Ган-дoржи I icon

Ган-дoржи I



НазваниеГан-дoржи I
Дата конвертации13.09.2012
Размер295.4 Kb.
ТипДокументы


ГАН-ДOРЖИ

I

В середине января на Каспий пришла весна. А за несколько дней до этого с моря несло мокрые и густые хлопья снега; он покрывал землю, быстро таял, замешивая на дорогах тягучую коричневую грязь. Глинобитные стены домов в маленьком поселке Гасан-Кули набухли и посерели. Ветер звенел в колючих стеблях селитрянок* и с шипением набрасывался на мутную морскую воду. Казалось, не будет конца этому ненастью.

Но однажды утром Рустам вышел на крыльцо своего домика и замер от удивления. Голубое нежное марево тумана стояло над желтой землей. В пронзительно-чистом небе таяла синяя полоска моря. Море ушло, и обнажившиеся песчаные отмели отливали серебристым слюдяным блеском. Поселок ожил: в загонах кричали верблюды, стаи щебечущих ласточек облепили провода, женщины, громко переговариваясь, шли на ковровую фабрику, и их шелковые изумрудно-малиновые платья ярко блестели на солнце.

Это была его первая весна в Туркмении. Сюда, в заповедник, он распределился сразу после окончания университета и с набитым книгами рюкзаком появился в поселке, который затерялся, как ему казалось, на краю света: на западе расстилалось Каспийское море, а со всех сторон поселок окружала бескрайняя пустыня, молчаливая и седая от сухого песка, погруженная в угрюмое однообразие своей невидимой жизни. И только зимой заливы и прибрежные озера наполнялись гомоном тысяч и тысяч птиц, которые прилетали сюда на зимовку.

Все сотрудники заповедника жили на центральной усадьбе, за несколько сот километров от самого заповедника, в небольшом городке. Рустам хотел изучать жизнь птиц на зимовках и поселился в глинобитном домике на краю поселка Гасан-Кули. Иногда он остро ощущал свою оторванность от мира, нереальность больших городов; ему казалось, что вся земля превратилась в пустыню, и тогда он начинал бояться, что забудет даже русский язык. Но это был его собственный выбор, и он не жалел об этом. Жизнь длинная, и неизвестно, куда еще его занесет в будущем... Скоро Рустам начал узнавать жителей поселка в лицо и при встречах кивал головой: “Салам!” Зная татарский язык, он довольно быстро научился сносно говорить по-туркменски. Хоть и в дружной семье народов, но это была все же чужая и нерусская страна. И нужно было уважать ее обычаи.

Рустам старался как можно больше времени проводить на озере Делили, до которого был день езды по безлюдным равнинам. Ведь его пока еще ничто не удерживало в поселке. Жизнь его была покрыта тайной, а туркменские девушки казались загадочными и неприступными. Это не русская деревня, где можно поискать приключений к сельском клубе на танцах. Нагрузив в “газик” побольше провизии и теплых вещей, он уезжал на озеро. Там, у хлипкой сторожки, они с шофером Комаробом разгружали вещи, наскоро закусывали, и Комароб оставлял его на две-три недели.

Озеро было огромное, заросшее у берегов тростником, который к зиме высыхал и желтел, напоминая ломкие бамбуковые заросли.
В тростнике прятались лысухи и, уплывая от лодки, неуклюже и торопливо месили лапками воду, тяжело взлетали на коротких крыльях. У них были упругие черные тельца, глянцевито блестящие на солнце. Лежа в маленькой плоскодонке, Рустам подолгу смотрел, как они ныряли и гонялись друг за другом. Покачивались на воде черными поплавками тысячные стаи чирков, уток, гусей.

Солнце вставало почти на юге. Медленно выползая из-за сиреневой гряды Хорасанских гор, оно поднималось вверх, в чистое прозрачное небо, где таяли апельсиновые облака утренней зари.

Растопив остывшую за ночь буржуйку, Рустам завтракал и уходил наблюдать за птицами. Трава, нежная, как бархат, уже покрыла землю, кусты туркменской дерезы издали походили на полупрозрачные зеленые шары. Суровое, скупое растение доверчиво тянулось к солнцу своими вспухшими почками и еще мягкими, узкими, голубовато-зелеными листиками. Днем солнце уже грело так сильно, что под ним можно было загорать. В одиночку и вместе по пустыне бродили верблюды. Зимняя шерсть слезла с них клоками, и от этого они казались дряхлыми старцами. Высоко подняв надменные головы, они убегали, тряся своими горбами и вытягивая негибкие шеи.

Дни проходили незаметно. Жизнь на Делили была для Рустама экзотикой,- непривычная, особенная, она наполняла его сердце восторгом. Он подолгу, в восхищении, смотрел на стаи серых гусей, пасшихся на мелководье. Следил за играющими в ложбине шакалами, которые напоминали ему веселых собачек и умиляли беспечностью и добродушием.

Вечером он возвращался в свою сторожку, усталый и уже успевший загореть. На западе во все небо разливалось алое кострище заката. Чем становилось темнее, тем ярче разгоралось пламя, и тогда, словно волшебное видение, над горизонтом появлялась сияющая снегами вершина Эль-Бурса - самой высокой горы Хорасана. Рождаясь в переломлении последних солнечных лучей, она исчезала вместе с ними. В наступившей темноте начинали тявкать и выть шакалы. Накатывая волнами, их плач уносился вдаль, откликался эхом с другой стороны и неожиданно замирал. Потом снова вдруг вспыхивал тут и там короткими жалобными всплесками. Он был насквозь пронизан одиночеством и будил в сердце грусть. Вой шакалов, потрескивание керосиновой лампы и ночное дыхание скрытой во тьме пустыни... Звезды, не знающие света больших городов, от которого они всегда блекнут, мерцали ослепительно и дико.

Единственным живым существом, которое жило с Рустамом в сторожке, был маленький каспийский геккончик*. В тепле он быстро очнулся от своей зимней спячки и каждый раз вылезал на свет. То ли его приучил кто-то раньше, но он совершенно не боялся Рустама и, сидя на выступе стены, наблюдал за человеком маленькими серыми глазками, в которых узкими щелками застыли зрачки. Рустам кормил его кусочками сырого мяса или тушенки. Геккончик аккуратно брал их и мгновенно проглатывал. Рустам дал ему первое пришедшее на ум имя - Юсуп и радовался, что у него появился нежданный сосед. Вдвоем с Юсупом было веселее.

Однажды Рустам встретил в пустыне старика. Он ехал на маленьком белом ослике, который неторопливо переступал копытцами, и было удивительно, как это маленькое животное спокойно тащит такого большого седока. Старик был в черном туркменском халате и лохматой бараньей шапке. Лицо его, темно-коричневое, испещренное сетью морщин, с белой густой бородой, невольно приковывало взгляд. Он был широкоплеч и кряжист, как мощное старое дерево. Старик подъехал к Рустаму и стал с интересом вглядываться в его лицо.

- Салам-алейкум! - поздоровался Рустам.

- Алейкум-ассалам, - старик говорил по-тукменски, – Что ты здесь делаешь, чужестранец?

- Я из заповедника. Птиц изучаю.

- Хорошо, - улыбнулся старик. - А я вот овец тут пасу неподалеку. Заходи в гости... Ты, сынок, слушай, что будет говорить тебе пустыня, и птицы, и звери. Тогда сильным станешь...

И не успел Рустам ответить ему, как старик тронул осла прутиком, и тот поспешно затрусил вниз по склону. Закрывшись рукой от солнца, Рустам смотрел ему вслед, на его колыхающуюся шапку до тех пор, пока старик не растворился в голубоватой дымке.

Кроме этого старика, он больше никого и не встречал в здешних пустынных местах.


II


Ган-Доржи давно застоялся в своем деннике. Расширив ноздри, он жадно втягивал в себя воздух, который сочился из маленьких окошек конюшни и приоткрытой двери. Пахло сырой теплой землей, навозом и еще чем-то таким, от чего нетерпение и радость словно клокотали во всем его теле; и не в состоянии справиться с этой бурлящей в нем силой, он метался по тесному деннику и колотил передними ногами по дощатым стенам. Упругие мускулы требовали бега; он вздрагивал всем телом, яростно чесал о стены морду и бока и вдруг замирал с высоко поднятой напряженной шеей, чутко насторожив острые клинышки ушей.

Этой весной Ган-Доржи исполнилось восемь лет. Он не принадлежал к тем чистокровным скакунам, которые продавались на аукционах по невероятным ценам. Славная кровь ахалтекинцев* текла в жилах Ган-Доржи, но позднее в линию его прадедов была влита кровь узбекских карабаиров*. Карабаиры, широкие, низкорослые, с большими горбоносыми мордами, сильно повлияли на сухую и гармоничную конституцию предков Ган-Доржи, но зато подарили потомкам поразительную выносливость и силу, дикое, необузданное стремление к бегу.

Ган-Доржи был ярко-рыжей, почти красной масти. Ахалтекинцы дали ему высокий рост и тонкую кожу с шелковистой шерстью, под которой бугрились каменные мускулы, обтянутые сеткой вен. Тело же у него было длинное, с плоским крупом, узкой, но выпуклой грудью. Мощную у основания, прямую шею он держал высоко и вытягивал в одну линию с телом, когда несся в стремительном галопе. Глаза Ган-Доржи, темные и блестящие, с сахарными белками, зло и весело блестели на крупной, горбоносой, но все же изящной и сухой голове.

Все свои восемь лет Ган-Доржи прожил в Карадегише и принес этому крошечному поселку немалую славу. Еще треххлеткой, впервые победив на больших скачках, он оставался неоспоримым лидером, и не было в Западной Туркмении такого коня, который мог бы обойти Ган-Доржи. Каких только коней не ставили в забегах рядом с Ган-Доржи! И упрямые киргизские скакуны, и легкие быстроногие делибозы, и красавцы карабахи** - все они проигрывали высокому костистому красно-рыжему жеребцу из Карадегиша.

Наконец двери конюшни со скрипом открылись, и Ган-Доржи узнал легкие шаги конюха Курбанмамеда. Он радостно заржал, в нетерпении переступая всеми четырьмя ногами.

- Сейчас, мой красавец, сейчас... Выпущу тебя на солнышко... Весна уж совсем. И зверю, и птице - всем на солнышко хочется, - ласково приговаривал старик, отпирая денник. Веселой, крупной рысью Ган-Доржи выбежал в большой загон, где уже месил грязь, оживленно пофыркивая, табунок кобылиц.

Опьянев от солнца и запахов, он помутневшими глазами смотрел поверх деревянных брусьев туда, где в зеленоватой дымке таяли очертания пустынных холмов. Он грозно и торжествующе заржал, в надежде, что отзовется соперник – Ган-Доржи с удовольствием бы подрался. Но здесь он был единственный властелин. Его гарем настороженно и покорно обступил своего вождя. Несколько плюшевых рыжих жеребят, точные копии маленького Ган-Доржи, выглядывали с любопытством из-за спин своих матерей. Скворцы шумной и беспорядочной стаей, словно маленькие сговорившиеся хулиганы, пронеслись прямо над его головой. Коротко всхрапнув, Ган-Доржи с места прыгнул на ограду и перелетел через нее, расщепив мощным ударом копыта верхний брус.

- Эй, эй, Ган-Доржи! - закричал Курбанмамед и, схватив кнут, попытался было бежать за ним.

Но Ган-Доржи был уже далеко. Вслед ему неслось тревожное ржание заметавшихся в растерянности кобылиц. Ему казалось, что земля сама толкает его вперед; он мчался, едва касаясь ее копытами, стремительно перелетая через ложбинки и бугорки. Кровь бежала все быстрее и быстрее, она опьяняла его, мутила разум. Верблюды недоуменно и задумчиво смотрели вслед рыжему коню, не прекращая медленно пережевывать колючку. Конюшня на краю поселка становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду, а впереди простиралась бескрайняя пустыня, погруженная в яркий солнечный свет.

Ган-Доржи вернулся на закате. Остановился у конюшни и громко заржал, поводя опавшими боками. На его голос вышел Кубанмамед, а с ним невысокий человек с угрюмым лицом. Ган-Доржи узнал своего наездника Нурберды.

Нурберды, опытный джигит, все эти годы выходил с Ган-Доржи на скачки. И кто знает, побеждал ли бы конь, если бы на нем скакал другой наездник.

- Большие вольности ты ему позволяешь, Курбан! Что-то он плохо выглядит. Исхудал, что ли за зиму? Одни кости, - недовольно сказал Нурберды, проводя рукой по хребту лошади.

- Что костляв, это верно. Да только всегда он такой. Зато блестит как, смотри. Верно, в песках валялся, дурень.

- Скоро республиканские скачки, Курбан. Сам наш дорогой генеральный секретарь на них приедет. Мы не должны ударить лицом в грязь. Если Ган-Доржи победит, его купит Ашхабадский конезавод, а это нам очень выгодно. На эту сумму можно будет построить целую ферму.

- Да ты что?! Как же он без этих мест жить будет? Ведь здесь его корни. Умрет он с тоски. Может, вся его сила-то от нашей природы, а?

- Брось, Курбан! Лошадь есть лошадь, ты же радоваться должен, что его так ценят. Сегодня говорили с председателем - надо готовить к скачкам. Соперники у него будут сильные. - Нурберды похлопал Ган-Доржи по холке.

Коню было приятно журчание человеческой речи. Он с удовольствием жевал овес, привезенный его наездником. Рядом вздыхал и перестукивал копытами его верный гарем. Он устал, его клонило ко сну, и, начиная дремать, он снова видел солнце и пустыню без края и без конца..


III


Шофер Комароб приехал на той* с тремя своими сыновьями. По пути, заехав на Делили, он взял с собой Рустама.

Неузнаваемо изменилась Аджиябская равнина. Люди съехались на ишаках, машинах и лошадях, и шумное, цветастое, фыркающее веселье ворвалось в тишину пустыни. Дочерна-смуглые и быстрые, как ртуть, мальчишки привели с собой больших, веселых собак, которые беззлобно лаяли на все вокруг. В толпе, шумной, по-весеннему яркой, среди оживленных парней и седобородых аксакалов, среди длиннокосых женщин в зеленых и фиолетовых блестящих платьях бродил Рустам, с жадным интересом вглядываясь в пеструю сумятицу. Из репродуктора неслись, звеня и переливаясь, звуки дутар*. В прозрачном воздухе отчетливо проступали Хорасанские горы, и на их голубых вершинах были видны шапки снега.

Всадники готовились к скачкам. Их голоса тонули в ржанье и фырканье возбужденных лошадей, которых набралось более пятидесяти. Возле них, перебивая друг друга и размахивая руками, спорили мужчины. Переходя от лошади к лошади, они тыкали в них пальцами, хлопали их по крупам. Многих интересовало, кто же сегодня будет первым, - ведь у знаменитого Ган-Доржи появился сильный соперник, ахалтекинец Полотли, привезенный из Ашхабада. Высокий, тонконогий, с маленькой сухой головой на длинной гибкой шее, гладкий и нежно-золотистый, в красиво вышитой сбруе, Полотли выделялся среди местных полукровок. Рядом с ним Ган-Доржи казался худым и длинным. Напряженные мускулы дрожали под тонкой кожей, и, раздувая ноздри, Ган-Доржи тревожно и зло прядал ушами. Его ярко-рыжая шерсть медью отливала на солнце.

Курбанмамед ласково похлопал коня по шее:

- Ну что, волнуешься? Ничего... Не впервой тебе.

Тревожное чувство мучило старика. Его самолюбие не могло смириться с тем, чтобы Ган-Доржи уступил приезжему жеребцу. Но с этой победой Ган-Доржи навсегда покинет его, а этого Курбанмамед представить себе не мог. Он был уверен, что красавец Полотли проиграет скачки. И тоска подкрадывалась к его сердцу.

Старик расчесал Ган-Доржи гриву и хвост и спросил у Нурберды:

- Придешь первым?

- Конечно, я все сделаю для этого. А район не опозорю, - отрезал наездник.

- Нур, но ты уж коня...если что...побереги... – робко вставил старик, не в состоянии справится со своим беспокойством.

- Я твой возраст конечно уважаю, но ты мне не указывай!

Нервничая, Нурберды в который раз подтянул подпругу на широкой грудине лошади.

Ган-Доржи страстно любил скачки. Они увлекали его в неистовый бег, в котором он не берег своих сил. И сейчас, с нетерпением ожидая скачек, Ган-Доржи рвался с места, и стоило Нурберды чуть ослабить руку, он уже не справился бы с распаленным конем.

Дистанция была круговая. Около столба, от которого должны были начаться скачки, в беспорядке сгрудились всадники. Кони, плотно притиснутые друг к другу, зло взвизгивая и высоко задирая оскаленные морды, кусались и брыкались. Чем сильнее всадники натягивали поводья, удерживая лошадей, тем яростнее становилось их нетерпение.

Воздух разорвался выстрелом. Лошади сорвались ревущей лавиной, тут же потонув в облаке пыли. Стремительная, бесформенная лавина катилась по равнине, с каждой минутой растягиваясь все больше и больше. Вскоре вперед вырвалась небольшая группа лидеров, а вся основная масса всадников осталась позади.

Ган-Доржи шел ровным, размашистым галопом, одного за другим оставляя всадников за собой. Теперь впереди него скакал высокий светлый Полотли, и пыль от его копыт летела в глаза Ган-Доржи. Незаметно они оторвались от остальных соперников, где-то позади слышался гул. Большими легкими птицами лошади перелетали через широкие арыки, из которых на миг ослепительно выплескивало солнце. Вырывая поводья, Ган-Доржи хотел обогнать Полотли, однако Нурберды продолжал удерживать его позади. Рыжая шерсть Ган-Доржи потемнела, пена белесо выступила на боках и на шее, пот едко щипал глаза. Разбивая копытами каменистую землю, кони мощными прыжками взобрались на холм, и тогда Нурберды отпустил поводья, легким прикосновением ног послав Ган-Доржи вперед. Почувствовав свободу, Ган-Доржи рванулся. Нурберды прижался к коню, слившись с ним. Ган-Доржи летел стелящейся натянутой струной. В два скачка он на полкорпуса обогнал потемневшего от пота Полотли. Совсем рядом промелькнула его точеная голова с раздутыми ноздрями и ярко-белой полосой на лбу. Полотли дышал хрипло, но глубоко и мощно, и Ган-Доржи чуял, что в запасе у него еще были силы. В ушах звенел четкий, не сбивающийся перестук его острых копыт. Теперь кони скакали рядом и так близко друг к другу, что казалось, они вот-вот столкнутся и один из них окажется под копытами другого. Желтая земля летела навстречу, и пестрое, шумное скопище людей стремительно надвигалось на них. Ган-Доржи сделал еще рывок и снова чуть-чуть обогнал Полотли. Так они и ворвались в толпу людей на финише - темно-бурый от пота Ган-Доржи и секундой позже Полотли.

Стоя на стременах, Нурберды кричал от радости. Подбежавший к ним Курбанмамед обнял Ган-Доржи за шею:

- Молодец, Ган-Доржи! Не устал? - старик вытер с губ лошади пену. Часто дыша, Ган-Доржи наклонил к нему голову.

- Да чтобы мой конь устал когда-нибудь! - сказал Нурберды и похлопал лошадь по шее. - Такого, как он, во всей Туркмении не найти. Хоть сотню Полотли поставь рядом - всех обойдет!

Слова Нурберды задели наездника, скакавшего на Полотли. Оскорбленный проигрышем, он в злобе крикнул:

- Да твой ишак больше одного круга не пробежит! Ты не знаешь, что такое настоящие скачки!

- Что?! Я не знаю, что такое скачки?! Я утирал сопли и не таким, как ты! Не ты один смотрел под хвост моему коню.

- На второй круг у твоего безродного силенок не хватит!

- Поехали! - рявкнул Нурберды, резко поворачивая коня.

Схватившись обеими руками за стремя, Курбанмамед закричал:

- Остановитесь...

Нурберды с яростью оттолкнул его ногой, и старик упал на землю. Сухой удар кнута расколол воздух, Курбанмамед услышал только удаляющийся топот коней.

Не сразу пришла глухая тягучая усталость. Она одурманивала, разливалась, словно горячая лава, по всему телу, и Ган-Доржи чувствовал, как ноги становятся чужими и словно отрываются от тела. Рядом скакал Полотли и дышал с низким глухим стоном. Ган-Доржи начал спотыкаться, все его существо вдруг воспротивилось бегу, каждый новый прыжок таил в себе опасность. Но руки Нурберды не только не хотели остановить этот ужасный бег, а наоборот - посылали его вперед. Не хватало воздуха, он стал горячим и тяжелым, обжигал все нутро, и что-то большое, твердое подкатывало к самому горлу, в глазах темнело. Удары кнута сыпались на голову и шею, но Ган-Доржи не чувствовал уже ни обиды, ни боли. Снова что-то подкатило к горлу, оно увеличивалось, заполняя собой все тело. Ган-Доржи рухнул на землю - тяжело и прямо, как падает срубленное дерево. Сознание погасло, он погрузился в темноту.


IV


Вечер застал Рустама в дороге. Солнце зашло, но могучий алый свет лился словно из-под земли, и в этом призрачном свечении вершина Эль-Бурса казалась нарисованной чьей-то тонкой кистью.

Несколько минут - и все исчезнет, погрузится в зеленоватые отсветы последней зари. Рустам соскочил на землю и, попрощавшись с Комаробом, захлопнул дверцу. Машина резко тронулась с места.

Немыслимая тишина сдавила виски. Рустам остановился, не отрывая глаз от Эль-Бурса. Неподвижное озеро своей огромностью было похоже на небо. Перевернутые горы падали вниз, к тонкому серпику молодого месяца.

Пришел час шакалов. По прибрежным тростникам, по густым зарослям гребенщика* пронесся тонкий плач и, подхваченный десятком голосов, затих вдали. И тут же, испуганно и сонно, закричала гусиная стая.

Рустам сидел на берегу. Вода темнела, и в ней дрожали бледные звезды. Его не оставляла мысль о Ган-Доржи. Яркое солнце, взмыленные лошади. Страшное в своей неподвижности тело рыжего коня... Из пустыни его привезли на повозке. Беспомощно раскинутые ноги покачивались в такт движению. Ган-Доржи казался мертвым, и только в уголке широко раскрытого темного глаза застыла слеза. Какой-то старик, плача, шел за повозкой. Рустам и сам глотал слезы, подступавшие к горлу.

Теперь он снова и снова мучительно думал об этой лошади, судьба которой так безжалостно сломалась сегодня. Будто обломилась тонкая ветка. И стало еще более одиноко. “Почему так легко сломать живое, - думал он, - почему оно так беззащитно и хрупко?”

Спал он плохо, ему снились скачки и лошади; он просыпался, тут же вспоминал о Ган-Доржи и думал с тревогой и грустью: “Что же с ним теперь будет?”

Рано утром Рустам вышел из сторожки, прихватив с собой фотоаппарат и подзорную трубу. Он сел в плоскодонку и медленно поплыл в глубь озера. Тягучий утренний туман тихо таял. Рустам греб осторожно, стараясь не плескать водой. И вот в лучах поднявшегося солнца он заметил лебедей, неподвижно сидящих на воде. Они просыпались, вытягивая шеи, расправляли крылья, ослепительно бело сияло их оперение. Постанывая, то и дело ныряли вглубь смешные лысухи. Несколько травников просвистело над головой, где-то далеко, на другом берегу кричали гуси. Рустам ощутил светлое и ликующее освобождение от тяжелой ночи. Радостные лучи играли на воде, озеро покрылось утренней рябью. Он заплыл очень далеко, и в глаза вдруг ударила блестящая нежно-розовая полоска. Это были фламинго. Большая стая кормилась на отмелях, и он различал их изогнутые шеи и тонкие ноги. Фламинго начали взлетать. Сотни крыльев замелькали в длинном разбеге. Птицы попали в фокус солнечных лучей, и волшебная розовая стая засверкала в дымчато-голубом небе. Они летели вдоль озера, похожие на живое пульсирующее существо, то вытягиваясь клином, то сбиваясь в шар, то становясь тонкой изогнутой лентой. Они летели прямо на солнце, превращаясь в черные точки и постепенно тая в его лучах.

Рустам лег на дно лодки и долго лежал так, смотрел на небо и улыбался, слушая легкий плеск воды, ее мягкие удары о борта плоскодонки.

Вечером, когда он вернулся со своей прогулки, возле сторожки на сильном костре заманчиво побулькивал котелок с похлебкой. Рядом стояла уже остывшая машина Комароба.

- О, наш отшельник явился! - весело крикнул Слава Корнеев, младший научный сотрудник заповедника.

Улыбаясь, Рустам пожал всем руки - Славе, лаборанту Игорю и Комаробу.

- Мы тут дня на три, чуть-чуть отдохнуть надо. Не помешаем тебе? - спросил Слава.

- Да что вы! - засмеялся Рустам.

В сторожке сразу стало тесно. Рюкзаки, спальные мешки, болотные сапоги были свалены в одну кучу. Прислоненные к стене, поблескивали вычищенные карабины.

Рустам был почти незнаком с Корнеевым. Большой, бородатый, с выгоревшими на солнце желтыми волосами, в засаленной матросской тельняшке он походил на бывалого моряка. Лаборанта Игоря, совсем еще молодого парня с косоватыми глазами, Рустам видел впервые. Но ребятам он обрадовался искренне: так соскучился по людям, даже по самой обыкновенной болтовне.

- Совсем ты исхудал, Рустик, кожа да кости! Чем питаешься-то? - помешивая похлебку, спросил Слава.

- Да тушенка, консервы...

- Эх ты, Робинзон! Что же так? Вокруг же тучи мяса крыльями свищут! Вот сейчас попробуешь наш фирменный суп из кошкалдаков*. Пальчики оближешь, верно, Комароб?

- Да, кошкалдак очень вкусный, - белозубо улыбнулся Комароб.

- Ружье-то у меня есть. Да не хочется стрелять. Кругом весна, лысухи такие доверчивые... - проговорил Рустам.

- Юморист ты, Рустик! - Слава открыл бутылку водки, разлил по железным, прокопченным кружкам. - Ну, давайте, ребята, за удачу, за нее, старуху!

Суп получился вкусный, нежный, с тонким и необычным ароматом.

Тепло и приятная усталость разливались по телу. Рустам подкладывал в костер сухие ветки дерезы. Игорь привез с собой гитару и теперь перебирал ее расстроенные струны.

Закурили.

- Знаешь, Рустик, десять лет уже здесь живу, а не могу привыкнуть, - вздохнул Слава. - Особенно весной не могу, в Россию тянет... Ох, Россия, Россия... Игорек, спой-ка что-нибудь есенинское! Торчу в этом заповеднике, диссертацию пишу. А кому она нужна?! Нет, не умеем мы радоваться жизни.

- А может, просто каждый радуется чему-то своему? - сказал Рустам. - И там, где один находит бессмысленность и скуку, другой видит радость?

- Ты прав, дураков на свете много... Ты небось теперь жалеешь, что приехал сюда? А?

- Нет, Слава, пока не жалею.

- Давай не будем рассуждать, лучше нальем, - сказал Игорь. - А я спою вам что-нибудь есенинское. Чтобы березками пахло, да, Слав?

На другой день Рустам проснулся поздно. Часы остановились, но было уже, наверное, около двенадцати, потому что солнце ярко било в маленькое окошко. Рустам вышел за дверь и жадно вдохнул в себя свежий воздух.

Вскоре встали и остальные. Прихватив ружье, Комароб ушел подстрелить на обед гусенка, как выразился Слава. Потом Слава с Игорем снова пили. Рустам отказался - и так болела голова после вчерашнего. Ему не хотелось слушать пьяную болтовню ребят и он пошел на берег Делили. Вернулся он быстро, обеспокоенный беспорядочными и частыми выстрелами возле сторожки. Игорь кидал вверх пустые бутылки, а Слава, хохоча, бил по ним из своего карабина. Стрелял он хорошо, и бутылки с треском разрывались в воздухе. Стрельба глушила все звуки.

- Рустик, попробуй тоже! На! - крикнул Слава.

Рустам отмахнулся. На земле россыпью блестели мелкие осколки. Слава чуть пошатывался, но держался на ногах крепко.

- А что... Рустик, шакалы тебе не мешают! Я вижу, они вконец тут об-борзели, чуть ли не в дом лезут. Я думаю, надо порядок навести, а?

- Точно, Слава! Они мне спать не дали! - поддержал его Игорь.

Рустам засмеялся:

- Игорь, ты же громче всех храпел! И потом, шакалы вовсе не мешают.

- Айда, ребята, пошарим по тростникам, парочку хлопнем. Давно я не охотился, руки чешутся, - все больше распалялся Слава.

- Да они вам что, мешают? И нет в тростнике никого!

- Сейчас увидишь, Рустик, я все же не зря здесь десять лет живу.

Схватив карабины, Слава с Игорем пошли в тростника. Рустам ни на минуту не сомневался в том, что из этой затеи у них ничего не выйдет. И все же на душе было неспокойно и неприятно.

Крики Славы заглушили громкий треск ломаемого тростника. На озере испуганно заквохтали лысухи. Раздалось несколько беспорядочных выстрелов, потом снова и снова, будто в тростнике шла жестокая перестрелка.

Скоро показались Игорь и Слава. Слава громко хохотал, и в его высоко поднятой руке болталась рыжая шакалья тушка.

- Ну, что я говорил! - торжествующе крикнул Слава и бросил шакала на землю. Будто мягкий тяжелый куль шлепнулся вниз. То была молоденькая самка, совсем рыжая, с черным ремнем по всей спине и коротким пушистым хвостом. Рустам увидел, как большие круглые глаза подернулись голубой пленкой и между оскаленных белых зубов просочилась тоненькой струйкой кровь. Он молча повернулся и пошел к сторожке.

- Эй, Рустик, ставь пока чайник! - крикнул Слава. Рустам резко обернулся, сказал сквозь зубы:

- Нет, ни чай, ни что-либо другое с вами я пить не буду.

- Ха-ха! Малахольный, ну, ей-богу, псих, ненормальный! - И еще что-то кричали Слава с Игорем, но Рустам их не слышал. Он ушел в пустыню.

Он вернулся ночью и никого не нашел. Ни ребят, ни машины не было. Только недобитые пустые бутылки валялись у самого порога.


V


Ган-Доржи не умер. В память о его старых заслугах, его не сдали в мясокомбинат.

Курбанмамед не отходил от него целыми днями, поил отварами и обкладывал травами. Пугливый, неподвижный, Ган-Доржи часами стоял в углу своего денника, дремал, низко опустив голову, а когда к двери подходили люди, испуганно прижимался к стене, а когда к двери подходили люди, испуганно прижимался к стене. Не боялся он только Курбанмамеда, и прикосновения его ласковых рук были ему приятны. Ган-Доржи с удивлением ощущал словно и не свое, а какое-то чужое, непослушное тело; что-то мешало ему дышать и двигаться. Он почти не ел, и Курбанмамед с трудом кормил его с рук.

Иногда в его сознании возникали неясные образы, которые будоражили его: ему мерещился зеленый зовущий простор. Он смотрел вверх, на маленькое светлое оконце и тихо, почти неслышно стонал. Однажды Курбанмамед попытался вывести Ган-Доржи из денника, но конь, увидев недоуздок, шарахнулся от старика, как дикий. Что-то ужасное, яркое, зловещее промелькнуло в его памяти, наполнив его страхом.

Шли дни. За стенами конюшни наступало лето. Солнце с каждым днем становилось все горячее и раскаляло крышу. Появились полчища мух и оводов. И весь день проходил в борьбе с ними. Ган-Доржи стоял весь мокрый от пота. Впервые он так тяжело переносил привычную жару. От духоты Ган-Доржи впадал в болезненное полузабытье. И в этом полузабытьи все чаще и чаще начинали возникать далекие моменты жизни.

...В ту весну Ган-Доржи исполнилось четыре года. Однажды перехитрив старого Курбанмамеда, он вырвался в пустыню. Возбужденный, переполненный бушующей молодой силой, он словно чего-то жадно искал. Одиночество впервые томило его, он задирал голову, и его звонкое ржание уносилось вверх, к небу. Он встретил в пустыне маленький табун одичавших иранских лошадей. Не зная границ между государствами, иранские мустанги часто перекочевывали на туркменские равнины из предгорий Хорасана. Быстрые, стремительные, они длинногривым ветром проносились мимо поселков и овечьих стад, несли в табуны колхозных лошадей беспокойство и смуту, часто уводя их с собой.

Яростное чувство владыки швырнуло Ган-Доржи вслед ускакавшему табуну с такой силой, что он без труда догнал его и, храпя, бросился на низкорослого вороного жеребца с длинным, стелющимся по земле хвостом. У Ган-Доржи были острые копыта, крепкие зубы и безрассудство молодости. Он ударил вороного с разбега своей каменной грудью и погнал его прочь.

В табуне, который отвоевал Ган-Доржи, было три кобылы и несколько молоденьких годовалых жеребцов. Ган-Доржи подошел к белой, как сметана, кобылице. Нежные серые яблоки проступали на ее точеных сухих ногах и крупе. Ее спины никогда не касалась рука человека, и атласная белизна ее тела не знала следов седла и сбруи. В глазах белой кобылицы мерцал удивительный, хмельной блеск непокорной гордыни, - чего никогда не было в глазах обыкновенных ручных лошадей.

Ган-Доржи пытался увести ее с собой, но она не желала отставать от табуна, и Ган-Доржи был вынужден бежать за старой пегой кобылой, которая повела табун. Ган-Доржи уходил все дальше и дальше от мест, где он родился.

Лошади вышли к морю. Ган-Доржи никогда не видел моря и удивился его тревожной и зовущей бескрайности. Пугающе-настойчивые волны с шумом ударяли о берег. Это было что-то зыбкое и еще более огромное, чем его родная пустыня. Оно звало к себе и было неприступно и непонятно. И только крикливые белые птицы царили над морем, распластав длинные клиновидные крылья. В отличие от Ган-Доржи дикие лошади не впервые встретились с морем. Они мчались вдоль берега по мелководью, обдавая себя солеными брызгами и вспугивая большие стаи серых гусей, которые, надменно гогоча, торопливо и шумно уплывали подальше от берега.

И еще Ган-Доржи запомнил один вечер, когда море притихло и замерло. Они стояли у самой воды. Голова Ган-Доржи лежала на холке белой кобылицы, и ему было спокойно и хорошо, как не было потом уже никогда.

О пропаже Ган-Доржи сообщили по всему району, и довольно скоро его заметили вместе с диким табуном. Курбанмамед сам приехал ловить Ган-Доржи. Увидев его, Ган-Доржи тут же вспомнил о нем, радостно, доверчиво подошел к нему и разрешил надеть на себя уздечку. В большой крытой машине Курбанмамед ласково гладил его по голове. Ни белой кобылицы, ни своего дикого табуна Ган-Доржи больше никогда не увидел.

С трудом разлепив глаза, Ган-Доржи отшатнулся к стене. Трое людей у его денника громко и горячо спорили.

- Вот что, Курбан, мы достаточно уже ждали, дальше некуда. Я же его сразу списал после того случая, потому что он безнадежен, - сказал зоотехник Сапаров. - Смотри, уже от людей шарахается.

- Эх, Нури, такой молодой, в институте учился... - начал было Курбанмамед, но председатель колхоза Худайназар Мамедович перебил его:

- Это не дело, когда на бесполезную животину народное добро переводится. Дали мы тебе время, Курбан, да и то потому, что ты уважения заслуживаешь... Видишь, конь еле на ногах стоит! От самого последнего верблюда и то больше прока. Сегодня я его спишу, пришлю шофера, отвезете на мясокомбинат в Кызыл-Арват.

- Да вы забыли, кто такой Ган-Доржи? Еще за какие тыщи продать его хотели! Разве он по своей вине стал таким? Как мы жить-то сможем, если отплатить ему такой неблагодарностью? Ведь конь - что человек, и он страдает... Грамоты-то за отличную племенную работу вы получали, когда Ган-Доржи на скачках отбивал себе копыта! Вы кричали, расхваливали его, как товар...

- Брось, старик, я в своем хозяйстве не терплю прорех и убытков, даже самых маленьких. Лошадь или овца - мы их по головам считаем. Если работаешь у меня - подчиняйся моим требованиям, - пухлая рука Худайназара Мамедовича тронула плечо старика.

- Дай мне еще месяц, прошу, - глухо сказал Курбанмамед.

- И не проси, - резко остановил его Худайназар Мамедович. - Сказал списать, значит списать. Скоро машину пришлю.

Когда они уехали, старик вошел в денник Ган-Доржи. Понурый конь медленно подошел к нему, ткнулся в плечо, с шумом втягивая воздух. Глаза у него были потухшие и неживые. С тех пор, как с ним случилась беда, Ган-Доржи очень изменился. Шерсть его потускнела, и на боках жесткими обручами проступили ребра. Костистая спина потеряла свою плавную форму, все тело стало неловким.

- Ган-Доржи, что они с тобой сделали... Бедный мой. Неужели я позволю им убить тебя? Не будет покоя тогда моим старым костям ни на земле, ни на небе! Ну что ты молчишь?! Скажи что-нибудь!

Ган-Доржи опустил голову.

- Хоть бы ты сам ушел... Помнишь, как ты любил убегать в пустыню? Ничего уже не помнишь... Теперь тебе все равно. Как грязно у тебя стало. Надо убрать... Мне ведь и самому тяжело, я старый. Да и ты, как старик...

Кряхтя, Курбанмамед пошел во двор. Дверь денника он оставил открытой. Ган-Доржи медленно вышел из денника, прошел по узкому коридору, остановился на пороге.

Вечерело. Солнце садилось. Свежее дыхание пустыни мягко коснулось горячего тела Ган-Доржи. Он смотрел вокруг с каким-то удивлением. Его потянуло в чернеющую пустыню, и он пошел. Неловко и медленно, словно по раскаленному камню.

Курбанмамед вернулся с ведром и метлой. Денник был пуст.

- Ган-Доржи! - позвал старик. Он хотел было выбежать из конюшни, но остановился.

- Ну вот ты и ушел. Ты все понял, мой умница.

Старик присел на кормушку и закрыл лицо ладонями. И долго сидел так, неподвижно и тихо.


VI


Незаметно подкралась осень. Принесла с собой тишину и прохладу. Созрели гранаты. На участках возле домов убирали огромные, похожие на корабли, дыни.

В начале октября Рустам приехал на Делили. Лето он провел в Каспийском море, на островных участках заповедника, и теперь, возвратившись в свой маленький поселок и увидев снова озеро Делили, почувствовал, что все это еще ближе стало его сердцу и согревало мягким теплом родного уголка.

Ни одной живой травинки не оставило солнце. И только верблюжья колючка разрослась буйно и весело.

Однажды на берегу озера Рустам увидел одинокий силуэт лошади. Он подошел ближе и не поверил глазам. Неужели это был Ган-Доржи?! Он не мог не узнать его. Ну хотя бы по этой полоске на лбу... Он не мог не узнать эту сухую горбоносую голову.

- Ган-Доржи, чу, чу! - позвал Рустам.

Конь дико вскинулся, насторожив острые уши. Неловко попятился от протянутой руки, переступая одеревеневшими ногами. Рустам ласково заговорил, незаметно приближаясь к лошади:

- Не бойся, Ган-Доржи, милый, хороший. Откуда ты здесь, ты сам пришел?

К счастью, в полевой сумке оказался кусочек хлеба. Ноздри лошади чутко и жадно вздрогнули - Ган-Доржи был голоден. Он потянулся к хлебу, дернулся от прикосновения руки и позволил надеть себе на шею веревку. Он был очень слаб, и не было сил сопротивляться человеку, который появился так неожиданно и дал ему хлеб.

- Ну, пойдем, пойдем. Я тебя не обижу. - Рустам осторожно потянул за веревку и, чувсвуя легкое сопротивление, повел коня за собой.

От Делили до Карадегиша было много километров пути. Рустам долго раздумывал, откуда мог появиться здесь Ган-Доржи, почему он оказался в пустыне один, и почему его никто не ищет. И, решив все узнать, отправился в Карадегиш.

Конюшня была пуста, только несколько кобыл лениво бродили по загону да во дворе убирался сухонький белобородый старик. Рустам вспомнил этого старика. Это он плакал тогда весной.

- Салам! Скажите, вы здесь работаете? - спросил Рустам.

- Работаю.

- А где Ган-Доржи?

- Ган-Доржи? - глаза старика блеснули. - А почему ты спрашиваешь о нем?

- Я видел его весной.

- А, весной... А теперь его нет.

- А где он? - поинтересовался Рустам.

- Ушел. Ушел и не вернулся.

- И его никто не ищет?

- А кому он теперь нужен! Я стар и не могу его поднять на ноги. Совхоз его все равно сдаст на мясо, так лучше уж пусть на свободе умрет.

“Я ничего не скажу ему пока, - думал Рустам, - а если поставлю коня на ноги, приеду к нему верхом...”

- Отец, а вы хорошо знали этого коня?

- А как же? Я ведь растил его с детства. Он был как избалованный ребенок, Много я ему позволял. И душа была у него мягкая, добрая...

Старик еще долго рассказывал Рустаму историю Ган-Доржи.

На Делили Рустам вернулся поздно. Долго сидел у керосиновой лампы, слушая, как за стеной, в дощатом сарайчике тяжело вздыхает и переступает ногами Ган-Доржи.

Конечно, оставаться до весны в этой сторожке - чистейший бред. Сможет ли греть это жалкое жилище маленькая буржуйка? Но уезжать в поселок - значит бросить коня. Ведь он уже протянул ему руку. Предать?! Сколько раз люди предавали Ган-Доржи? А если он вылечит его? Это будет наградой за мучения. За зиму можно перечитать кучу книг, обработать весь свой летний материал. В конце концов это не зимовка на Северном полюсе. А всего лишь на юге Туркмении.

Рустам решил остаться на Делили.

Теперь все дни начинались одинаково. Изо дня в день педантично и упрямо Рустам массировал ноги Ган-Доржи, потом долго водил его по кругу, незаметно, с каждым днем увеличивая темп. И хотя в движениях Ган-Доржи постепенно исчезала одеревенелость и скованность, сам он оставался прежним - понурым и равнодушным. Он уже совсем не боялся Рустама и даже начал ходить за ним в пустыню. Особенно нравилось Ган-Доржи ходить на берег озера. Осенью Делили стало хмурым и серым. Хорасанские горы прятались в пелене серого дождя, их угрюмые вершины касались туч. По вечерам закаты были холодно-лимонны, и как ни пытался Рустам разглядеть вершину Эль-Бурса, - она больше не появлялась. Часто вместе с ветром налетал короткий дождь, бил по стенам и крыше, и тогда казалось, что Рустам не в Туркмении, а в маленькой избушке посреди желтого осеннего леса. Он думал: там, где остался этот желтый лес - давно уже зима и, наверное, тихо падает снег... И становилось грустно от безвозвратности всего, что когда-то было с ним.

А ветер шуршал верблюжей колючкой, гнал быстрые тучи, открывая ультрамариновые окна, в которые иногда на мгновение заглядывало белое солнце.

По узкой тропинке они с Ган-Доржи выходили на берег и долго стояли, задумчиво глядя на воду. Ветер трепал длинную рыжую гриву коня, Ган-Доржи подходил совсем близко к Рустаму и осторожно клал морду на его плечо.

Холодный ветер нес запах зимы.

Однажды вечером Рустам сидел на низеньком пороге своей сторожки. Он издали увидел приближающегося человека на белом ишаке. И в его спокойствии было что-то загадочное, как показалось Рустаму. Когда старик подъехал к нему, Рустам узнал его: это был тот незнакомец, пастух, которого еще в начале весны он встретил на безлюдных берегах Делили. Лицо старика стало еще темнее, а борода побелела.

Они поздоровались. Обрадовавшись гостю, Рустам предложил старику чая. Старик слез с ишака, взял свою кошму, вошел в сторожку, улыбнулся чему-то своему.

- Все один, сынок. Изучаешь? - спросил старик.

- Да. Один. Хоть и изучать еще нечего. Птицы пока не прилетели на зимовку.

- Знаю, знаю. А не скучаешь здесь один без людей-то? Ведь скоро зима. Плохо здесь одному будет.

- Скучаю, да я с конем. Болеет он сильно. И не знаю, что делать. Все перепробовал. Ничего не помогает.

- Конь - это хорошо. А что с ним? - поинтересовался старик, наливая из чайника вторую пиалу чая.

- Загнали. Как будто не живой.

- Покажи мне его. Я ведь всю жизнь с конями да с баранами, - сказал старик, медленно вставая.

Рустам взял керосиновую лампу, и они подошли к сараю. Их большие тени скользнули по тускло освещенным дощатым стенам, слабый свет выхватил из темноты силуэт Ган-Доржи, его голову с острыми клинышками ушей и блеснувшими глазами. Он вздохнул и замер, не спуская со старика внимательно-настороженного взгляда.

- Хороший конь. Добрый конь, - задумчиво произнес старик. - Большая болезнь у него, тяжелая. Не один день потребуется, чтобы его вылечить. Но он будет бегать, - старик замолчал. Ты иди в дом. Мне с конем поговорить надо...

Рустам послушно вышел. Когда старик вернулся в сторожку, чайник уютно посвистывал на печке. Как будто что-то припоминая, старик всматривался в желтое пламя лампы.

- Да. Хороший конь. Редко я встречал в своей жизни таких. Послушай, сынок, что я тебе расскажу. Лошади, они все знают и все помнят. Говорят, давно это было. В те времена не было дорог и машин, а на реках - лодок и мостов. Птицы и звери бродили стаями, а трава и деревья росли, где и как им вздумается. Зверей и птиц можно было ловить и гладить руками, они не боялись людей, и все живое держалось вместе большой семьей.

Живя на воле, кони щипали траву и пили воду. Были у них копыта, чтобы бегать по земле, шерсть - чтобы не замерзать от ветра и стужи. Они вставали на дыбы. Радуясь - сплетались шеями, ласкались. Рассердившись - лягались. Только это они и умели. И не нужны им были ни загоны, ни полные кормом денники.

Но вот начали люди укрощать коней. И принялись они тогда их прижигать и клеймить, подстригать им гриву и подрезать копыта, стреножить и взнуздывать, приучать к стойлам и яслям, терзать удилами, бить кнутом и плетью, заставляя их скакать рысью и галопом. А если не слушались - морили голодом и жаждой. И стали кони болеть и умирать. Когда же на них надели хомут, то они научились грызть удила, рвать поводья, злобно коситься и кусаться. Но разве кони виноваты в этом? Только любовь и доброта смогут помочь этому коню. Не забывай об этом, сынок.

Старик поднялся:

- Ну, мне пора.

Они вышли на порог, и из темноты к старику тихо подошел белый ослик. Старик сел на него и тронул ногами его бока. Еще долго был виден черный силуэт на фоне остывающего бледного неба.


Вскоре пошел снег. Однажды Рустам не захотел брать с собой Ган-Доржи, но он с таким упорством забил копытами по двери своего сарайчика, что Рустам вернулся, вошел к нему. Прижался к его жесткой шее. Ган-Доржи был пушистый и теплый. Рустам заметил, что глаза у него влажно блестят, а белки ослепительно-ярки.

- Ган-Доржи, мой хороший! У тебя же глаза заблестели. Ты будешь бегать! Мы ускачем с тобой далеко-далеко, правда? Умница мой. Ты не бойся, мы с тобой поправимся.

Ган-Доржи переступил передними ногами и шумно, протяжно вздохнул.

К зиме утки, лебеди, гуси наполнили озера суматохой и шумом. По вечерам в тростниках чирикали и ссорились иранские воробьи, а в зарослях гребенщика нежно посвистывали возле своих уютных гнезд-коконов маленькие изящные ремезы.

Постепенно Рустам привык к жизни на Делили. И зимовка уже не казалась ему чем-то невероятным и ужасным.


* * *


В середине января снова пришла весна. Вода в озерах сделалась прозрачно-голубой, как и горы вдали. Бесчисленные стаи ошалевших гусей и уток носились над водой, то разом падая на нее, то взлетая с трескучим шумом. Старая туркменская дереза надула свои маленькие зеленоватые почки.

Тревожно и непонятно почувствовал себя Ган-Доржи. Словно что-то растаяло в нем и стремительно потекло по всему телу, бросая его в дрожь. Заныло, засосало в груди, и Ган-Доржи нервно заметался по сараюшке, задевая стены боками и грудью. Теплый ветер бил в его чуткие ноздри. Он шумно вдохнул в себя воздух, и из самой глубины потоком хлынуло раскатистое и мощное ржание.

Рустам открыл дверь, и Ган-Доржи радостно потянулся к нему навстречу. И пока человек затягивал старое засаленное седло, пока взнуздывал его высоко вскинутую голову, нетерпеливое смятение все росло и росло в нем. Ощутив на спине приятную тяжесть и осторожный посыл поводьев, Ган-Доржи охотно тронулся с места и пошел ровным шагом. И буря прежних, давно забытых чувств охватила его, подавляя страх и робость. Он чувствовал, что ноги его крепки и легки, как прежде. Гулкое сердце билось о ребра, и Ган-Доржи пошел медленной и дробной рысью. “Ну. ну, молодец”, - подбадривали его ласковые руки. Ган-Доржи нервно запрядал ушами, он поднял голову, и в глаза его ударил теплый и солнечный простор. Он напрягся, и все замерло в нем. Он прислушался к четкому перестуку своих копыт. И снова ласковые руки послали его вперед. Подчиняясь их мягкой, но властной силе, он легко и плавно перешел на галоп.

И разом вспомнил все. И отдался стремительному, ликующему бегу.

^ Гасан-Кули, Туркмения,1983.


ПРИМЕЧАНИЯ:


*Селитрянка – пустынное кустарниковое растение.

*Геккон – ящерица, распространенная на юге.

*Ахалтекинцы – потомки верховых лошадей Древнего Востока.

*Карабаир – древняя порода лошадей Средней Азии; распространена в Узбекистане и Таджикистане.

*Делибоз, карабах – верховые лошади закавказской породы.

*Той – праздник.

*Дутар – туркменский народный инструмент.

*Гребенщик – кустарниковое растение.

*Кошкалдак - туркменское название лысухи.





Похожие:

Ган-дoржи I icon«Басым» темасын кабатлау Нәрсә ул, басым ?
Паскаль замандашларын таң калдыр-ган. Су тутырып бик әйбәтләп ябыл-ган нык мичкәгә ул нечкә генә озын көпшә тоташтырган, йортның...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов