Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 icon

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1



НазваниеАндре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1
страница1/5
Дата конвертации08.09.2012
Размер0.99 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5

Андре Бретон


Второй Манифест Сюрреализма1


Несмотря на отдельные выступления каждого из тех, кто причислял или причисляет себя к сюрреализму, все в конце концов сойдутся на том, что сюрреализм ни к чему так не стремится, как к тому, чтобы вызвать самый всеобъемлющий и серьезный кризис сознания интеллектуального и морального характера; при этом только достижение или недостижение такого результата может решить вопрос об историческом успехе или поражении сюрреализма.

С интеллектуальной точки зрения речь шла и еще продолжает идти о том, чтобы всеми доступными средствами доказать и любой ценой заставить осознать фиктивный характер старых антиномий, призванных лицемерно препятствовать всякому необычному возбуждению со стороны человека; это можно проделать, показав человеку либо скудный набор таких средств, либо побуждая его на самом деле ускользнуть от общепринятых ограничений. Ужас смерти, потусторонние кабаре, погружение в сон даже самого здорового рассудка, обрушивающаяся на нас стена будущего, вавилонские башни, зеркала неосновательности, непреодолимая стена грязноватого серебра мозгов — эти слишком увлекательные образы человеческой катастрофы остаются, возможно, всего лишь образами. Все заставляет нас верить, что существует некая точка духа, в которой жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, передаваемое и непередаваемое, высокое и низкое уже не воспринимаются как противоречия. И напрасно было бы искать для сюрреалистической деятельности иной побудительный мотив, помимо надежды определить наконец такую точку. Довольно уже этого, чтобы понять, сколь абсурдно придавать этой деятельности чисто разрушительный или чисто созидательный смысл: точка, о которой идет речь, уже a fortiori является точкой, где созидание и разрушение не могут противостоять друг другу. Ясно также, что сюрреализм не слишком-то заботится о том, что происходит рядом с ним и именуется искус ством или антиискусством, философией или антифилософией, — одним словом, всем, что не имеет своей целью уничтожение бытия в озаренных светом незрячих глубинах бытия с душой не льда, но огня. И в самом деле, чего ждать от сюрреалистического опыта всем тем, кто еще заботится о месте, которое они займут в мире? В том умственном пространстве, откуда можно лишь для самого себя затеять некий гибельный, но, думается, все же высший акт признания, уже не будет стоять вопрос о том, насколько успешными или непопулярными окажутся шаги сюрреалистов, — ведь они слышны лишь там, где сюрреализм, по определению, не способен что-либо воспринимать. Не хотелось бы отдавать решение этой проблемы в руки каких-либо других людей; если сюрреализм заявляет, что способен собственными методами вырвать мышление из-под власти все более сурового рабства, вновь поставить это мышление на путь, ведущий к полному постижению его изначальной чистоты.
Уже этого достаточно, чтобы сюрреализм судили по тому, что он уже сделал и что ему еще остается сделать для исполнения своего обещания.

Во всяком случае, прежде чем перейти к проверке таких выводов, нужно определить, к каким же именно моральным добродетелям обращается сюрреализм, поскольку, как только он запускает свои щупальца в жизнь — причем, конечно же, отнюдь не случайно — данного времени, я тотчас же заполняю эту жизнь анекдотами, например о том, что небо передвигает стрелки часов, а холод порождает болезни; иначе говоря, я тотчас же начинаю говорить об этой жизни неким пошлым образом. Чтобы удержать изначальное измерение этой испорченной шкалы ценностей, надо начинать с крайней ступеньки аскетизма; дешевле нельзя откупиться. Из самого отталкивающего клокотания этих лишенных смысла представлений как раз и рождается, как раз и укрепляется желание выйти за пределы такого ущербного, абсурдного различия между прекрасным и безобразным, истинным и ложным, добром и злом. И поскольку именно от степени сопротивления идее добра зависит более или менее уверенный взлет духа, направленный к наконец-то ставшему пригодным для жизни миру, мы понимаем, что сюрреализм не боялся превратить в догму абсолютное восстание, полное неподчинение, саботаж, возведенный в правило; мы понимаем, что для него нет ничего, кроме насилия. Самый простой сюрреалистический акт состоит в том, чтобы, взяв в руки револьвер, выйти на улицу и наудачу, насколько это возможно, стрелять по толпе. И у кого ни разу не возникало желание покончить таким образом со всей этой ныне действующей мелкой системой унижения и оглупления, тот сам имеет четко обозначенное место в этой толпе, и живот его подставлен под дуло револьвера*.

*Я знаю, что две последние фразы доставят удовольствие определенному числу бумагомарателей, которые уже давно пытаются показать, что я сам себе противоречу. Вот как, значит, я говорю: "самый простой сюрреалистический акт... "? Ну так что ж! И в то время как одни, не слишком заинтересованные, пользуются случаем, чтобы спросить меня, "чего же я жду", другие уже кричат об анархии и пытаются сделать вид, будто застигли меня на месте преступления — в состоянии революционного неподчинения порядку. Нет ничего проще, чем лишить этих бедняг хотя бы жалкого эффекта. Да, верно, прежде чем я задамся вопросом о том, действительно ли данному существу присуще насилие, мне важно выяснить, способно ли оно к нему. Я верю в абсолютную ценность всевозможных проявлений неприятия — спонтанных или намеренных; и долгое предреволюционное терпение вдохновляется отнюдь не доводами о всеобщей действенности, о нет, есть иные доводы, перед которыми я склоняюсь — доводы, делающие меня глухим к воплю, что каждую минуту готово исторгнуть из нас чудовищное несоответствие между завоеванным и потерянным, между дарованным и выстраданным. Ясно, что, называя этот акт самым простым, я не намереваюсь предпочитать его всем прочим из-за его простоты; придираться ко мне на этом основании было бы так же глупо, как, уподобившись благонамеренному буржуа, спрашивать у всякого нонконформиста, почему он не кончает жизнь самоубийством, или же вопрошать всякого революционера, почему он не уезжает жить в СССР. Перейдем к другим доводам! Уже одного того, что некоторым очень бы хотелось, чтобы я исчез, или моей собственной естественной склонности к бунту должно быть достаточно, чтобы я самовлюбленно отказался "очистить помещение".

По моему мнению, оправдание законности подобного акта никак нельзя считать несовместимым с верой в тот луч света, который сюрреализм пытается обнаружить в глубине нашего бытия. Я просто хотел вернуться к представлению о человеческом отчаянии, вне которого ничто не может оправдать подобной веры. Невозможно согласиться с одним, не принимая другого. И всякий, кто попытался бы принять такую веру, искренне не разделив отчаяния, быстро стал бы в глазах понимающих это чужаком. Похоже, что все меньше ощущается необходимость искать более ранние истоки того расположения духа, которое мы называем сюрреалистическим и которое так сосредоточено на себе самом; что же касается меня, то я вовсе не противлюсь тому, чтобы летописцы, — основательные и не очень, — выставляли его чем-то специфически современным. Я больше доверяю данному конкретному моменту, своей мысли, чем всей значительности, которую пытаются приписать законченному произведению или же человеческой жизни, завершившей свой срок. Решительно нет ничего бесплоднее этого постоянного вопрошания мертвецов: в самом ли деле Рембо перед смертью обратился в христианство2, можно ли найти в завещании Ленина намеки на осуждение нынешней политики III Интернационала, верно ли, что невыносимое физическое и чисто интимное унижение послужило поводом для пессимизма Альфонса Рабба3, совершил ли Сад в период правления Конвента контрреволюционный акт?4 Достаточно задаться подобными вопросами, чтобы осознать хрупкость и ненадежность свидетельств тех, кого уже больше нет.

Слишком много ловких плутов заинтересовано в успехе такого духовного мародерства, чтобы я последовал за ними в этом. В том, что касается мятежа, никто из нас не должен ощущать недостатка в предках. Должен уточнить, что, по моему мнению, следует избегать культа отдельных людей, как бы велики они ни были на первый взгляд. За исключением одного — Лотреамона5 — я не вижу никого, чья жизнь не оставила бы какого-нибудь двусмысленного следа. Бесполезно продолжать спорить о Рембо: Рембо ошибался, Рембо хотел обмануть нас. Он виноват перед нами уже потому, что допустил толкования, недостойные его мысли, что не сделал так, чтобы его невозможно было интерпретировать в духе Клоделя. Еще хуже обстоит дело с Бодлером ("О, Сатана... ")6 и его "вечным правилом" жизни7: "Творить каждое утро молитву Господу, хранителю всей силы и всей справедливости, молитву моему отцу, Мариете и По как заступникам". Конечно, я знаю: у каждого есть право противоречить самому себе8, но в конце-то концов! Молитву Господу, молитву По? Этому Эдгару По, который в полицейских журналах сегодня справедливо именуется "мастером научных детективов" (начиная с Шерлока Холмса и кончая хотя бы Полем Валери...9). Ну не стыдно ли представлять интеллектуально соблазнительным образом некий тип полицейского, всегда связанного с полицией, не стыдно ли осчастливливать мир полицейским методом? Плюнем же, проходя мимо, на Эдгара По*10. Если благодаря сюрреа-

*При первой публикации повести "Мари Роже" подстрочные примечания были сочтены необязательными. Но по истечении нескольких лет после драматических событий, на которых основано это повествование, нам показалось уместным поместить их здесь, заодно включив и разъяснения, относящиеся к общему замыслу произведения. Некая юная девица, Мэри Сесилия Роджерс, была убита в окрестностях Нью-Йорка; и, хотя ее смерть вызвала глубокий и устойчивый интерес, тайна, окутывавшая эту гибель, все еще оставалась неразгаданной к моменту, когда данная повесть была написана и опубликована (то есть к ноябрю 1842 года).

Под предлогом рассказа о судьбе некой парижской гризетки автор тщательно расследовал основные факты подлинного убийства Мэри Роджерс, одновременно изменив несущественные и всего лишь случайные подробности. Таким образом, все рассуждения, основанные на вымышленной истории, вполне применимы к истории истинной; целью рассказа как раз и были поиски истины.

"Тайна Мари Роже" создавалась вдали от места преступления, причем единственными средствами, примененными для расследования, были газетные сообщения, которые смог раздобыть автор. Поэтому он оказался лишенным многих документальных свидетельств, которыми он воспользовался бы, доведись ему побывать в том месте и ознакомиться с обстановкой. Однако же, отнюдь не бесполезным будет напомнить, что показания двух лиц (одно из них в повести выведено под именем мадам Делюк), данные в разное время и много спустя после публикации повести, полностью подтвердили не только общие выводы, но даже все главные положения, на которых эти выводы были основаны". (Вступительное замечание к "Тайне Мари Роже". )

лизму мы без колебания отбрасываем представление о возможности только тех вещей, которые "есть" и если мы заявляем, что тем путем, который "есть", — мы можем показать его и помочь по нему следовать, — мы придем и к другому, который как принято считать, "не есть". Если нам не хватает слов, чтобы заклеймить низость западного мышления, если мы не боимся войти в противоречие с логикой, если мы не готовы поклясться, что действие, совершенное во сне, несет в себе меньше смысла по сравнению с действием, совершенном в состоянии бодрствования, если мы не уверены даже в том, что все это вообще вот-вот не рухнет со временем: мрачный старый фарс, поезд, постоянно сходящий с рельсов, безумная пульсация, перепутанный клубок пожирающих друг друга и пожираемых тварей, если все это так, — как же можно ждать от нас хоть какой-нибудь нежности, хоть какого-нибудь терпения по отношению к механизму сохранения старого социального порядка, каким бы он ни был? Вот уж это поистине было бы единственным неприемлемым родом безумия с нашей стороны. Все годится, все средства хороши для разрушения прежних представлений о семье, о родине, о религии. В этом отношении позиция сюрреалистов уже, должно быть, хорошо известна; теперь нужно лишь, чтобы все знали, что она не допускает никаких сделок и соглашений. Те, кто считает своим долгом придерживаться ее, настойчиво подчеркивают это отрицание, — для того чтобы извлечь наибольшую выгоду из всякого иного критерия ценностей. Они замечательно умеют пользоваться прекрасно разыгранными сожалениями, с которыми буржуазная публика, всегда готовая бессчетно прощать им эти "юношеские" промахи, встречает никогда не покидающее сюрреализм желание дико смеяться при виде французского флага, выплевывать свое отвращение в лицо любого священника и обращать против каждого случая соблюдения "первейших обязанностей" весьма болезненное оружие сексуального цинизма. Мы боремся со всеми формами поэтического равнодушия, отвлеченного искусства, утонченного исследования, чистого рассуждения, мы не желаем иметь ничего общего ни с малыми, ни с великими накоплениями духа. Никакие измены, никакие отречения, никакие возможные предательства не помешают нам покончить с этой ерундой. Примечательно, впрочем, что, будучи предоставлены самим себе, люди, которые однажды вынудили нас оставить их в покое, тотчас же сбились со своего уверенного шага, тотчас же прибегли к самым жалким средствам, чтобы вернуть себе расположение защитников порядка, всех этих великих сторонников всеобщей уравниловки. Дело в том, что неуклонная верность обязательствам сюрреализма предполагает также бескорыстие, презрение к опасности, отказ от союзов, к которым, как в конце концов выясняется, вообще мало кто способен. И разве, если сюрреализм будет продолжать жить, у нас не сохранится реальная надежда на то, кто останется хоть кто-то из тех, что первыми ощутили возможность найти обозначения, первыми осознали свое желание истины. Во всяком случае, теперь уже слишком поздно пытаться остановить прорастание этого зерна среди людей, слишком поздно пытаться заглушить его страхом и другими сорняками, которые всегда оказывались правы. Вот почему я поклялся себе, как о том свидетельствует предисловие к новому изданию "Манифеста сюрреализма" (1929), молча предоставить некоторое число индивидов их печальной судьбе, которую, как мне показалось, они вполне заслуживали: так обстояло дело с господами Арто11, Карривом12, Дельтеем13, Жераром14, Лэмбуром15, Массоном16, Супо и Витраком, поименованными в "Манифесте" 1924 года, равно как и позднее с некоторыми другими. Поскольку первый из вышеупомянутых господ имел неосмотрительность пожаловаться на это, мне, вероятно, нужно вернуться к разъяснению своих намерений:

"В изложении "Манифеста сюрреализма", появившегося в "Непримиримом" 24 августа, пишет г-н Арто, обращаясь в тот же "Непримиримый" 10 сентября 1929 года, есть фраза, которая многое проясняет: "Г-н Бретон не счел необходимым внести исправления в переиздание своей работы, в особенности в том, что касается имен; подобное решение служит лишь к его чести, но поправки появляются сами собою". То, что г-н Бретон обращается к понятию чести, чтобы осудить нескольких людей, к которым и относятся упомянутые поправки, объясняется сектантской моралью, до сих пор поразившей лишь немногих литераторов. Нужно оставить сюрреалистам эти их игры в бумажные списки. Впрочем, все, что связано с историей со "Сновидением"17, случившейся год тому назад, плохо вяжется со словом "честь".

Я бы поостерегся обсуждать с лицом, подписавшим это письмо, тот весьма четкий смысл, который я вкладываю в слово "честь". Разумеется, я не усмотрел бы ничего особенного в том, что некий актер в поисках выгоды и минутной славы решился на роскошную постановку одной из пьес туманного Стриндберга, к тому же пьесы, которой сам он не придает важного значения, — я не усмотрел бы в этом ничего особенного, если бы сам этот актер некоторое время тому назад не выдавал себя за человека мыслящего, человека, способного на гнев и даже на пролитие крови, если бы сам он, как это казалось при чтении отдельных страниц "Сюрреалистической революции", не сгорал от страстного желания сжечь все вокруг, восклицая, что ждет лишь "этого вопля духа, что возвращается к самому себе, решив в отчаянии смести с пути все преграды". Увы! Для него это была всего лишь очередная "роль" наряду с прочими, он поставил "Сновидение" Стриндберга оттого, что услышал, будто шведское посольство заплатит (г-н Арто знает, что я могу предоставить доказательства); он не мог не понимать, что это обстоятельство определяет моральную ценность задуманного им предприятия, но что с того! Этот самый г-н Арто, которого я вижу теперь всегда в сопровождении двух полицейских у входа в "Театр Альфреда Жарри", г-н Арто, который натравил двадцать других шпиков на единственных друзей, что у него еще оставались, договорившись в комиссариате полиции об их аресте, — этот г-н Арто считает, что мне не пристало рассуждать о чести.

Уже по тому приему, который встретил наш критический очерк "Сюрреализм в 1929 году"18 в специальном номере журнала "Варьете", мы с Арагоном могли констатировать, что замечаемая нами ежедневная утрата стыда, позволяющая судить о моральном облике людей, а также легкость, с которой сюрреализм при первых признаках компромисса начинает благодарить того или иного оппонента, — все это менее чем когда-либо можно счесть лишь отражением вкусов негодяев-журналистов, для которых человеческое достоинство всегда было лишь объектом для зубоскальства. Да и можно ли требовать так много от людей в области, которая до последнего времени была под наименьшим присмотром; правда, тут возможны исключения романтического характера — мы говорим о тех, что покончили с собой и о некоторых других. Зачем мы будем и дальше изображать из себя возмущенных? Один полицейский, несколько любителей красиво пожить, двое или трое писак, парочка неуравновешенных, один кретин, а теперь никто не может помешать тому, Чтобы к ним присоединилась еще малая толика людей вполне здравомыслящих твердых и честных, но которых могут причислить к одержимым; ну не правда ли, вот у нас и сложилась забавная, безобидная команда, созданная по образу и подобию самой жизни, - команда людей, которым платят за пьесы, людей, зарабатывающих очки?


ДЕРЬМО.


Доверием сюрреализма нельзя воспользоваться с благими намерениями или злонамеренно по той простой причине, что сюрреализм вообще ни на кого не возлагает доверия. Он не полагается ни на чувственный мир, ни — неким чувственным образом на что-либо за пределами этого мира, ни на постоянство внутренних связей нашего сознания, которые выводят наше существование из некоей естественной необходимости или же высшего каприза, ни на тот интерес, который может испытывать наш "дух" расправляясь со всякой случайной клиентурой. И уж тем более он не полагается, — это ведь и так ясно, — на переменчивость тех, кто вначале верил в сюрреализм. Нет такого человека в котором мятеж приобретает стойкость и угасает сам собою и который при этом мог бы помешать этому мятежу развернуться; нет достаточного числа людей, — да и сама история отнюдь не повествование тех, что вынуждены были опуститься на колени нет людей, которые могли бы воспрепятствовать этому мятежу в его великие и смутные минуты, когда он укрощал постоянно воскресающего зверя, именуемого "так-то оно лучше". И в наше время повсюду, — в лицеях, даже* в мастерских, на улицах, в семина-

Мне скажут: как это — "даже"? Ведь именно нам приходится, - следя при этом, чтобы не притупилось острие того специфически интеллектуального любопытства, благодаря которому сюрреализм поражает на их же собственной территории всех этих специалистов в области поэзии, искусства, психологии, привыкших жить с плотно закрытыми окнами, — именно нам приходится самим идти на сближение (достаточно медленное, чтобы избежать резких перебоев) с рабочим сознанием, которое по самому своему определению слабо приспособлено к тому, чтобы следовать за ними в этой серии действий, отнюдь не во всем и не для всех предполагающей революционное представление о борьбе классов. Мы первыми жалеем о том, что единственную интересную часть общества систематически удерживают на расстоянии от того, что занимает сознание другой части, что рабочие могут уделять время лишь тем идеям, которые способны непосредственно послужить делу их освобождения, а потому они вынуждены относиться с одинаковым подозрением ко всему, что намеренно или случайно оказывается за пределами этих последних, — просто потому, что здесь социальная проблема не выступает как единственно важная. Потому нет ничего удивительного в том, что сюрреализм воздерживается от стремления увлечь в сторону (какой бы слабой ни была эта возможность) от направления ее собственных, изумительно действенных размышлений ту часть юношества, которая надрывается, в то время как другая — с большим или меньшим цинизмом — просто наблюдает за этой тяжкой работой. Что же пытается сделать сюрреализм взамен этого, как не удержать для начала у самой границы решительной уступки ту небольшую группу людей, вооруженных единственно своей щепетильностью и относительно которых тем не менее все свидетельствует о том (да и сами их прекрасные порывы лишь подтверждают это еще раз), что сами они все еще стоят на стороне роскоши против нищеты. Мы стремимся к тому, чтобы сохранять в пределах досягаемости некий набор идей, которые сами мы сочли поразительными, при этом всячески избегать того, чтобы провозглашение этих идей вместо средства, каким оно должно быть, превратилось в некую цель; ибо целью должно стать полное разрушение претензий той касты, к которой и сами мы поневоле принадлежим, — претензий, уничтожению которых вне нас мы можем способствовать лишь тогда, когда нам удастся уничтожить их внутри нас самих.

риях и в казармах, — есть молодые, чистые люди, те, кто отказывается смириться. К ним одним я и обращаюсь, ради них одних я и пытаюсь защитить сюрреализм от обвинения в том, будто он в конечном счете является всего лишь неким интеллектуальным времяпрепровождением, подобным любому другому. Пусть они попытаются совершенно беспристрастно выяснить, что же мы собирались сделать, пусть они помогут нам, пусть они воскресят нас, одного за другим, коль скоро в этом возникнет нужда. Нам, пожалуй, бесполезно защищать себя, утверждая, будто мы никогда не собирались создавать замкнутый кружок, напоминая, что в распространении этого слуха заинтересованы лишь те, более или менее краткое общение которых с нами было
  1   2   3   4   5




Похожие:

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconПьер Реверди
...
Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconМосква 2012 ббк 87. 817 Б 20 Балашов Л. Е. Гуманистический манифест. 2-е издание, с дополнениями и комментариями —
Гуманистический манифест. 2-е издание, с дополнениями и комментариями — М., 2012. — 54 с
Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconНомер второй (Между первой и второй …) эпиграф

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconНомер второй (Между первой и второй …) эпиграф

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconМанифест№1: «90-е пришли»

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconМанифест №2: «айсберг»

Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconДокументы
1. /Андре Шенье.doc
Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconДокументы
1. /Детуш Андре Кардиналь.doc
Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconДокументы
1. /Андре П. Конструирование роботов.1984.djvu
Андре Бретон Второй Манифест Сюрреализма1 iconДокументы
1. /Андре Олдмен - Заговор Теней.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов