Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И icon

Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И



НазваниеВозвращение кру история даурского журавля Семейные радости И
страница1/3
Дата конвертации13.09.2012
Размер482.48 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3



ВОЗВРАЩЕНИЕ КРУ

история даурского журавля


1. Семейные радости


Из года в год на Богучанские мари, лежащие по левому берегу Амура, возвращаются к своим гнездам даурские журавли. Случается, возвращаются не все, старые птицы гибнут в пути, но прилетают их дети, а потом и дети их детей. Журавли появляются весенними солнечными днями, когда синяя вода еще стоит на заледеневшей, не успевшей оттаять земле, а на буграх, заросших худосочными осинками, березами и дубками, раскрываются голубые цветы сон-травы. Медленно оттаивает земля, из кочек лезут сквозь прошлогоднюю пожухлую траву ярко-зеленые упругие стрелы осоки и тростника.

И вот новая весна пришла в свой черед: вместе с ней вернулись и журавли. Журавлиная пара начала перестраивать слежавшееся за зиму старое гнездо. Радостно и нетерпеливо птицы затевали между собой игры, гонялись друг за другом и танцевали, распластав темно-серебристые крылья. Они часто кричали, особенно по утрам. Голоса их, сливаясь, звенели в застывшей, еще не проснувшейся тишине.

Журавли еще не знали, как глухо рокочет Амур, выплескивая на размытые берега свои желтые пенистые воды, и на его вспученной спине покачиваются, сталкиваясь друг с другом, бревна и сучья. С каждым днем мутная желтая вода все прибывала, неслась дальше вниз и билась с яростью о расщелины прибрежных скалистых сопок. Журавли не знали этого, но смутное беспокойство охватывало их с каждым днем все сильнее.

Из-за дальних отрогов Малого Хингана ветер пригнал стаи плотных облаков, они низко нависли над Амуром, над сопками и марями, и, налившись тяжелой и темной влагой, обрушились вниз холодным, стремительным дождем. Дождь шел и днем и ночью.

Журавлиха совсем не вставала с гнезда. Как раз накануне перед дождем она снесла одно за другим два больших пестро-кремовых яйца и теперь согревала их своим телом, сжавшись в комок и спрятав голову под крылом. Иногда журавль пытался заслонить подругу от дождя и ветра. Промокший насквозь, он стряхивал с большого желтоватого клюва постоянно набегающие капли воды.

Вода все прибывала. Теперь по ночам журавли слышали глухой тяжелый шум. И вот первые легкие волны покатились по мари, скрывая траву и бугры. Вода подобралась и к бугорку, на котором было построено гнездо. Журавлиха все чаще, все беспокойнее поправляла кладку, чувствуя снизу холодную сырость.

Амур ворвался на болотистые равнины через несколько часов. Он пожирал собой пространство, его ревущие мутно-пенные воды выкорчевывали деревья и волочили их за собой. Потеряв опору, журавлиное гнездо вздрогнуло, как большой корабль и зависло, заколыхалось, медленно рассыпаясь в мутном водяном потоке. С испуганными криками журавли взлетели и увидели под собой лишь вздернутый остов разрушенного гнезда. Вода рокотала, похожая на разъяренное бушующее море.


Много дней, пока Амур не уходил в свои берега, журавли, сбившись в стаю с другими парами, летали на пашню и бродили по липкой мягкой земле в поисках корма.

Журавль и журавлиха были уже немолоды и за свою жизнь они не раз теряли и гнездо, и птенцов. Снова и снова улетали они к месту своего гнездовья, долго кружились над водной гладью и возвращались назад.

Но вот наконец тучи покинули небо, и оно объяло землю своей безоблачной сияющей полусферой. Солнце наполнило ее теплом и светом. С марей тихо и как-то незаметно уходила вода, оставаясь лишь в круглых прозрачных озерах.

И тогда журавли построили новое гнездо. Журавлиха вновь отложила два пестро-кремовых яйца. Спокойно и однообразно потекла теперь их жизнь.

С каждым днем становилось теплее. На зеленом ковре уже вспыхивали желтые огоньки лилий-красодневов. Вокруг трескучим гомоном верещали мелкие птички. Стремительно перелетая от дерева к дереву, с громким хохотом гонялись друг за другом пестрые желтоглазые кукушки, а по ночам за буграми утробно ухала выпь. Старый журавль часто садился на гнездо вместо своей супруги, а она, помахав отяжелевшими от неподвижности крыльями, принималась бродить вокруг гнезда, выискивая вкусные корневища.

Совсем недалеко от журавлей жили большой и шумной колонией белокрылые крачки. Целыми днями они вились над марью, крича визгливо и жалобно. Журавли прислушивались к их голосам: ведь крачки раньше могли заметить любую опасность и долго сопровождали своими истеричными криками идущую по тростникам лисицу или кротких косуль, которые забредали в эти сырые места.

Иногда старый журавль улетал кормиться далеко к Амуру, и тогда журавлихе приходилось оставаться на гнезде весь день. Сначала она сидела, вытянув шею и внимательно глядя по сторонам, но однообразный шелест вейника и бесконечные песни камышевок и дубровников постепенно убаюкивали ее, глаза ее закрывались, она горбилась и, опустив клюв к шее, начинала дремать. Жаркое солнце нагревало воду вокруг, и в ее теплых и душных испарениях тучами вились мошки и слепни, которые и будили задремавшую было журавлиху.

Ближе к вечеру прилетал журавль. Журавлиха встречала его звонким “Кру-у”. Она сходила с гнезда и, разминая затекшие крылья, начинала прыгать и кланяться в такт прыжкам журавля. Слыша отдаленные голоса других журавлей, они кричали в два голоса, звонко и трубно, запрокинув шеи и устремив вверх большие острые клювы.

Каждый день журавли поправляли и перекладывали яйца. Как-то журавль услышал в одном из них какие-то звуки. Он долго стоял, прислушиваясь, низко наклонив свою яркую белолобую голову с красными кожистыми щеками. И, услышав слабый писк снова, радостно и торжествующе закричал, далеко откидывая шею и взмахивая длинными, серебристо-белыми перьями, покрывающими его спину.

Даурские журавли удивительно красивы. Журавль, как и положено, был крупнее и массивнее своей подруги. Сине-свинцовый цвет его груди и живота на спине и боках постепенно переходил в серебристо-белый. Шея его была ослепительно-белой сзади, а впереди — темно-свинцовой. Но самой красивой была его гордая белая голова с красными щеками, которые в минуты гнева или опасности становились пунцовыми.

Первый журавленок появился в тихое солнечное утро, теплое, застланное голубой, предвещающей жару дымкой. На мокрых травах и сахарно-твердых головах диких пионов блестела роса. Сочно и фиолетово цвели крупные ирисы. Крошечный и мокрый, журавленок быстро обсох и стал похож на пушистую ярко-золотистую игрушку. Он беспомощно покачивался, сидя на согнутых ногах, и еще ничего не слышал. И он уж конечно не видел, как в восторженном, радостном неистовстве высоко прыгали и кричали его родители, словно желая, чтобы все вокруг узнали о его появлении. Радуясь появлению своего ребенка, журавли играли, подбрасывая свои упавшие в траву перышки и нежно касались друг друга клювами.

Целый день, раскрыв над птенцом крылья, журавль берег его от лучей жаркого солнца. А журавлиха сидела на втором яйце. Птенец сразу же освоился с окружающим его миром, ходил по гнезду с любопытным попискиванием и даже успел искупаться в воде. Журавль клювом вытолкнул его на край гнезда, а птенец отряхнулся и помахал крошечными крылышками, будто был настоящей взрослой птицей. С появлением птенца старый журавль стал еще осторожнее и внимательнее. Он зло щелкал клювом даже на крикливых крачек.

Журавленок быстро понял, что он должен всегда быть рядом с этими большими существами. Они были такими высокими, что журавленку приходилось смотреть на них вверх своим темным глазом, склонив на бок коричнево-золотистую круглую головку.

На третий день птенец отправился в свое первое путешествие. Живой и зоркий, он быстро научился ловить больших жирных слепней и громко, требовательно просить пищу. Журавль шел медленно и осторожно, сгорбившись и всматриваясь под ноги в поисках чего-нибудь съедобного для журавленка. Он терпеливо ждал, когда птенец выпутается из густых зарослей осоки и догонит его. А если его крошечный спутник уставал, журавль ложился, прикрыв птенца большим крылом и вытянув длинную шею, смотрел по сторонам темно-оранжевыми внимательными глазами.

Второе яйцо в гнезде так и не проклюнулось. Напрасно журавлиха продолжала переворачивать и согревать его. И хотя опыт уже подсказывал ей, что нужно бросить его, она подолгу прислушивалась к его молчанию, нервничала и снова упрямо садилась в гнездо.

Только через несколько дней журавлиха оставила мертвое яйцо и присоединилась к журавлю и птенцу. Теперь они втроем бродили по мари и больше не возвращались к гнезду. Второе яйцо тут же расклевали вороны.

Наступил июль, фиолетовые ирисы сменились полыхающими полями оранжевых жарков. В птичьих гнездах пищали и кричали, разевая большие и маленькие рты, птенцы. Сломанные деревья обросли молодыми густыми побегами, во множестве маленьких озер, оставшихся на мари, плавали со своими выводками утки. Амур, широкий, потеплевший и быстрый, бежал, не сдерживая могучего течения, мимо поросших лесом круглых сопок и сочных зеленых равнин. Ничто уже не напоминало о злой холодной весне, и только на песчаных берегах кое-где, уже зарытые в песок, поросли нежной травой корявые стволы деревьев, вырванных бурной весенней силой Амура.


2. Журавленок получает имя


Вот уже больше недели жил Борис Оленин, сотрудник Биологического института, в Хинганском заповеднике, на Богучанских марях. Старое, почерневшее, но еще крепкое бревенчатое зимовье стояло на берегу озера. За озером, за прячущейся в зарослях трав речкой Борзей, начинались Богучанские мари. Когда налетал ветер, колышущиеся осоки и травы напоминали волны огромного зеленого моря. Мари уходили от Амура далеко на север, и до самого горизонта виднелись бесконечные релки жидковатого леса. Березовые рощицы, ломкие, падающие, окруженные жадными зарослями леспедецы и орешника, поросшие буйными цветами, опутанные лианами актинидии, таили в себе жизнь, — разнообразную, скрытую, неведомую. Изредка на сухих стволах встречались лохматые огромные шапки аистиных гнезд.

В это суверенное царство множества мелких и крупных птиц, журавлей, непуганых косуль и медведей не вели никакие дороги, и редко какой-то человек по собственной воле нарушал покой зеленого бесконечного пространства. Ни гула трактора, ни урчания грузовика, — только клекот охотящейся пустельги, трескучий звон камышевок, звонкий шелест цикад да крики журавлей. Особенно подолгу журавли кричали, когда солнца не было видно из-за густой, белой, как молоко, пелены тумана, который полз по мари, рвался и повисал клочками на деревьях, заслонял своей белизной безоблачное небо, и влажным дыханием нежно касался лица и рук. Паутинки с мельчайшими каплями росы покрывали землю серебристыми нитями, похожими на бусы. И было жалко топтать их ногами.

К полудню солнечный диск начинал проступать все яснее и яснее — туман рассеивался, белая стена словно раздвигалась, открывая огромные пространства. У островков леса попадались заросли голубичника, и уже зрели первые ягоды, крупные, плотные, нежно-сиреневые.

В первые дни Борису казалось, что стоит потерять из вида зимовье, как уже невозможно будет найти дорогу обратно: марь словно смыкалась за ним, одна релка походила на другую. Но появившееся за многие годы работы в поле умение ориентироваться в любых условиях и здесь не подвело Бориса: он всегда приходил к дому.

Первая неделя ушла на мучительные и безуспешные поиски журавлей. Каждый день его дразнили журавлиные крики, несколько раз он видел пролетавших журавлей, но найти хотя бы одно гнездо так и не удавалось. Борис знал о том, что эта птица настолько редка, пуглива и осторожна, что долгие годы орнитологи вообще не могли понять, где она строит гнезда, и искали их в горных долинах, в глухой тайге. Искали и не могли найти: даурский журавль жил на широких амурских разливах, в бескрайних забайкальских степях. Так и оставалась загадкой жизнь этой птицы. Загадкой, которая лет пять назад начала мучить Бориса Оленина. И вот теперь он был почти у цели.

Жаркий июль принес с собой несметные полчища слепней. Такого их разнообразия Борис не встречал нигде. Они налетали целыми стаями, как только поднималось солнце, и, облепив серыми тельцами плотную ткань одежды, лицо, шею, жалили так, что Борис начинал чувствовать себя одуревшей, постоянно брыкающейся лошадью. Он бил себя по спине и по лицу, и мерзкие, оглушенные ударом создания сыпались с него, как горох. Из-за слепней невозможно было раздеться, и он обливался потом под жаркой энцефалиткой. Каждый день одежда заново пропитывалась потом и грязью; кеды, не выдерживая постоянного соприкосновения с водой, уже через несколько дней начинали гнить и разваливаться. Как-то Борис посмотрел на себя в зеркальце и с трудом узнал свое почерневшее и облупившееся от загара лицо.

И все же Борис был совершенно счастлив. Голод, слепни, постоянная сырость и усталая ломота во всем теле, — все это было привычно, и иначе в поле и не могло быть.

Встреча с журавлями произошла неожиданно. Оказалось, что все время, пока Борис искал их за много километров от зимовья, они бродили рядом, скрытые маленькой релкой. Он поднес к глазам бинокль и сначала ничего не увидел: все то же колышущееся на ветру сиренево-зеленое поле вейника. И вдруг среди травы мелькнула бело-красная голова журавля. Мелькнула и исчезла.

“Тьфу, ты! — удивился Борис. — Показалось, что ли?”

Он плотнее прижался к земле, чувствуя, как ржавая вода обво­ла­ки­вает все тело. Он увидел журавлей сразу, как только они вышли на бугор: самца с самкой и их золотисто-рыжего птенца. Борис впервые видел даурских журавлей на воле. Яркая белая шея, свинцовая грудь и отливающие серебром бока удивительным образом сливались с окружающим пестрым тоном. Борис вспомнил, что в зоопарке журавли вовсе не казались ему такими красивыми.

Самка не поднимала головы, занятая поисками пищи для птенца, который то шел рядом с ней, то нетерпеливо забегал вперед и совал свой клюв везде, где только останавливалась журавлиха. Зато старый журавль был настороже, оглядывался вокруг и только потом совал какую-нибудь живность прожорливому птенцу. Скоро они остановились на отдых. Самка тут же легла, почти целиком скрывшись в высокой траве, а самец долго и тщательно чистил перья, медленно раскрывая огромные крылья. Борис настолько забылся, что очнулся от боли в сильно затекшей ноге. Стараясь остаться незамеченным, он отполз за релку, но старый журавль, заподозрив опасность, закричал отрывисто и звонко: “Крр-крр-круу-у!”. Не успел Борис протереть запотевший бинокль, как журавли исчезли.

Уже через несколько дней Борис знал участок, по которому бродили журавли. По его предположению, они должны были оставаться здесь до тех пор, пока не подрастет птенец. Маленького журавленка Борис назвал Кру. Кроме семьи Кру, он нашел еще несколько пар журавлей. Целые дни проходили в непрерывных наблюдениях и записях. Борис перестал замечать других птиц. Иногда, засыпая, он говорил себе: “Какой бред!”. Но утром все повторялось: он не мог остановиться, ему начинало казаться, что с каждым днем он все больше и больше понимает журавлей.

Сколько же прошло времени? Быть может, месяц или полтора. Кру заметно подрос и напоминал жеребенка — своими длинными мосластыми ногами и маленькими, словно плюшевыми крылышками. Бориса не оставляла надежда поймать журавленка, тщательно промерить и описать его.

Однажды, когда журавли зашли в узкую, окруженную лесом низину, Борис уже не раздумывал. Он подполз к ним совсем близко и вскочил. Испуганно, суматошно вскрикнули ошарашенные журавли, и самец с громкими криками побежал от Бориса. Но Борис не обратил на него внимания. “Э-э, не проведете!” — в поисках самки и птенца Борис бросился наугад в противоположную строну, и самка взлетела у него почти из-под ног. А через несколько секунд Борис держал в руках сильного, брыкающегося, величиной с молодую индюшку, птенца. На журавлей, которые с криками летали над марью, он старался не обращать внимания.

— Так вот ты какой, Кру! — ласково говорил Борис, пытаясь успокоить птенца. И пока он измерял длину его лап и крыльев, птенец притих, поглядывал на Бориса диким темным глазом. На его крыльях торчали трубочки первых перьев.

“Невероятно, — думал Борис. — Вот это смешное существо совсем скоро станет величественной птицей... И какая судьба ждет его? Вернется ли он сюда?” — Борис достал из кармана кольцо.

— Я не знаю, Кру, вернусь ли сюда, но ты-то обязательно должен вернуться. Не помешает тебе на всякий случай, а? — Борис закрепил на ноге журавленка белое пластмассовое кольцо. Птенец оскорбленно пискнул и ущипнул Бориса за палец. Борис отпустил его. Оглянулся на журавлей. Летая большими кругами, они почти одновременно вскрикивали: “Крру-у!”

— Да здесь ваш Кру, здесь! — улыбнулся Борис. Теперь нужно было как можно скорее оставить журавлей в покое.

Вечером Борис с удивлением обнаружил, что все крупы и сахар у него кончились, а на полке осталась только одна высохшая буханка хлеба. Он словно проснулся после долгого сна. Надо было идти в поселок за провизией.

На следующее утро пошел мелкий дождь. На Амур налетела полоса муссонных дождей, которые всегда приходили к началу августа. Пока Борис дошел до Иннокентьевки, он промок до нитки. С трудом разыскал маленький магазин. В крошечной комнате по-домашнему пахло сухим деревом и горячей печью.

Когда он вышел на улицу, дождь перестал. Прохладная сумеречная сырость обволокла поселок. На единственной улице никого не было, во дворах мычала скотина, и лаяли собаки, окна домов зажелтели теплым светом. Борис присел на бревно, лежащее у чьего-то забора. Безудержно, нестерпимо потянуло в Москву. Вечерние домашние звуки поселка, уютные желтые окна — все было чужим, чужим! За забором доили корову, тонко позвякивало ведро под упругими струйками. Борис подумал о диком безлюдье мари. Это была даже не грусть, а скорее какое-то равнодушное смирение: он уже успел привыкнуть к своему одиночеству — и здесь, в глухих просторах, где редко ступает нога человека, и там, в огромном городе, где миллионы людей, и все чужие. Там, среди людей, одиночество было трудно переносимо, а здесь, среди птиц и безбрежных болот, он, Борис, — такая же частичка прекрасного и вечного мира, как небо, ветер, река, как журавли, как любой цветок и любая травинка.

Он медленно брел по дороге, выходящей из поселка.

“Я никогда не спрашивал себя: зачем? Зачем мне все это нужно? — думал Борис. — Я жил этим, и это было также естественно, как есть, дышать... А сейчас... Я какой-то другой. Что это? Усталость?”

Зимовье встретило его застоявшейся тишиной. Пока Бориса не было, бурундуки, проникнув внутрь, перевернули все вещи, изгрызли несколько сеток для ловли птиц и окаменевшую хлебную буханку. Дождь продолжался. Борис разжег печку, забрался в спальник с головой и заснул.


3. Маленькие приключения Кру


Кру исполнилось два месяца. Незаметно для себя он так вырос, что почти догнал родителей, и теперь они не казались ему такими уж большими. Кру почти весь оперился; перья у него были грязно-кремовые и мягкие, и, повторяя за взрослыми, он гордо и тщательно перебирал каждое свое перышко клювом и встряхивался. Только на шее еще остался и смешно топорщился в разные стороны редкий пух.

Кру был очень непослушным и любопытным журавленком. Он любил прятаться и убегать от родителей. Когда он оставался один, то чувствовал себя самостоятельным и взрослым, ему нравилось раскапывать муравейники или ловить скользких, вертких лягушек. Сначала, когда Кру надолго исчезал, журавлиха начинала сильно беспокоиться и кричать, — и только тогда он нехотя отзывался на ее голос низким грудным писком. Журавленок рос, и с каждым днем родители обращали на него все меньше внимания. Сначала Кру пробовал обижаться, но вскоре он понял, что должен надеяться на себя самого, тем более, что хорошо знал теперь, что съедобно, а что нет. Иногда кто-то из взрослых улетал на некоторое время, иногда родители улетали вдвоем. Кру тоже очень хотелось летать вместе с ними. Но странно, у него было такое тяжелое тело и такие длинные неуклюжие ноги, а крылья были так непослушны, что он мог только размахивать ими.

Пришло время, и Кру открыл для себя, что есть еще и другие птицы, похожие на его родителей. Он часто слышал их крики, а однажды увидел, как четыре журавля приземлились совсем недалеко от них. Кру с любопытством и радостью побежал было к ним, как вдруг мимо него просвистели крылья отца, и он с удивлением увидел, как, выгнув шею и распластав крылья, старый журавль бросился на незваных гостей. Пришельцы растерянно, вразнобой закричали и торопливо взлетели. Журавль некоторое время преследовал их, громко и зло крича. Потом он с шумом опустился возле Кру, довольный и гордый собой. Теперь Кру понял, что никто не имеет права посягать на территорию его семьи. С тех пор он часто гонялся за маленькими птичками и досаждал серым цаплям, и те, недовольно скрипя, улетали.

Однажды, когда Кру, как всегда, отстал от родителей, он встретил в зарослях тростника большую белую птицу. Сначала он испугался, но, вспомнив, как его отец смело прогнал чужаков, решил, что должен поступить так же. Кру не знал, что это аист, — он прежде его никогда не видел.

Аист, стоя на одной ноге, добродушно и спокойно приоткрыл сонный светло-желтый глаз и посмотрел на Кру. Клюв у него был большой, толстый и совсем черный. Кру смело подошел к аисту и воинственно пискнул. Аист зевнул и встряхнулся, переступив с ноги на ногу. Видя, что большой рыжий птенец не отстает от него, он сердито щелкнул клювом и поднес его так близко к голове Кру, что журавленок прикрыл от страха глаза. Он попятился в тростники и торопливо пошел прочь от странного незна­комца.

Кру думал, что его ро­ди­тели никого не боят­ся. Но однажды увидел их страх и сам испытал панический ужас перед схватившим его двуно­гим существом. Прав­да, довольно быстро Кру забыл о нем и при­вык к белому коль­цу на своей ноге. Иног­да он пытался снять кольцо, сту­чал по нему клювом. Белое и гладкое, оно очень нравилось Кру.

Шли дни, крылья у журавленка все больше крепли, и все длиннее становились маховые перья. И когда ему удавалось подпрыгнуть особенно высоко, он с восторгом чувствовал, как его подхватывает и держит упругий воздух. Небо и ветер, который носился в вышине и лишь задевал верхушки деревьев, все сильнее и сильнее манили его. Подолгу, склонив на бок голову, Кру смотрел вверх, где неожиданно появлялись и таяли огромные белые перья — облака.

Кончался август. После долгих дождей наступили тихие серые дни, которые становились все прохладнее. Давно отцвели ирисы и жарки, и только редкие бледные цветы распускались кое-где и казались потерянными и ненужными. Безмолвие пришло в мари. Молодые оранжевоглазые совы бесшумно разлетались из своих дупел по релкам, и, сидя в ветвях, моргали круглыми глазами, дожидаясь темноты. Молчали мелкие птички, и только журавли кричали по-прежнему долго. А по буграм, вдоль релок, щедро рассыпалась фиолетовая, налитая густым, темно-алым соком голубика.


4. Первая осень


Кру не успел понять, каким образом ему удалось впервые взлететь. Он подумал, что родители кого-то испугались: вдруг оба они с громкими криками помчались по мари, и Кру ринулся за ними. Он расправил крылья и оторвался от земли, перебирая ногами по воздуху. Он не успел удивиться, как увидел под собой странно накренившуюся плоскую марь. Он закричал молодым хриплым голосом, и одобряюще-радостно и звонко ему ответил старый журавль. Кру летел! Все выше и выше рвался он, задыхаясь от воздуха и света, с восторгом он смотрел вниз, на игрушечные деревья, которые на земле были такими высокими. Он слышал упругий свист плотного воздуха в своих крыльях и чувствовал их силу.

А вскоре на Амур пришла осень. Семья Кру присоединилась к небольшой стае журавлей, и Кру впервые покинул родные мари. Теперь журавли старались держаться ближе к убранным полям. Кру не отставал от родителей, он знал, что они всегда защитят его от чужаков, к которым поначалу он относился с недоверием. В стае было несколько семей с подросшими журавлятами и молодые журавли-одиночки, которые еще не нашли себе пары. Кру и его ровесники уже вполне походили на взрослых птиц, только были окрашены очень бледно, шеи их были не ярко-белы, а серы, с кое-где сохранившимися рыжинами.

Журавли кормились остатками зерна на убранных полях. И, наблюдая издали за фигурами людей и за их гремящими чудовищами, Кру уже не испытывал перед ними ужаса. Каждый день в стае появлялись новые журавли, и по тому, как чаще и беспокойнее кричали старые птицы, Кру смутно понимал, что скоро в их жизни произойдет что-то очень важное.

По ночам было холодно, и утром в лучах бледного солнца стерня на полях блестела, покрытая инеем. Земля каменела с каждым днем, березы стали желты и жидки, стаи пролетных птиц сменяли одна другую, на мелких озерах истошно орали утки, которых становилось все больше и больше. Иногда над стаей высоко в небе пролетали косяки журавлей, далекие их голоса были полны пронзительной печали. Старые журавли отвечали летящим, и тогда начинала кричать вся стая. Кричал и Кру, переполняясь общим возбуждением и тревогой. Он все нетерпеливее ждал того неизвестного и важного, что должно было произойти.

Кру и его родители давно уже узнавали в лицо и по походке одного странного человека. Он ходил за ними целое лето. Журавли видели, что человек подолгу лежит среди воды и тростника, на­блю­дая за ними. Часто в его руках сверкали какие-то непонятные и пугающие предметы, но они не причиняли им зла, как это было не раз, когда на журавлиную стаю обрушивался смертельный огонь из длинных палок: родители Кру были уже старыми птицами и немало повидали на своем веку.

Наверное, у Кру были самые зоркие глаза, потому что он всегда первым замечал появление странного человека. Кру даже хорошо изучил лицо этого человека: большой нос, светлые волосы и бородку. Взмывая над его головой, Кру принимался с любопытством ребенка разглядывать человека, и все в нем было интересно — особенно нравился журавленку маленький круглый диск, поблескивающий на руке человека.

И разве мог Кру знать, что провидение еще сведет его с этим человеком, и перевяжет их судьбы в тугой узел... Ни одно живое существо не ведает своего будущего. Не знал этого и странный человек, каждый раз долго провожавший взглядом взлетавших журавлей.

После того, как журавли покинули мари, Борис с трудом разыскал их в окрестностях Иннокентьевки. Он пришел туда накануне отъезда и долго лежал в стоге сена, внимательно рассматривая стаю в подзорную трубу. И когда на ноге одной из молодых птиц увидел белое кольцо, обрадовался и успокоился. Борис называл Кру “своим журавленком”. "Дай Бог тебе вернуться сюда весной. Может, и встретимся с тобой еще...” - думал он. Ком подкатил к горлу. Как будто провожал кого-то родного и любимого.

На следующее утро журавли исчезли. Кричали на озерах утки, по полю, переругиваясь и ссорясь, бродили вороны; слабый ветер нес на Бориса их хриплые голоса.


5. На равнине Изуми


Долог и труден был перелет. Много дней журавлиная стая, словно гонимая кем-то, летела на юго-восток, потонув в туманном и холодном небе. Внизу причудливо пенились облака, и, когда они накрывали стаю, журавли кричали, чтобы не потеряться и не сбиться с пути. Сливаясь, их голоса падали на землю прозрачным далеким стоном. Иногда, вырвавшись из сырого мрачного плена облаков, журавли видели под собой землю, подернутую дымкой, извилистые змейки рек, холмики горных хребтов или серое полотно пустыни.

Когда крылья уже не могли держать их, журавли опускались на землю, и, сбившись в плотную стаю, забывались тревожным сном. Земля таила в себе опасность. Однажды, когда плотные обла­ка прижали журавлиную стаю к земле, в ее серой дымке сверкнули короткие вспышки. Кру увидел, как летевший с ним рядом молодой журавль будто споткнулся о воздух, и, переворачиваясь через голову, стал падать вниз. Кру не знал, что такое смерть, но холодящий ужас пронзил его сердце, и он с криком рванулся в спасительную вышину.

Потом внизу беспокойным и живым существом разверзлось море; с высоты оно казалось безобидным и тихим, но страшно было приблизиться к его лениво-завораживающей поверхности: оно словно звало в свою бездну.

Стая редела. Несколько птиц так и не увидели резной, светлой кромки берега. Все дальше от моря, от соленого терпкого ветра, через серые скалистые горы лежал их путь.

Они появились в Японии, на равнине Изуми в конце октября вместе с десятками других журавлиных стай. И тут же растворились в пестрой сумятице тысяч птиц, бродивших по рисовым полям и грязевым отмелям в заливе мутной неторопливой реки. В этой многотысячной стае были и высокие, ослепительно белые японские журавли, и наоборот, небольшие, с темно-стальным блеском черные журавли. И хотя каждая птица всегда старалась держаться поближе к своим, журавли разных видов редко ссорились между собой - трудная жизнь на зимовке сближает, тут уж не до мелких ссор!

Боясь затеряться среди чужих птиц, Кру не отходил от родителей. Но старый журавль не обращал на него внимания, а журавлиха с каждым днем становилась все нетерпимее к нему. Она сердито топорщила перья на спине и на шее, подскакивала к журавленку, зло щелкала клювом, и в ее оранжевых глазах Кру видел чужую холодную неприязнь. Все яснее Кру начинал понимать, что его место в стае таких же, как и он, молодых птиц. Воспоминания детства почти стерлись в его памяти, к родителям его толкало чувство осторожности. Чужая земля вселяла в него тревогу, и ему часто хотелось вернуться в родные, полные солнца мари. Кру думал, что дорогу туда знали только его родители.

А на равнину Изуми солнце не приходило. Темные клочкастые тучи покрывали небо, и серый туман спрятал в себе скалистые горы на горизонте. Потом пошел снег, мокрый, такой же белый, как перья японских журавлей. Он падал на поля, таял, оставаясь белыми холмиками лишь возле остроконечных ростков молодого риса. Кру никогда прежде не видел снега и ходил по нему осторожно и боязливо, с удивлением косясь на свои следы.

Целыми днями, встряхиваясь и ежась от холодного ветра, журавли бродили по мелководью в поисках корма. Птицы ссорились между собой из-за каждого корневища. Кру очень скоро понял, что ждать помощи от родителей нечего и нужно полагаться лишь на свои ноги, глаза и сильный клюв.

В мутно-серых сумерках журавли огромной стаей поднимались с полей и летели к реке, коричнево поблескивающей среди белых от снега берегов. От воды поднимался пар и оседал инеем на прибрежном тростнике. Теплая вода спасала по ночам от холода. Журавли забирались в воду, устраивались на одной ноге, прятали голову под крыло и засыпали. Темная беззвездная ночь падала на равнину Изуми. Тишину нарушал лишь неторопливый шелест ленивой реки, беловатый пар полз над неподвижными силуэтами журавлей, таял в прибрежных кустах. Такими ночами Кру просыпался, переступая с ноги на ногу, снова прятал голову и закрывал глаза. Он часто видел один и тот же сон — солнечную, колышущуюся на ветру марь и белые тонкие стволы деревьев.

Скоро грязевые отмели, истоптанные множеством птиц, уже напоминали перепаханное поле. Найти что-то съедобное и на рисовых полях становилось труднее. Все ближе и ближе птицы жались к людям. Жители деревеньки Арасаки каждый год подкармливали журавлей, насыпая рис на больших ровных площадках. Голод был сильнее страха перед человеком. Когда Кру вместе с десятками других голодных птиц очутился перед горой белого зерна, он уже не видел людей, которые стояли совсем близко.

Почему люди были так добры к журавлям? Не потому ли, что в их домах, нарисованные, вышитые, выточенные, застыли в своем танце белые журавли, приносящие, по древнему поверью, в дом счастье. И каждую осень, когда на Изуми появлялись первые журавлиные стаи, люди радовались их прилету.

... Рассказывают, случилось это в префектуре Ямагути, что на западной оконечности Хонсю. Один из жителей нашел раненого, отставшего от стаи журавля и начал его выхаживать. Журавль выжил, но уже не мог летать. Целыми днями бродил он по птичьему двору в окружении индюков и кур, привык к человеку и полюбил ласково пощипывать его руки и одежду клювом. Но пришла весна, в небе зазвенели журавлиные голоса. И бескрылый журавль отвечал им с земли, прыгал и бился о забор, пугал домашнюю птицу. Боясь, что он изранит себя, человек запер журавля в сарае, а наутро нашел его мертвым. Потрясенный его смертельной любовью к небу, человек выточил огромного каменного журавля и поставил его на вершине большого холма. Давно это было. И сейчас стоит каменный журавль, - под горячим солнцем, под снегами, ветрами и дождями. Десятилетиями эта история ходила по Японии, и люди специально приезжали на Хонсю, чтобы посмотреть на каменного журавля...

Один за другим, шли дни. Сырой ветер и снег сменились тихим безветрием. Временами оловянное солнце раздвигало тучи и смотрело своим несогревающим глазом на белую равнину. Миновал страшный голод, с моря в реку пришли свежие солоноватые воды и вынесли на отмели множество моллюсков и морской травы. Воронье давно расклевало трупы погибших в начале зимы журавлей. Ничто не напоминало о них. Никто о них не помнил. С приближением весны в стае поселились волнение и смута. Семьи, еще сохранявшиеся с осени, распадались, и скоро молодые журавли образовали свою стаю. Самцы кувыркались перед молодыми журавлихами в неистовых танцах, часто гонялись друг за другом, щипались и били друг друга крыльями.

Кру потерял покой. За зиму он сильно повзрослел, стал шире в груди, его оперение стало ярким. Глаза, темные в детстве, теперь наливались янтарным цветом, все краснее становились кожистые щеки — особенно, когда Кру волновался и сердился. Одиночество тяготило его. В груди рождалось и тихо тлело какое-то бархатное тепло, от которого хотелось кричать протяжно и звонко. Он не знал, что происходит с ним.

Кру увидел ее однажды вечером. Ее звали Олпайн, но она, как и Кру, конечно же не знала об этом. Грациозно изогнув шею, она неторопливо ворошила перья своего крыла, а рядом с ней, сердито переругиваясь, стояли два взъерошенных журавля. Один из журавлей, увидав нового соперника, побежал на него с коротким злым криком. Но не успел он дотронуться до него клювом, как Кру высоко подпрыгнул и ударил незнакомца обеими ногами в грудь. Олпайн смотрела на них задумчиво, и на кончике ее клюва трепетало белое перышко. К ним подскочил второй журавль, и Кру пришлось спасаться бегством.

Потерпев первое поражение, Кру все же не оставил Олпайн в покое. Ему очень хотелось, чтобы она обратила на него внимание. Он стал преследовать ее повсюду, он танцевал для нее, подбрасывая веточки и перья, но маленькая журавлиха долго не замечала его. Но однажды она все же одарила Кру своим вниманием. Белое кольцо на его ноге блестело так ярко, что она не смогла сдержать своего чисто женского любопытства. Она подошла к нему и наклонив точеную голову, осторожно дотронулась клювом до кольца. Ведь и на ее ноге блестело точно такое же белое кольцо! Это была неизвестная никому тайна Олпайн. Щеки Кру налились яркой краской. И когда на него налетели оба его соперника, Кру яростно бросился на них, крылья с треском ударились о крылья, он ощутил острый укол клюва, снова и снова ударил сам и с торжествующим криком погнал журавлей прочь.

Теперь Кру казалось, что они с Олпайн никогда не расстанутся. Они кормились рядом, иногда неумело кричали в унисон. И при этом Кру постоянно сбивался и путался.

Скоро пришла настоящая весна и свела с ума огромную зимующую стаю. Кру пережил первую в своей жизни зимовку и теперь не знал, что произойдет дальше. Весна вбуравилась в его мозг безумием, поселила в груди мучительное беспокойство. Пришел день, когда тысячи птиц поднялись в небо над равниной Изуми. И разом все опустело, потонуло в непривычной тишине.

Теперь Кру знал, куда он летит. Он летел к золотистым, залитым солнцем марям, к большой извилистой реке, к зеленым, колышущимся волнам тростника.

Но Кру и маленькая журавлиха Олпайн оказались в разных стаях. Кру был еще совсем молодым журавлем, и он должен был вернуться домой вместе со своей стаей. Они расстались посреди белого облака: он не мог лететь за ней, а она не захотела лететь вместе с ним. И долго еще, слыша друг друга, они кричали, прощаясь, и в голосах их плакало одиночество. И долго в ветре, залетевшем с земли, слышался ее далекий голос.


6. Тайна Олпайн


Если бы Олпайн была не птицей, а человеком, то она могла бы считать себя настоящей американкой, потому что она появилась на свет в Америке, в тихом, цветущем штате Висконсин, где среди фермерских полей выводят своих птенцов канадские журавли, на речушках и озерах кормятся большие стаи уток и гусей, а в густых лесах бродят стада оленей. Олпайн родилась в знаменитом питомнике Международного Журавлиного Фонда, недалеко от маленького городка Барабу.

Здесь, на зеленых лугах, окруженных лесом, раскинулся настоящий журавлиный город, и по утрам окрестности оглашаются разнообразными криками. Звенят голоса, уносятся в далекое чистое небо, и кажется, что радостнее светит солнце, и ярче становится мир вокруг. Здесь можно увидеть все виды журавлей, которые только есть на земле - грациозные, серебристые журавли Стэнли и величественные индийские журавли, странные, сережчатые журавли-бролги и гордые стерхи, красавцы-японские и ослепительно-яркие венценосные журавли... Но царь всех журавлей здесь, в Барабу - это американский журавль. Ведь именно для того, чтобы спасти от полного исчезновения эту прекрасную птицу, и был двадцать пять лет назад создан Международный Журавлиный Фонд.

Настал счастливый момент, когда люди из разных стран поняли, что спасти журавлей можно только дружными совместными усилиями - ведь журавли не знают государственных границ и не признают политических систем. Весь мир нужен им, открыт им! И нашлось множество ученых из разных стран и просто людей, которые любят журавлей, которые целью своей жизни сделали спасение одной из самых прекрасных птиц на земле.

Конечно же, жили в Барабу и даурские журавли, и каждый год у них появлялись птенцы. И жить бы Олпайн, как и многим другим журавлятам, в Журавлином городе, радовать многочисленных туристов из самых разных концов Америки и самых разных стран, если бы не удивительный проект, над которым стали вместе работать американские и российские ученые. Далеко от Америки, на другом конце земли, в Хинганском заповеднике начался удивительный эксперимент по выпуску в дикую природу молодых журавлей, которые родились и выросли в неволе. Для этого только что отложенные яйца японских и даурских журавлей помещались в специальный инкубатор и тут же отправлялись в далекое путешествие на настоящую журавлиную родину. Так началась жизнь Олпайн - даже еще не птенца, а маленького, хрупкого существа, маленькой жизни, что теплилась в пестро-кремовом яйце.

Борис Оленин приехал в Международный Журавлиный Фонд вместе с несколькими столичными деятелями в области охраны природы. Это был его первый приезд в США. И потому, что дальше путь его лежал на Дальний Восток России, он с удовольствием согласился привезти четыре журавлиных яйца в Хинганский заповедник, где все их ждали с радостным нетерпением. Бориса восхитила эта красивая идея, тем более одним из ее авторов был его хороший друг и коллега, знакомый Борису еще по годам учебы в университете.

...И была его последняя ночь в Америке. Теплый весенний дождь зарядил еще с полудня, и благодарная земля ответила ему чарующим, пьянящим запахом чистоты, молодости, силы. Легкая дымка молодых листочков окутала деревья, птицы бесновались и пели, и эта весна была также прекрасна, как и весна в России. И впервые пришло к Борису странное, пьянящее, восторженное ощущение единства всей этой огромной и разной планеты. И люди вокруг были также прекрасны, были также понятны и близки их надежды, их разговоры, их мечты.

Ночь пришла как-то незаметно, а они - шведский орнитолог Крис, южнокорейский режиссер Чин Хо, американка Айрин и русский ученый Борис - сидели в уютной столовой дома для гостей и говорили... О чем же они тогда говорили? Конечно, о журавлях. О своих разных странах. О себе самих. Борис смотрел на Айрин, он наслаждался ее красивой улыбкой, ее живым смуглым лицом, на котором так и сияли голубые глаза, ее непокорными светлыми волосами, и ему было немного стыдно за свой мучительно-корявый английский. И почему он так плохо учил его в школе и в университете?! Ему так много хотелось сказать Айрин и всем его новым друзьям и коллегам. Но приходилось больше молчать. Борис радовался, что хоть по крайней мере он хорошо понимает, о чем идет речь, и мысленно сравнивал себя с собакой, которая все понимает, а сказать не может.

Утром Айрин передала ему маленький переносной инкубатор, где лежали четыре драгоценных яйца.

Борис с трудом выстроил прощальную фразу:

- Я надеюсь, что мы еще встретимся в России или в Америке...

Айрин весело кивала головой, смеялась, желала счастливого полета, и за ее чарующей улыбкой, глубоко в глазах, пряталась тщательно скрываемая печаль. А может быть, это просто показалось Борису. Вернее, ему бы хотелось, чтобы это было так.

И во время всего долгого перелета Чикаго-Сиэтл-Анкоридж-Хабаровск, когда за иллюминаторами самолетов сменялись и день, и ночь, мелькали терминалы аэропортов, в промежутках между сонливым забытьем, Борис все вспоминал эти чуть грустные глаза белокурой американской девушки, и бережно поправлял на уставших коленях инкубатор, словно еще хранивший тепло ее легких и смуглых рук.

...Два даурских и два японских журавленка появились на свет в срок. Они и не предполагали, какой долгий путь они преодолели! Здесь, в заповеднике, на чудесном озере была их родина, и их единственной мамой была Римма, которая посвящала журавлятам все свое время. Журавлятам, как бывшим “американским подданным”, дали имена соответствующие. Так маленькая даурская журавлиха стала Олпайн.

Осенью, когда журавлята уже поднялись на крыло, и по вечерам своей дружной стайкой кружили над озером, в заповедник приехал Борис, чтобы посмотреть на своих подросших попутчиков. Это было как раз то самое лето, когда он обнаружил на Богучанских марях семью диких даурских журавлей. Он очень обрадовался встрече. Все же он тоже ощущал свою маленькую причастность к уникальному эксперименту. Все молодые журавли журавли были окольцованы, и Борис тщательно переписал номера колец в свой видавший виды, засаленный полевой дневник.

Журавлятам решили предоставить полную свободу. Осень была в разгаре, близились роковые дни, когда журавли отправятся в трудное и далекое путешествие на юг. Все больше диких журавлей появлялось в окрестностях озера, пролетало в небе, маня журавлят своими голосами. Журавлят уже почти не кормили, они вполне научились находить себе пищу. И вот однажды Олпайн и Питер - другой даурский журавленок, увязались за небольшой журавлиной стаей. А два японских журавленка улетать никуда не хотели. Тяжелые, откормленные, они летали гораздо хуже легких даурцев.

Через несколько дней в заповедник позвонили и сказали, что на автотрассе, ведущей в Благовещенск, возле придорожной шашлычной бродит даурский журавль и выпрашивает еду, совершенно не боясь людей. Заповеднический уазик тут же рванулся в дорогу. Это был Питер, который сразу узнал свою “маму” Римму и пошел к ней в руки. Второго журавля никто не видел. Олпайн исчезла. Возможно, она все же улетела с дикой стаей. Возможно, ее просто застрелили горе-охотники, которых она могла подпустить к себе очень близко... Всем было немного грустно и тревожно. Оставалась одна надежда - белое пластмассовое кольцо, по которому ее можно будет узнать.

Незадачливый Питер и два японских журавленка благополучно перезимовали в питомнике заповедника, не зная ни голода, ни холода.

И люди, принявшие столь важное участие в судьбе этих журавлей, еще не знали, что именно в эту первую зиму, в Японии, в долине Изуми, среди тысяч журавлей встретили друг друга “американка” Олпайн и Кру, появившийся на свет на диких просторах Богучанской мари, в том же удивительном заповеднике.

  1   2   3




Похожие:

Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconМы ловили журавля

Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconМуниципальное общеобразовательное учреждение
...
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconИсследовательская работа по направлению «Военная история» на тему «По следам одного письма, фотографии, документов »
Исследование и обработка музейных экспонатов: семейные письма, фотография, поздравительные открытки / Сбор материалов для школьного...
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconЖуравлёв Игорь Константинович кандидат философских наук, доцент Предисловие Предлагаемая на суд читателя книга
Бога. Отсюда – многие социальные болезни противоречивой европейской цивилизации, излечить которые можно только через возвращение...
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconКалифорнийская сюита в отеле «Беверли Хиллз»
Комнаты 203-204 — гостиная и спальная комната. Из спальни дверь в ванную. Кру­гом преобладают веселые радужные тона
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconИстория в тесты включены вопросы по курсам: Всеобщая история и История России. Всеобщая история. Новое время 15-18 века
Российское государство во времена Ивана Грозного. Реформы Избранной рады. Опричнина. Внешняя политика
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconСочинение эссе «Наша память хранит имена»
Я каждый год бываю в прекраснейшем городе на Неве – Санкт-Петербурге. Каждая улица, каждый мостик, переулок, дом целая история. История...
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconИстория в работу включены следующие темы: Всеобщая история. Новое время 15-18 века
История; Первобытный мир; История древнего мира; Средние века; Новое, новейшее время
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И icon«Лекции по философии истории» (фрагменты Введения)
Для выяснения того, что такое философская всемирная история, я считаю необходимым прежде всего рассмотреть другие формы историографии....
Возвращение кру история даурского журавля Семейные радости И iconИсторическая наука на рубеже тысячелетий: новые проблемы и новые подходы
Существует только одна история история Человека, и это история в самом широком смысле слова
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов