О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 icon

О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1



НазваниеО. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1
страница1/3
Дата конвертации17.09.2012
Размер0.55 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3




О.А.Кривцун


Пластические вариации экзистенциального:

из истории искусства новой России 1


На рубеже 1990-х годов в России произошли процессы радикальной смены общественной системы, государственного устройства. Сдвигались устоявшиеся иерархии смыслов, открывались пути к творчеству нового типа, не скованному цензурой, полагавшему простор самоидентификации, обретению себя без оглядки на внешние ограничения и императивы. Как резонировали социокультурные трансформации в ориентирах художественного творчества? Какие художественные вкусы, потребности, творческие практики вызревали в плавильном котле фундаментальных перемен?

Важно уточнить: хотя сущностное ядро новой социальности оказывалось принципиально иным, отражающий эту социокультурное состояние художественный процесс не может быть интерпретирован исключительно как “рефлекс”, как функциональный ответ на ситуацию нового типа. Как и в прежние эпохи, здесь можно наблюдать асинхронность социального и культурного. В частности, можно увидеть, что процесс трансформации империи, начавшийся с оттепели 1950-х годов, включал в себя несколько внутренних неоднородных фаз. Этап социального романтизма шестидесятников, сопровождавшийся призывами гуманизации марксизма, его очищения от конъюнктурных наслоений, постепенно, в 1970-е и 1980-е годы, замещался тем, что можно обозначить как «эру подозренья». Нарастало глубокое сомнение в том, что фундаментальные основания социалистического бытия способны потенцировать самораскрытие человеческой личности, обеспечить ее достоинство во всех областях, открыть возможность беспристрастного анализа глубинных экзистенциальных проблем в искусстве, философии, психологии, социологии.

Свою лепту в «заподазривание святынь», может быть в первую очередь, внесло искусство. При всех неблагоприятных условиях искусство поздней советской эпохи, тем не менее, обнаруживало в природе собственных процессов такие тенденции, которые демонстрировали параллелизм и даже тождественность художественным поискам мировой культуры. Речь идет о том, что те способы мышления и культурного самосознания, которые отличали творчество Д.Шостаковича, А.Ахматовой, М.Булгакова, А.Тарковского, С.Паражданова, А.Германа, С.Губайдуллиной, А.Шнитке были соизмеримы с уровнем драматизма, осознанием противоречий, моделированием всех сложностей самосознания человека последних десятилетий ХХ века, проявлявшихся одновременно в мейнстримных творениях западного искусства. С 1960-х годов в духовных ориентирах жизни страны начинает задавать тон и новая генерация художников - П.Никонов, В.Попков, Д.Жилинский, Т.Салахов, А.Мыльников, Е.Моисеенко, Т.Яблонская; и позже – Н.Нестерова, И.Старженецкая, Т.Назаренко, О.Булгакова, И.
Лубенников, представляющие новое понимание выразительных средств и возможностей искусства – колорита, композиции, линейного и ритмического строя, преодолевавших прямолинейную повествовательность живописи прежних десятилетий. Всё это вместе - сама внутренняя логика творческого поиска, а также действие факторов интенсивных обменных процессов в культуре шаг за шагом вовлекало российских художников в орбиту общемировых культурных состояний, побуждало к осознанию общей судьбы человека в контексте реалий современного мира.

Резко дистанцировавшись от социальной дидактики, фальшивой риторики официоза, искусство поздней советской эпохи само, в значительной мере контекстуально, способствовало формированию такого уровня культурного сознания, которое внятно видело и ощущало двойственность окружающего мира. И одновременно – задавало высокую планку поиску новых путей в искусстве, сделав своим предметом человека как такового, осознание его сущностных потребностей, возможностей, его положение в малом и в большом мире. Ни А.Солженицын, ни А.Тарковский, ни И.Бродский, ни А.Герман никогда не призывали «к топору», однако они позволили себе быть свободными. Именно ценность свободы и вытекающие из нее возможности определили траектории художественных процессов, развернувшихся в дальнейшем в новой России.

Кто и как распорядился возможностями свободного творческого высказывания – зависело от глубины культурных идентификаций, творческих амплуа, интуиций и осознанных стратегий деятелей искусства. Важно, повторяю, что начиная с оттепели 1950-х годов, художественное творчество в течение нескольких десятилетий, несмотря на прихотливые приливы и отливы, своим основным массивом новаторских, честных произведений искусства подготовило советского читателя и зрителя к объемному, стереоскопическому видению и слышанию мира. К такой интуиции и способам мышления, которые без труда позволили сориентироваться в бескрайнем духовном пространстве открывшихся в момент перестройки голосов мирового искусства.

Таким образом провинциализм отсталой экономики и форм бытовой жизни на рубеже 1990-х годов остро контрастировал с состоянием художественного сознания российской публики. Сознание это обладало богатствами мировых накоплений: без труда было способно схватить композиционную сложность новых литературных, музыкальных, театральных, изобразительных форм. Могло легко, получая удовольствие, справляться с замысловатыми аллюзиями, символами, подтекстами, цитатами языка мирового искусства. Пожалуй, в этом достижении художественного максимума, высокой культурной оснащенности и состоял главный итог духовного опыта человека советского. Итог, задававший последующие критерии восприятия искусства, предопределивший глубину культурного зондирования человеческого сознания, способы претворения множества новых ипостасей антропного и эстетического. Когда эстетические пристрастия прочно укореняются в сознании – перед нами возникает другой человек с иными потребностями и ориентирами. Любые социальные модификации легко развернуть вспять. А эстетические – легко не развернешь: они выражают внутреннюю программу человека, глубоко укорененные духовные ориентиры. Важно понимать, что такое владение мерой вкуса, критерием художественного качества могло выступать и действительно выступало навигатором не только в художественных процессах, но и в – социальных, политических. Наделенность хорошим вкусом не делает человека более счастливым, но позволяет ему стать более свободным. По детали, части, фрагменту любых социополитических реалий такой «человек эстетический» способен точно диагностировать целое. Ведь для эстетического чутья, как известно, важнее не то, что свершается перед глазами фронтально, прямо, а то, что существует и схватывается косвенно, отвечает на вопрос «как»: в виде повадки, отдельных черт, проговорок, безотчетных жестов, интонации, ритма речи новоявленных оракулов. По этой причине развитый эстетический вкус с лихвой способен компенсировать недостаток владения социополитическими подтекстами «прямого содержания», моментально схватывает суть происходящего, достраивает в воображении искомую целостность, тон, вектор.

Одной из продуктивных художественных практик, имевшей для этого в новой России подготовленную почву, было введение в отечественный культурный оборот 1990-х и 2000-х годов наиболее ярких имен и произведений мировой литературы, музыки, театра, изобразительного искусства. Как уже отмечалось, художественное сознание владело всем спектром приемов тонкого восприятия, ассоциативности, коннотаций, символики. Состоявшиеся в предшествующие десятилетия «интервенции» в отечественную культуру выдающихся имен современного западного искусства - выставки произведений Пикассо (1956, французских импрессионистов (1974), выставка «Париж – Москва» (1981), множество изданных альбомов западного искусства - послали художественному воображению соотечественников сильные импульсы, новые ориентиры, были уроком свободы. Это предопределило наличие подготовленного зрителя, готового к интерпретации художественных языков столь сложных западных авторов как Сальватор Дали, Альберто Джакометти, Жан Дюбюффе, Георг Базелиц, Жан Фотрие, Герхард Рихтер Френсис Бэкон, Демиен Херст, Эжен Ионеско, Альбан Берг, Луиджи Пиранделло, Гарольд Пинтер и многих других, входивших в российскую культуру 1990-2000-х годов.

^ Искусство, “валентное человеку”:

конфликт антропного и эстетического

Хотя бы контурно структурировать современные языки искусства и наметить линии их развития сегодня чрезвычайно сложно. Способы художественного претворения в советской культуре доперестроечного периода отличались профессионализмом, но при этом большей частью они несли на себе отпечаток «нормированности», содержательной и эстетической «рамочности». Высокий уровень качества как правило, достигался не за счет прорыва в новые художественные и смысловые измерения, но через подтверждение верности уже опробованной традиции. Таково положение было в театре, где малейшие эксперименты А.Эфроса, Ю.Любимова, Б.Львова-Анохина, А.Васильева, Б.Эйфмана пропускались сквозь жесткие фильтры цензуры; то же самое происходило с музыкой С.Губайдулиной, А.Шнитке, Э.Денисова; в изобразительном искусстве сильный идеологический прессинг и замалчивание испытывали художники Д.Краснопевцев, О.Рабин, В.Сидур, И.Кабаков, В.Яковлев, Д.Плавинский, М.Шварцман, А.Слепышев, В.Вейсберг и другие.

Многолетние запреты произведений, отстранения авторов, опала имели свои последствия: отлучение от тесных контактов с мировым художественным процессом предопределило некоторое запаздывание отечественного искусства в прохождении соответствующих «стилистических фаз» в разных видах творчества. Тем не менее, натяжение между «сущим» и «должным» обострялось, и в недрах советской художественной культуры постепенно зрела антиномия, со всей остротой развернувшаяся на рубеже 1980-х - 1990-х годов. Речь идет о напряженности и даже конфликтности в отношениях антропных и эстетических начал в искусстве. Читающий эти строки может усомниться – ведь в природе любых исторических типов творчества, принято считать, лежит родовое единство эстетического и антропного. Однако поляризация этих начал возникла уже на рубеже XIX и XX веков, когда стали набирать силу разнообразные формы «неклассического искусства». Не погружаясь в специальный анализ, отмечу одну из характерных черт неклассических форм художественного: прекрасное расценивается не как коренное предназначение искусства, а лишь как одна из его возможностей.

Именно подобный отход от классических измерений эстетического продемонстрировало неофициальное и полуофициальное советское искусство в канун перестройки2. С 1968 года в названиях зарубежных выставок художников России фигурирует понятие «Новая московская школа». Так называлась выставка, прошедшая в Италии, ФРГ, Чехословакии, в которой приняли участие представители неформальных объединений: художники-лианозовцы, художники «Сретенского бульвара» - И.Кабаков, Ю.Соболев, Ю.Соостер, В.Казьмин, В.Калинин и другие. Все он впоследствии оказались связаны с живописной секцией Горкома графиков на Малой Грузинской улице в Москве. Последний ведет свое начало с 1976 года, с момента организации в рамках Профсоюза работников культуры Московского объединенного комитета художников-графиков. С деятельностью живописной секции была связана биография большинства представителей отечественного нонконформизма. Именно в эти десятилетия в стране развернулась практика «квартирных выставок», неофициальных посещений экспозиций, развернутых прямо в мастерских художников. Это был способ выхода из подполья, из вынужденной изоляции. Под влиянием коллективных обращений, писем интеллигенции, в эти годы также постепенно складывалась практика демонстрации работ представителей «другого искусства» в разных павильонах ВДНХ, в залах некоторых творческих союзов.

Существенно отметить, что объединение художников-нонконформистов происходило не на эстетических основаниях. Все они исповедовали разные творческие принципы: одни были экспрессионистами, другие – абстракционистами, третьи – символистами, четвертые – мистиками и так далее. Близость же их ощущалась как противостояние ортодоксии, догматам социалистического реализма в искусстве, как стремление найти художественные эквиваленты тревожному мироощущению, погрузиться в индивидуальный мир современников, говорить без утайки о том, чего были лишены официальные работы с их «плакатным оптимизмом». Обращаясь к специальной терминологии, можно сказать, что творческие усилия в среде неофициального искусства были ориентированы на верность именно «антропному принципу», то есть на изображение человека «как он есть», без идеологической лакировки, без придуманных котурнов.

Это проявлялось в глубоком внимании к препарированию человеческой экзистенции, всего того, что составляло как повседневное течение жизни, так и ее смысловые опоры. В стремлении без прикрас говорить о реалиях, окружающих человека. Выразить щемящее чувство жизни в ее сиюминутности и трагичности. Противостоять диктату художественных шаблонов. Вполне закономерно, что и поиски своего языка для претворения острой конфликтности человеческого существования контрастировали с бравурно-фальшивыми образами официального искусства. Так, для представителей «лианозовского круга» - Оскара Рабина, Владимира Немухина характерны довольно мрачные интонации и темный колорит. В картины О.Рабина зачастую «вклиниваются» дорожные знаки, плакаты, водочная этикетка и т.п. Вместе с тем, претворение реалий советского мира у художника происходит не в ироническом, а в глубоко трагическом ключе. Художник резко сталкивает жизнь и идеологию, реальное и идеальное. В его образном строе – мир бараков, помоек, голодных котов, апатии, разрухи. Это неподвижный мир запустения, в котором вместо живых человеческих чувств – заброшенность, смятение, страх.

К сознательному снижению пафоса художественного произведения стремились и представители так называемого «Сретенского бульвара» - Илья Кабаков, Виктор Пивоваров. Для их стратегии также характерна «борьба с шедевром». В работах художников зазвучала тема «коммуналки», их произведения населяет необязательный бытовой мусор, всевозможные «шумы жизни». Авторы хорошо чувствовали «эффект рамы»: привычные заземленные предметы, будучи поселены в пространстве картины, значительно усиливали свой первоначальный эффект, обнаруживали свое второе, непрямое значение; ранили неожиданной эмоциональностью, обнажали экзистенциальную суггестию, детонировали в сферу смысложизненных обобщений в интонациях тоски и безысходности.

Трудно интерпретировать художественное качество работ всех перечисленных авторов однозначно. С одной стороны, те пластические и образные эквиваленты, которые находили представители «другого искусства», вполне были созвучны их мироощущению, отражали их взгляды на жизнь, на человека. Собственно эстетические измерения здесь «нейтрализуются» и транспонируются в сильное струение экзистенциальных мотивов одиночества, потерянности, бессмысленности, выступающих центральной содержательной доминантой. Колористические решения скупы, монотонны, фокус зрения авторов замирает на предметах обыденности, заурядных и серых мелочах, максимально гипертрофируя их значение. Точное наблюдение о сложных свойствах этих работ высказала А.К.Флорковская: «Не застревая на эстетических переживаниях, потенциальный зритель незаметно для себя входил в самую сердцевину жизни, но не её подлинной событийности, а гнетущей тоски и скуки, в плоский мир «маленького человека», лишенного не только надежды, но и мысли о возможных иных бытийственных измерений. В этом, конечно, звучали ноты социального и даже экзистенциального в духе традиций русской литературы XIX века. Но существенной разницей, на мой взгляд, является то, что ни А.Чехов, ни Н.Гоголь не отождествляли себя со своими персонажами, но им сочувствовали»3.

Надо сказать, что обозначенная антиномия антропного и эстетического гораздо ранее остро проявилась и в произведениях западноевропейского искусства. Вспомним, к примеру, сколько протестов и обвинений ещё в конце XIX столетия вызвала картина «Крик» (1893) Эдварда Мунка. В искаженном лице человека, раздавленного жизнью, в чудовищной живописной вибрации этого холста современники прочитывали патологию, нечто, лежащее за пределами художества. В этой же плоскости лежали более поздние опыты Оскара Кокошки, Отто Дикса, Луиса Бунюэля и других. Можно отметить, что столь же гнетущее впечатление сегодня производят произведения Фрэнсиса Бэкона (1909-1992), современного английского художника, настойчиво, из картины в картину воплощающего человеческие образы, деформированные животными гримасами и конвульсиями. Весь ужас мира вопиет с его картин зубастыми ртами и ободранными тушами животных, воплощается в перекрученной пластике человеческого тела. Если у Мунка выражен протест, боль за человека, то у Бэкона – констатация, претворенная с невероятной выдержкой хирурга. Английский художник – человек без иллюзий. И, тем не менее, для этого стихийного экзистенциалиста творчество всегда было актом стоического противостояния ужасу бытия, абсурду реальности и агрессии социальной действительности. (В скобках замечу, возможно, художник чутьем понимал, что живописное умение поставить диагноз – уже делает человека хозяином положения?). Сам Бэкон очень точно подметил, что "сюжет не должен кричать громче, чем краски".

Как выявить и оценить эстетическую составляющую подобных произведений? И есть ли она? Для отечественного искусствознания этот вопрос далеко не праздный: ведь подобные нечеловеческие гримасы, монстры, уроды, устрашающие тела населяют произведения столь признанных мастеров как Оскар Рабин, Олег Целков, Лев Табенкин, Илья Кабаков и других. По-прежнему, на всех значительных ежегодных выставках, отражающих состояние и сегодняшние поиски художников-современников («Арт Москва», «Арт Манеж»), можно обнаружить обширный сегмент произведений, воссоздающих образы заурядного и неопрятного быта, разрухи, выражающие настроения неприкаянности, апатии. Трудно оценить эту художественную практику однозначно. С одной стороны, изображение сдавленности и непримечательности окружающего человека быта манифестируется как протест, как противовес миру глянца и гламура. Тяга к неприглядным образам мыслится как максимальное приближение к жизни, «валентное человеку» по умолчанию. Обнажается то, что скрывается за нарочитым фасадом, то есть фрагменты обыденности, которые сопровождают повседневную жизнь. В этом смысле заземленные образы бытия индивидуума можно было трактовать как своего рода защиту человека художником: ограждение от любых «галлюциногенных» идеологий, от оглушительного пресса СМИ с их навязчивой рекламой жизнеустройства. Именно такое понимание «антропного принипа» творцами искусства вытекает из многочисленных прямых и косвенных высказываний самих художников: автор хочет и имеет право утверждать иную человекомерность, не растворяющуюся в мире потребления, в мире призрачных и искусственных ценностей, в политической ангажированности.

С другой стороны, обостренное внимание к экзистенциальным проблемам человеческого бытия, как можно увидеть, влекло за собой в отечественном искусстве иное видение и иное понимание проблем живописности. Стремление расчистить мир человека от любых “иллюзорных наслоений” делает язык живописи предельно лапидарным (Э.Булатов, Л.Табенкин, О.Целков). Собственно проблемы колористического взаимодействия, композиционных решений картины, психологизации визуального языка отодвигаются на второй план, оказываются для «экзистирующего художника» малозначительными. На первый план выходит послание, внезапный эмоциональный удар, мессидж. К примеру, такой яркий и самобытный автор как Лев Табенкин (р.1952) использует в своих в живописных работах почти монотонный колорит: преобладают оттенки серовато-желтого и коричневого. Художник изображает тяжелые, тягучие «массы в пространстве». Среди его образов – пугающие грузные и не всегда трезвые лица (картины «Дискуссия», «Мечты»); тяжеловесные, уродливые люди водят хороводы («Вот девушка красивая»); чудовищные птицы летают в пустом пространстве.

Надо признать, что намеренная угловатость, монохромность, “разорванность” живописных работ может таить в себе и сильную энергию. Тем не менее, выскажу предположение, что восприятие аналогичных работ сегодня двойственно. Возможно, в момент своего появления эти произведения и несли «новую истину» о человеке. Но когда в масштабах большой временной длительности постоянно воспроизводятся уже раз найденные приемы, картина начинает «работать» по-другому. Гипертрофия образных мотивов засохших консервов, разорванных газет, мусора, свалки, запустения вольно или невольно претендует на создание некоей абсолютной точки отсчета человеческой жизни, вневременного масштаба, и увы - весьма усеченного. «Подрывная деятельность» художника против всего того, что связано с истеблишментом оборачивается, в свою очередь, довольно локальным и мизерным измерением. Не обстоит ли дело так, что исповедуемая подобным способом “верность антропному” (сосуществующая одновременно с подозрением любого эстетического жеста в “завербованности”) предопределяла некоторое однообразие аскетической выразительности, существенно ограничивая творческое воображение авторов? Ведь последовательная, из картины в картину, демонстрация мира отчуждения может в итоге выступать и в качестве того, что опрокидывает человека, или по-своему «закрывает человека» этим же унылым, мизерным масштабом, о ненависти к которому так “кричал” в своих картинах художник…

Можно предположить, что произведение искусства, его восприятие, переживание выступает в любой культуре своего рода дополнительной, «надстроечной» формой человеческой экзистенции, аккумулирующей в себе особые человеческие состояния и формы чувственности, которые вне мира искусства не могут быть адекватно поименованы. Такого рода художественная экзистенция, в свою очередь, сама является фактом бытия, оказывает мощное обратное влияние: формирует воображение современников, эмоциональные состояния, задает модели поведения, внедряет доминанты эстетического сознания, вкуса. Ведь поэтическое созерцание, как точно заметил А.Ригль, устроено так, что «схватывает помимо всякого опыта благодаря собственной духовной силе то, что придаёт значение и смысл всякому опыту»4. Другими словами, панорама произведений искусства – это выразительная жизненная среда особой силы воздействия, в которой человек призван осознать себя, осознать свое бытие. В связи с анализом художественной практики «препарирования негативного» неизбежно встает вопрос и об утрате катарсиса в переживании современного искусства. Воспринимая тревожные образы неприкаянного и апатичного человека, мы можем отдать должное решительному жесту художника, его социальной позиции, но при этом мы оказываемся вне магии собственно иррационально-эстетического воздействия, которое имеет над нами пластический язык искусства и богатство которого вербально невыразимо. Оказывается в итоге, что авангардное искусство можно любить, но только – умственной любовью.

Если взглянуть на историю духовных трансформаций человечества в последнем столетии, то можно заметить, что экзистенциальные мотивы в искусстве не являются более мрачными, чем сама экзистенциальная философия. Дело обстоит как раз наоборот. В лоне экзистенциализма вызрели суровые максимы, во многом лишающие человека обнадеживающих перспектив. И Сартр, и Камю потратили много сил, чтобы убедить человека в том, что никакого надежного и гарантированного места ему в этом мире не выделено, что под ногами нет никакой твердой опоры, что перед ним разверста пропасть свободы, что мир не способен больше ничего предложить, что человек одинок, поскольку выпал из доверительных отношений с другими и т.д. Для того, чтобы выжить, нужно иметь мужество полагаться на самого себя, а не на «субстанциональную нравственность» государства и общества, уметь отказаться от тех способов облегчения жизни, которые предлагаются миром усредненных людей, найти силы, чтобы вернуть себя из затерянности в отчужденном мире вещей и вещных отношений.

Разумеется, беспроблемной экзистенции не бывает. Экзистенциальная напряженность человеческой жизни состоит в необходимости постоянного преображения и в новом структурировании поля своего существования. Точно так же и в искусстве: художественное творчество есть постоянное преодоление неопределенности хаоса и упорядочивание, структурирование бытия. Структурирование даже там, где в мире и в искусстве налицо – незавершенность, многоточие, открытая форма. “Действительный внутренний мир“ человека в этом смысле – это разлад с самим собой, из которого нет выхода, нет компенсации. Это тяжесть антиномий инстинкта и разума, желание комфорта, материального изобилия и в то же время – чувство приверженности символическим ценностям как высшим. Множество внутренних противоречий дают о себе знать каждую минуту; жизнь человека снова и снова рассыпается у него в руках, он постоянно носит в себе раскол, перелом, пустоту, зияние, пропасть, конфликт. Если современный художник не желает спрямлять и «подрессоривать» острые диссонансы современной жизни – он принужден включать все бередящие человека антиномии в свой образный строй. Пластические искусства в резко конфликтной культуре современности находятся в особо сложном положении: ведь им все время приходится решать задачу претворения тревожных, разрушительных образов мира и, вместе с тем, думать о том, чтобы произведение и воспринимающий его человек “не застревал” на интонации обреченности, краха, катастрофы. Такова фундаментальная проблема, которую ставил и решал ещё Лессинг в «Лаокооне».

Образный строй современного отечественного искусства побуждает размышлять над темой: можно ли говорить о тождественности экзистенциального и художественного взгляда на мир? Как известно, экзистенциальная философия – это теория без иллюзий. Разобщенность людей, отсутствие взаимопонимания, исходный трагизм бытия выражены здесь в высокой степени концентрации. Внимание к «действительному положению дел» призвано по-своему помочь человеку, освободить его от мнимых притязаний, верно сориентировать в жестком мире. Отчасти поэтому Сартр определял экзистенциализм как «пессимизм знания, но оптимизм воли». Для анализа эстетических особенностей воздействия образов «экзистирующего художника» важно суметь ответить на трудный вопрос: способно ли творчество смягчать трезвость и беспристрастность экзистенциального взгляда самим языком искусства? Ведь как часто можно заметить, чувственные свойства любых элементов языка (цвета, света, фактуры холста, рисунка, соотношения форм, объемов, особенностей композиции), а тем более целых изобразительных фраз каким-то особым образом “нейтрализуют” скрывающуюся за ними тревогу от взрывоопасных ударов первой сигнальной системы, умеют транспонировать очаги боли в план символических означений, устанавливая тем самым дистанцию созерцания. Острота зрения, тонкость реакции автора переплавляются в тигле самых разных возможностей художественного претворения – от языка глубокой символики до взрыва прямого чувства. В итоге, важно отметить, между экзистенциальной проблематикой в философии и аналогичной образностью в искусстве обнаруживается заметное различие. В философской транскрипции мы постигаем ЭТО как ужасное содержание. В художественных версиях мы воспринимаем ЭТО как ужасное содержание, которое вмещает выразительная форма.

Разница велика: экзистенциализм, описывая духовные болезни и страдания, не обязан защищать жизнь. Трезвый и беспристрастный взгляд философа призван верно сориентировать человека. Искусство, в свою очередь, созидая творческий язык для выражения тех же реалий, родилось и существует как способ защиты жизни, как противостояние небытию, как способ умножения сущностных сил человека. Именно эта отправная точка, полагаю, служит итоговым критерием оценки художественного качества как профессионалами, так и любителями. Если попытаться выразить эффект воздействия трудных, неоднозначных и вводящих в замешательство произведений, когда нагромождение эстетических аргументов уже буксует и не работает, остается единственное: обращение к внутреннему чувству, подсказывающему зрителю – хочется ли ему продолжать жить после восприятия этого произведения, или – нет.

* * *

Линия «снижения художественного пафоса», обозначенная выше, не была единственной в спектре творческих поисков художников последних десятилетий. Значительный вклад в обретение нового «говорящего языка» искусства внесло так называемая метафизическое направление, представленное творчеством Михаила Шварцмана, Дмитрия Краснопевцева, Владимира Вейсберга, Эдуарда Штейнберга. Перечисленные авторы делали акцент на толковании метафизики как содержательного духовного стержня произведения. Образный строй их картин чаще всего был нефигуративным; геометрические и предметные построения интерпретировались как своеобразные следы, шифры невидимого. Широкую известность в отечественном искусстве получили «иературы» М.Шварцмана - своеобразные знаки молчаливого Имени, ставшие «новым воплощением» иконы, которые он писал темперой по доске и левкасу. Письмо художника, действительно, отличает некая непреложность, эффект саморазвития исходного мотива вдыхает жизнь в динамическую геометрию его сложных форм. «Ничего нельзя внести в холст (картину),- отмечал сам художник, - все надо добыть из холста. Только это может выявить непвторимый мир индивидуума и тем обогатить мир. Трансформация, найденная в спонтанном поиске связей внутри картины… возникающая органически – вот современная задача»5.

Иературы трактовались им как архитектонично спрессованный мистический опыт человека. Многолетний труд Шварцмана (1926-1997) был посвящен нахождению закономерностей в пластической трансформации знака. Художник считал важным не навязать изображению свою волю, а органически вывести ее из трансформации линий, взаимодействия пространств. В сложных построениях живописца можно обнаружить точки соприкосновения с линией «органического развития» Павла Филонова. Несмотря на заявления самого Шварцмана, сегодня объективно можно судить, что произведениям его присущ явный декоративный элемент, изысканная и строгая композиция, предопределяющая не только метафизическое, но и эстетическое звучание его работ.

Скрытый, внутренний артистизм несут в себе и произведения Дмитрия Краснопевцева, автора, работавшего преимущественно в жанре натюрморта. Художник предпочитал давать в картинах условное, неконкретное пространство, в которое помещал свои предметы – вазы, надломленные цветы, геометрические фигуры. Предмет выделяется с помощью разнообразных модуляций света и цвета, по преимуществу холодных оттенков. Внешняя сдержанность, холодность, даже сухость автора, всячески дистанцировавшегося от своего присутствия, сопрягалась с символической плотностью изображения6. Пластический лаконизм его письма соседствовал с умением придать внутреннюю напряженность вещам, их взаимодействиям. Натюрморты Краснопевцева – исполнены значительных смыслов, молчаливы, обнаруживают близость рафинированной эстетике Серебряного века.

Сложнейшую систему валерной живописи разрабатывал Владимир Вейсберг. Манеру художника можно охарактеризовать как «потаенную живописность»: сквозь нюансировку полутонов угадываются лица и фигуры моделей; сквозь прозрачную дымку проступают очертания немногочисленных предметов. Автор тонко чувствовал и перерабатывал цветовые ощущения натурных форм, достигая удивительного взаимодействия между валером, рисунком и композицией. Геометрические «архитектоны» в натюрмортах Вейсберга гармонизированы, возникает ощущение того, как пластические, колористические и звуковые эффекты его картин дополняют друг друга. Возникшую на картине структуру художник тщательно и кропотливо лессировал дополнительными пигментами, пока ритмические сопряжения цвета не перерастут в гармоническое целое всего ансамбля. В работе с цветом и светом художник видел основу визуального постижения мира, способную направить зрителя к медитативности, к созерцанию чистого живописного ощущения.

Перечисленные авторы «метафизического направления» отечественной живописи задали высокую планку для последующих поисков новых поколений художников. Внесли ощутимый вклад в утверждение новой выразительности письма, в обогащение декоративности, в эксперименты с «чистой живописностью», в сложение новых эстетических измерений.

В контексте неофициального искусства существовало и удивительное по изяществу, художественной маэстрии, вдохновенной экспрессии творчество Анатолия Зверева и Льва Кропивницкого. Это - разные художники. Однако письму обоих присущ сильный эстетический фермент. В портретах А.Зверева поражает богатство психологических обертонов, тонкий и хрупкий внутренний мир его моделей. Женщины на его портретах – воздушно-поэтичные, ранимые, грустные, задумчивые, драматичные, мечтательные. Изысканный артистизм автора, любовь к живописному эффекту сочетались с точностью художественных характеристик. Стихия тонкого и нежного лирического письма в его портретах уживается с передачей острого драматизма, психологического излома.

Работы Льва Кропивницкого создавались на пересечении фигуративности и лирической абстракции. Свободная и, казалось бы, легкая импровизация кисти мастера оборачивалась созданием образов большой внутренней напряженности, умением воплотить концентрацию духовного переживания. Динамичность рисунка, контрастность тона, намеренная неуравновешенность и острота композиции создавали у зрителя смешанное ощущение смятения, восхищения, беспокойства, восторга. В изображении художник специально использовал эффект фрагментарности, как бы выхваченного из хаотической массы движения. Это приводило к удивительному сплетению реального с причудливым, фантастическим. Ироничная серия картин «Преследуемая» из цикла «Капризы подсознания» заразительна по темпераменту, вызывает живое сопереживание персонажам. В суматошной, спутанной, алогичной жизни Л.Кропивницкий открывает светлые измерения. Порой образный строй его картин воспринимается как «улыбающийся Босх». Художник видит абсурдность жизни, но умеет ее любить и прощать. Человек у него – комичный и трагичный, эксцентричный и задумчивый, бесшабашный и смиренный. Пожалуй, самым важным в эстетических новаторствах Кропивницкого и Зверева являлся их созидательный пафос, далеко не повсеместный в неофициальном искусстве.

Если предположить, что главный стимул художественного творчества – это постоянное противоречие между лингвистическими возможностями искусства и экзистенциальным чувством жизни, можно утверждать, что языковые ресурсы М.Шварцмана, Д.Краснопевцева, В.Вейсберга, Э.Штейнберга, Ю.Соостера, А.Зверева, Л.Кропивницкого, В.Янкилевского, Д.Плавинского позволили художникам выйти за пределы себя, превзойти границы адаптированного мира, расширили горизонты мыслимого, постижимого, способствовали утверждению новой эстетики восприятия. Новые языкам их искусства удалось претворить и новые зоны человеческой аффективности, всякий раз заставляя иначе работать наши чувственные и познавательные способности.

Неизбежно упрощая общую картину, можно, таким образом, вести речь о двух больших фарватерах, в которых развивалось неофициальное отечественное искусство. Одна его линия выступает как более или менее выраженная тенденция искусства к социологизации: ее представители оперировали знакомым образным строем городских улиц и окраин, языком скудного и привычного советского быта, набивших оскомину лозунгов, потерянных людей, влачащих жизнь в разладе с собой и с миром. Миметизм в приемах изображения и использование в картинах многочисленных существующих вне искусства предметов повседневности (“ready made”), не предполагало здесь специальной задачи работы с колоритом, пластических экспериментов, выработки особых приемов живописности. Хотя, можно предположить, что в дальнейшем из череды новых (порой пугающих!) антропных характеристик в этом направлении складывалась и своя, новая мера “эстетического”.

Вторая линия неофициального искусства видела свою задачу в осознании экзистенциального содержания как живописной проблемы. Фермент эстетического здесь весьма высок. Художественный эффект явлен не языком глашатая актуальных тем, а тихой, сокрытой внутренней энергетикой рафинированного пластического языка. Восприятие этой линии творчества требует подготовленного зрителя, умения гибко «перенастраивать зрение» в расчете на постижение неадаптированных художественных форм, новых пластических метафор. Через развертывание новых художественно-экспрессивных пространств, приверженцы «обновления живописности» стремились к освоению метафизики человеческого сознания, непроясненных зон эмоциональности, глубокого психологизма.

Наблюдая дальнейшие шаги отечественного искусства на рубеже XX и XXI веков, можно увидеть, как отечественный художник оказывается участником игры мультикультурной рецепции в социуме, где круто перемешаны эстетические, психологические, социально-психологические, экономические и еще многие другие факторы. В новой культурной среде нет недостатка в живописных экспериментах: палитра следования традициям «соцарта», традициям символического, метафизического, декоративного письма представлена в полной мере. Однако, приходится признать, что многие новые представители отечественного искусства в своих приемах выразительности не обладают правом первородства. Эксплуатируют, как правило, уже раз найденные и апробированные приемы. При этом заметен поворот в сторону пространства «чистого созерцания», не отягощенного проработкой сложного подтекста и художественной символики.

  1   2   3




Похожие:

О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconМетодические рекомендации по изучению темы на уроках изобразительного искусства в 8-ом классе, IV четверть
Основным содержанием изучения изобразительного искусства в 8-ом классе в IV четверти является архитектура и декоративное искусство...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconО. А. Кривцун Аура произведения искусства: узнаваемое и ускользающее
Кант также не раз говорил, что искусство – это то, что превышает нашу способность мастерства и превышает нашу способность осмыслени...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconВехи истории России
Это краткая истории России составлена прожившими более 60 лет в эмиграции. Еще одна точка зрения. Надеемся, что она поможет увидеть...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconО. А. Кривцун искусство и историческая антропология
Одну из главных проблем, рождающуюся на стыке художественного творчества и антропологии можно обозначить так: в какой мере история...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconНиу «БелГУ» приглашает на День открытых дверей социально-теологический факультета, который состоится
Вы сможете получить знания об истории России, истории религии, глубинах духовной жизни личности, о её целостности и духовной безопасности,...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconРабочая программа по истории России в 9 классе Буяновой Надежды Ивановны Принято на заседании
«История России XX начала XXI вв.» составлена на основе Федеральной примерной программы Основного общего образования по истории 2005...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconПроблемы методологии истории
Ериодизации истории советского общества, критерии исторического прогресса, ряда узловых теоретических проблем истории России 1917—1920...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconЮ. Козенков. «Убийцы россии»
Завоеватели», «Спасет ли Путин Россию?». «Голгофа России. Схватка за Власть» «Необъявленная война», в новой книге серии Голгофа России...
О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconДокументы
1. /go2bsu.narod.ru.txt
2. /Кривцун О.А. ''Психологические...

О. А. Кривцун Пластические вариации экзистенциального: из истории искусства новой России 1 iconУважения к историческому прошлому своего народа, формирование
«Героические страницы истории» является создание условий для формирования у подростков устойчивого интереса к истории России, изучение...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов