие характеры, в образы «борцов за лучшее будущее». Он написал великолепный и острый портрет Марии Ермоловой именно в таком ключе. Там налицо романтическая идеология социального освобождения.

Не в пустыне же художнику пребывать — он живет среди людей и с людь­ми. Без какой-нибудь идеологии не обойдешься. И все равно в исторических картинах и героических портретах Серова видно, какой он живописец на самом деле. Как он ведет складки на камзоле, как сажает блик на щеке, как работает со светом, с фактурой. На первом месте для Серова, как и для других живописцев милостью Божией, — не идеи передавать, а кистью квасить, размазывать, бить, случайно находить удачное пятно, а потом самому завороженно рассматривать эти наваждения кисти, эти моменты истины, эти малые отражения большого тела Вселенной.

Появились новые философы, которые угадали эту склонность искусст­ва. Не надо пытаться диктовать Жизни, какой она должна быть. Она сама найдет свою дорогу, только не надо ей мешать. В этом направлении движется мысль самых выдающихся философов рубежа веков. На эту тему начинал думать Ницше. Независимо от него, или продолжая его размышления, работает мысль Эдмунда Гуссерля, Макса Вебера. Идею «чистой перцепции» (perception pure) осваивал Анри Бергсон, который в последнее десятилетие XIX века думал о том, как бы освободить реальность в нашем мышлении от разного рода мыслительных конструктов, которые мешают видеть мир. Как бы так научиться смотреть на вещи, чтобы нам не мешало все то, что мы знаем и думаем о вещах? У нас глаза не видят, мы погружены в свои идеи, а где же реальные вещи? Этот вопрос явно или неявно присутствовал в работе философов и эстетиков, социологов и психологов конца ХIХ и начала XX века.

Видимый мир должен снова стать самим собой. Вещи или ощущения оз­начают себя самих. Не надо глубокомысленных, высокопатетических, гума­нистических конструктов. Эдмунд Гуссерль заявляет: вещи должны быть на­конец предоставлены себе самим (Die Dinge sollen endlich sich selbst überlassen werden). Тут философия несколько запоздала сравнительно с искусством. «Предоставить вещи себе самим» — это, по сути дела, программа реалистического искусства Нового времени вообще. Еще Шарден стремился «предоставить вещи себе самим». Насколько это вообще возможно или маловероятно — другой вопрос. Вещи, предоставленные себе самим, вряд ли вообще существуют. Вещи существуют на сетчатке глаза, в других рецепторах нервной системы и в соответствующих отделах мозга. С точки зрения развитой теории восприятия усилия трех веков искусства были ошибочными и шли по неверной колее. Забавно, но искусству это нипочем. Ему не обязательно со­блюдать принцип научной верифицируемости.

Чем заменить эти ненадежные и сомнительные нормы и ценности, остава­лось неясным, но ненадежность культурности, морали, общественного разума, организованной религии (т.е. церкви) оказалась вне всякого сомнения.

Оговоримся, что результаты этих экспериментов вовсе не радовали са­мих исследователей. Им было очень не по себе от тех результатов, которые вырисовывались в их книгах. Им часто хотелось найти рецепты спасения, а с этим всегда было плохо. Диагнозы получались сильные и прямо-таки убий­ственные, а рецепты были безнадежные — славянофильство Гоголя, мисти­цизм Достоевского и толстовство Толстого. Или богоискательство, или на­циональная идея. Одним словом, что-то мутное с пузырями. Впрочем, тут дело вкуса. Вопрос об идейном реализме не решается с помощью вкусовых предпочтений, и нам придется обратиться к более основательным методам социальной психологии.

В течение XIX века реализм в литературе и искусстве разделился и распался на несколько слоев или линий развития. Тут невозможно говорить о целостных и общепризнанных результатах. В XIX столетии появился идей­ный, проповеднический, идеологический реализм или квазиреализм. Он был официальным, салонно-коммерческим или партийно-групповым. Кабанель, Тома Кутюр, Мейсонье, Альма Тадема, Крамской и Репин — представители такого нового реализма. В России он известен более всего по картинам передвижников и по сочинениям Некрасова, Островского и Лескова. Это народолюбивый и совестливый, почвенный и гражданственный реализм, ко­торый получил могучую поддержку в лице неистового и талантливого, очень влиятельного литературного критика В.Белинского. Такой реализм может быть классово направленным или национально направленным, но в том и другом случае тут идеология. На Западе опыты с идейным реализмом дела­ли Курбе, Мендель и некоторые другие живописцы. Идейный реализм культивировался в скандинавских странах, в Восточной Европе. Существо­вал романтизированный или гедонистически-украшательский стиль салона и рынка. Мне представляется, что салонный и коммерческий реализм для сытой публики был тоже ответвлением идейного реализма. Его идеология в том, чтобы обслуживать душевные потребности обладателей приличных кошельков.

В дальнейшем сквозь XX век проходит линия поучительного, или идей­ного реализма. В России был развит и свыше утвержден «социалистический реализм». Это попытки приспособить реалистический изобразительный язык к повествованию, к назидательным рассказам из быта, из истории (точнее, из мифологизированной истории). Реалист идеологический (передвижник или соцреалист) берет на вооружение приемы нового искусства, т.е. умение натурально и гипнотически вызвать к жизни предметы, вещи, лица, воздух, движение. Это искусство в основе своей соматическое, т.е. оно отменяет или релятивизирует культуру. Идейный реалист присваивает это оружие, эту эс­тетическую взрывчатку и хочет заставить ее служить своим идейным целям. Художник-реалист такого рода хочет быть идейным, хочет пропо­ведовать, хочет исправлять мир, указывать светлое будущее и т.д. Это понят­ное желание человека, который живет в обществе. Русские живописцы второй половины ХIХ века очень старались приладить друг к другу реалистический язык и идейное содержание. Это ясно видно на примере пейзажной живописи, а точнее, той линии, которая начинается с Саврасова в 1870-е и кончается произведениями Левитана около 1900 года. С одной стороны, мастера пей­зажной живописи были сенсуалистически настроены. При взгляде на их картины мы должны ощутить и утренний морозец февраля, и майский ветерок, и шелковистость молодой травки, и корявые сучья старого леса, и зябь на поверхности охладелой осенней реки. И в то же время мы не просто так, не ради чистых ощущений смотрим на эти вещи. Художник чаще всего обяза­тельно преподносит нам какие-нибудь социально валидные идеи и убеждения — то религиозные, то почвенно-патриотические, то революционно-граж­данские. Например, образы весны в живописи русских пейзажистов чаще всего были своего рода иносказанием революции, реформы, надежды на об­новление и возрождение страны. Саврасов, Шишкин и Левитан писали картины о судьбах России, а не просто перелески, дороги, пруды.

Большая идея должна быть. В это хотели верить русские идейные реалисты. Не рисовать же просто так всякие лужи и лужайки. Они сами по себе ничего собой не представляют, они дрянь. Подумаешь, нарисовал березу. Если они что-то означают, что-то символизируют (т.е. символизируют что-нибудь социально значимое), то это уже будет настоящее искусство. Русский идейный реализм против онтологии и против феноменологии. Идейный че­ловек (консерватор или либерал, монархист или коммунист) обязательно ду­мает, что ветви дерева или камни в ручье сами собой не важны, а важны только в контексте Великой Истины. Разумеется, его собственной Истины, а не чужой.

От главного большого русла реализма Нового времени отделилась, та­ким образом, особая ветвь. Реализм идейный, реализм салонный, рыночный и официальный, а затем и советский квазиреализм XX века, и нацистский квазиреализм в Германии — это, так сказать, попытки переделать реализм и дать ему новый смысл. Основное русло реалистического искусства идет от Караваджо и Рембрандта к Сезанну, и это был безыдейный реализм, реализм соматический, реализм подрывной. Коренной и стволовой реализм был орудием избавления от идей, культурных условностей; от религиозных смыс­лов, аллегорий, психологий. Можно было бы употребить здесь выражение Ницше: реализм помогал избавиться от «человеческого, слишком челове­ческого» начала. В этом, если определять схематически, мне видится смысл развития искусства от Караваджо до Сезанна и от Шекспира до Чехова.

Попытки некоторых реалистов XIX века (от Курбе до Репина) создать идейный реализм были своего рода контрреволюцией, или «термидором», в истории реалистической живописи. Курбе, Матейко, Крамской, Саврасов, Левитан, некоторые живописцы Германии, скандинавских стран, Восточной Европы стали приспосабливать реалистический язык к идейности. Сам по себе реалистический язык как раз противостоял идейности. Язык Флобера или Толстого обращается не к уму, не к гражданской совести, не к религиоз­ным убеждениям, а к телу, к рецепторам нервной системы, которые определяют фактуры и температуры, цвета и силы тяжести, вообще параметры физичес­кого мира (а именно данные нам в ощущении). Реализм великолепно выпол­няет задачу зримого или чувственного переживания потока жизни. Он не осо­бенно хорошо приспособлен для идейности, для передачи культурных (поли­тических, ритуальных и прочих) императивов. В этом смысле предпочтительны более условные, знаковые языки с ограниченной степенью реальной узнава­емости и телесной ощутимости.

Задачи идейного искусства хорошо выполняет средневековая икона, скульптура или фреска эпохи барокко. В такой роли хорошо работает клас­сицистическая аллегория, романтическая фантазия в духе Блейка и Фюзели, а также академическое и эклектическое смешение методов и стилей. На язы­ке собственно реализма (полного, мощного, ошеломляющего реализма Караваджо или Веласкеса) трудно и смешно излагать идеи, императивы, по­стулаты философии, этики или политики. То есть антропные ценности, разумеется, формулируются на этом языке, но получается, что они меркнут. Живопись ценна сама по себе. Соматический экстаз слишком много берет на себя. Моторность руки эмансипируется, средства пластики эмансипируются (если перед нами действительно реалистический язык, а не имитация). Приблизительный реализм, реализм средней руки — он годится для идеоло­гов. Реализм на уровне Веласкеса, Шардена или ивановских этюдов лишь частично допускает, чтобы его прилаживали к культам, кодексам, условно­стям, к светской идеологии прогресса, к гражданской проповеди. С большо­го реализма падают наездники, это строптивый и мощный конь. Небольшой и смирный провинциальный реализм XIX века лучше соединяется с идейно­стью, гражданственностью, с философскими, религиозными и политически­ми догматами.

Реализм идейный и салонный (т.е. идейно-коммерческий) превратился в знамя образованных классов «развивающихся стран» Европы в XIX веке, т.е. тех стран, где сравнительно слабо проявило себя искусство Нового времени, где не было своих Леонардо, своих Караваджо, своих Рембрандтов, своих Шарденов. На окраинах Европы было признано и принято, что реализм есть искусство идейное и должно быть искусством идейным и общественно значимым, выражающим центральные заботы социально и культурно задей­ствованных людей данного общества. Стали воображать, будто реализм вос­певал духовные силы своих современников и был вообще демократическим идейным орудием для укрепления и улучшения цивилизации. То была наивная провинциальная иллюзия. Она могла выражаться в роскошных картинах про одалисок и разные красивости для будуаров, а могла выражаться в жи­вописи патриотического и гражданского содержания. Культурные элиты Берлина и Варшавы, Львова и Стокгольма, Санкт-Петербурга и Москвы теперь верили в «идейный реализм» (коммерческий, патриотический, религиозный или социальный). Но все равно взрывные пакеты реалисти­ческого видения работали сами по себе, даже тогда, когда современники перестали понимать смысл и послание. Правда, в живописи такое получа­лось не всегда: в картинах Сурикова, в некоторых немногих работах Репина, в произведениях Валентина Серова.

Литература была в этом отношении более удачлива. Вспомним сцену рождения ребенка в «Анне Карениной». Возле комнаты, где рождается дитя, не находит себе места будущий отец, Константин Левин. Он и есть alter ego самого Толстого. Левин — искатель вечных ценностей, он до тех пор только и делал, что мучился эпохальными вопросами. Как жить, как верить или не верить в Бога, как добиться справедливости, как помочь народу и т.д. Левин — это отчетливо выраженный этический тип культурного человека. К тому же очень русский вариант этого типа, т.е. крайний, радикальный и неисто­вый вариант. Но в момент рождения ребенка все эти высокие помыслы нравственного социального человека испаряются. Словно открывается дверь в другое измерение, человек прикасается к Жизни, к самому течению жизни, к обновлению. Тут не нужны никакая история, никакая экономика, филосо­фия или этика. Тут даже вопрос о семье и доме не возникает. Предполагаемые вечные ценности и великие вопросы культуры забыты. Новая жизнь стучится в дверь.

Идейным художником хотел быть и Репин. Он пытался быть и историческим мыслителем, и патриотическим проповедником и т.п. В 1884 году он написал картину «Не ждали». Она изображает момент возвращения домой сосланного и много лет пропадавшего в Сибири революционера. Ре­пин придавал картине особое значение, долго над ней работал и несколько раз возвращался, проходил кистью, когда она уже висела в Третьяковской галерее и ему не принадлежала. Споры и оценки современников его расстраивали, он говорил, что картину никто не понимает, ни противники, ни энтузиаст Стасов. Но и Репин не сказал вразумительно, почему не понима­ют и как ее следует понимать. Нужно только смотреть глазом, а не идеологи­ческим органом. Посмотреть на сцену, на композицию, на предметы, на жи­вописное исполнение. Картина сама все говорит.

Здесь собственно идеологический герой, ссыльный революционер, зани­мает малую часть территории. Он худой, хрупкий, изможденный, с горящими глазами — не то фанатик, не то чахоточный или то и другое вместе. Он — идеологический человек на все сто процентов, как и иные идейные герои русских картин, эти святые, мученики, спасители и страдальцы. Но идеоло­гический человек здесь вовсе не доминирует. Кто как откликается на его приход, как встает ему навстречу старая мать, как оглядывается жена — интересно любителям изобразительных анекдотов. Картина и ее живопись — совсем другое. Картина и живопись передают не сцену театра, не психологи­ческую семейную драму, а жизненную среду дома. Главный герой здесь — это дом, жилье. Окно и половицы, кресло и стол, обои и т.д. — они как раз прописаны с таким чувством материальности, световой энергии и фактуры, как редко случается в русской живописи. Репин подобно Павлу Федотову пытается идти путами западноевропейской интерьерной и натюрмортной традиции. Насколько это ему удалось — вопрос спорный. Вероятно, справедливо мнение, что Репину далеко до Вермера. Это вообще фатальная дистанция для русской живописи. И тем не менее важно то, что мы вспомина­ем об этой традиции «тихого искусства», безыдейного искусства. Искусства вещей, фактур, энергий, материальных субстанций, искусства вне идеологий и символов.

Наказанный и отбывший срок, исхудавший и несчастный, революционер приходит домой. Он почти уже призрак человека — в истоптанных сапогах с костлявым лицом и большими запавшими глазами. Человек, которого надо теперь выхаживать, чтобы он выжил после Сибири. И здесь, в этом доме, он вполне может выжить. Здесь живут, здесь можно жить семьёй, среди людей. Здесь играет свет на полу, на графине с водой, здесь улыбаются и насуплива­ются детские лица, здесь можно готовить пищу, читать книгу в кресле. И не случайно в центре стоит старое семейное кресло. Главный герой — это кресло, а не бедный страдалец, не его мать, не его семья. И это кресло написано почти так, как Шарден писал свои стулья и столы, как Павел Федотов выделывал платье, мундир, графин или полированный стол. Репин редко умел или хотел написать так вкусно вещи для житья. Тут старое кресло, потертая и ободранная ткань, вещь почти на грани ветшания, но все равно солидная, развалистая, устойчивая вещь, и художник не может ее миновать, он должен проследить игру света и тени на потертой обивке. Вот почему здесь можно вспоминать старых мастеров. Репин-художник тут не за царя, не за полицию, не за революционеров, не за справедливость и не за христианское милосердие к страдальцу. Его главный герой — старое кресло. Главное здесь — дом, жилье человеческое, а кресло является системообразующим компонентом этого самого жилья. Дело художника есть субстанция, онтология, энергия. Разумеется, идеологию здесь тоже можно найти — было бы желание. Русский идейный ум так устроен, что ему невдомек вещи, фактуры, энергии. Онтология ему скучна, феноменология невнятна, ему нужны этика и аксиология. Русский глаз фатально не умеет задержаться на кресле, на графине, на обоях. Он приучен видеть в них бытовщину и дребедень. Близорукому глазу нужны идея и высший смысл, и подай ему обязательно моральную истину и образ мученика и страдальца. Нужно быть большим мастером реалистиче­ского искусства, мастером сопротивляющегося реализма, чтобы нарисовать или описать вещи ради вещей, жизнь ради жизни и дать понять, что эта самая жизнь и останется, когда идеологии уйдут в небытие.

Возникает новая культурная среда. Она состоит из людей, которые редко и мало бывают в великих мировых музеях. Возникают средства репродуци­рования, которые создают иллюзию знания и понимания. Диапозитивы и журналы, альбомы по искусству становятся к концу ХIX века главным средством общения с искусством. И в культурном обществе провинциальных окраин Европы, как и в Америке, складывается новое общественное мнение. Теперь там имеется культурная элита, которая читает книги и слушает лекции, но в своем большинстве не видела воочию шедевров мирового искусст­ва. Притом эти люди вроде бы все знают об этих шедеврах. Если же им и приходится увидеть произведения Рубенса и Рембрандта, Вермера и Гойи, Домье и Сезанна, то мельком. Общепринятые мнения застилают взгляд.

Появляется распространенное представление о том, что реализм__- это скучные

старательные картины о скучном быте, это занудные музейные холсты, напи­санные тщательно и похоже да еще и снабженные моралью и идеологией. А позднее на историю реализма стали смотреть сквозь призму журналов «Ого­нек» и «Saturday evening post». Авангардисты принялись отвергать пошлый, мелочный, убогий и ползучий реализм музеев, т.е. самозваный реализм, реализм репродукций и журналов, реализм безглазых и безруких, но очень идейных людей.

Наш общий учитель и любимец Д.В.Сарабьянов внушал нам в универ­ситете, что переход от реалистов XIX века к авангардистам XX столетия был магистральным путем развития искусства, т.е. был нормой, а не странной причудой истории. Они не изгои этой самой истории, а законные наследники. Научный историцизм внушает уверенность и придает сил. Но ведь и мы тоже унаследовали ментальные замашки Нового времени. Стали мы уверенными, ощутили свои силы, избавились от «идолов площади», и что же? Стали зада­вать вопросы неакадемического рода.

Как это так повернулось, что искусство прежних веков сделалось мише­нью молодых бунтарей Запада и России? Как могло получиться, что они ви­дели в музейных картинах нелепое наставительное вранье и академическую мертвечину? Неужто авангардисты в самом деле не видели своими глазами картин Брейгеля и Караваджо, Веласкеса и Домье? Неужели они глядели на репродукции в книжках и верили в то, что им врали профессора и специали­сты? Как случилось, что многие из художников в начале XX века перестали видеть существенную разницу между салонными и идейными реалистами, с одной стороны, и большим вольным реализмом, с другой? Или это мы, люди XXI века, уже не понимаем того, чего хотели и что получилось в искусстве реалистов в XIX веке и авангардистов в XX?

Пусть наши университетские учителя не отговариваются тем, что они не учили нас задавать такие некорректные вопросы. Они учили задавать вопросы, а это почти как космический смех Бергсона: если начнешь, то трудно остановиться.



1   2   3   4




Похожие:

Александр Якимович iconРок-брифинг (Из книги "Ракурсы", 1988 г.)
Его ведет композитор Александр спаринский. Своими размышлениями делятся Александр градский, Андрей макаревич, Стас намин, Юрий чернавский,...
Александр Якимович iconАлександр II до коронации и в первые годы царствования
Александр II – император всероссийский, старший сын императора Николая Павловича и императрицы Александры Федоровны, родился в Москве...
Александр Якимович iconПоследний звонок для выпускников 2011 года
Рощинский Павел, Клундук Алексей, Золоторевич Наталья, Андриенко Александр, Андреева Анастасия, Долюк Илья, Кирьянов Александр
Александр Якимович iconБаланов александр Владимирович
...
Александр Якимович iconТерликов александр Никитич
Терликов александр Никитич, капитан на судах Северного бассейна. Руководил экипажами судов Севрыбхолодфлота. Умер в 1970 году
Александр Якимович iconДавыдов александр Алексеевич
Давыдов александр Алексеевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х – начале 1970-х годов возглавлял экипаж траулера...
Александр Якимович iconКакошкин александр Иванович
Какошкин александр Иванович (1923 – 12. 05. 1984), капитан-промысловик на судах Мурманрыбпрома. В начале 1970-х годов руководимый...
Александр Якимович iconГуров александр Васильевич
Гуров александр Васильевич, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1960-х годах возглавлял экипаж траулера «Латвия», промышлял...
Александр Якимович iconЖуков александр Васильевич
Жуков александр Васильевич (1918 – 31. 10. 1984), капитан, руководитель промрайона, заместитель генерального директора Мурманрыбпрома....
Александр Якимович icon«акварели» 1974 Г. — Александр тартаковский из нашей фонотеки
Вокально-инструментальный ансамбль «Акварели» Руководитель Александр Тартаковский
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов