Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди icon

Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди



НазваниеНикто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди
страница1/4
Дата конвертации13.09.2012
Размер0.73 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4






Л Е Ш И Й

Далеко-далеко, за тайгой, за синим зеркальцем Байкала, каким он видится с самолета, за бесконечной чередой сопок, за белесыми солеными забайкальскими степями, на зеленой равнине, разрезанной Амуром, затерялся от мира поселок Архара.

Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди? Теперь это - типичный советский поселок городского типа, каких много по правую сторону от Урала в бескрайней Сибири. Пыльные улицы с чахлыми тополями и единственное место, покрытое неровным бугристым асфальтом – центральная площадь, здешний бродвей. Ее пространство ограничивают: двухэтажный маленький универмаг, здание почты, нуждающееся в срочном ремонте, гипсовый, крашенный под бронзу, облупившийся плешивый бюст с до боли знакомыми чертами, замусоренные палисадники с выцветшими плакатами, на которых мордастые мужчины и женщины восторженно тискают в мускулистых руках серпы, молотки и знамена. Чуть в стороне – единственный в округе кинотеатр с подвальной дискотекой. За ним – мрачный силуэт никому не нужного вокзала. Поезда останавливаются здесь редко. Чаще товарняки и бичевозы. Экспресс «Россия», всегда спешащий, могучий, сверкающий, стоит в Архаре всего две минуты. Никто не знает, зачем он останавливается здесь. Никто из этого поезда не выгружается на станции, и никто из архаринцев в него не садится. Из окон купе и вагона-ресторана припухшие от долгого пути пассажиры разглядывают убогую станцию со смешанным чувством брезгливости и равнодушия, а самые смелые успевают выскочить и купить у старушек свежей душистой голубицы...


Иван Бородин попал в Архару по воле советской армии, охранять южные рубежи от неожиданно ставших «неправильными» китайцев. Затем, по той же воле сменил Дальний Восток на «ближний» - Афганистан. Там тоже все враз сошли с ума. Излечившись от ранения вернулся в Приамурье, ибо за короткое время сумел полюбить этот просторный дикий край. После пережитого в Кабуле, теснота городов казалась ему кошмаром. Он хотел свободы и покоя. Так он стал лесником заповедника. Позднее, слегка расслабившись, изменил своим свободолюбивым мечтам женившись на местной уроженке. У них родилась дочь, но совместная их жизнь не задалась – жену не устраивала перспектива всю жизнь провести в редком лесу среди болот, ибо супруг ее не порывался сделать приличную для мужчины карьеру.

После ухода жены Иван стал совсем редко бывать в Архаре. Жил он на разных зимовьях. То на Ярчихе, то на Ганукане, то на Куликовом займище, то в дальнем конце заповедника – в Кундуре.

В заповеднике Бородина прозвали Лешим. За отшельный образ жизни, что выражалось в том, что шумных компаний и традиционных застолий он чурался. Любили в конторе заповедника отмечать всякие праздники – будь то годовщина Революции, Женский День, Новый и Старый год, праздник Конституции, День работника леса или День работников легкой промышленности.
Даже если ты не являешься профессиональным революционером, имеешь «слабое» отношение к женскому полу, не похож на Деда Мороза, никогда не читал Конституции и твоя промышленность только делает вид, что она – «легкая», все это не так важно. Важно, чтобы был повод отвлечься от тяжких и однообразных трудовых будней. Лешего затащить на такие праздники было практически невозможно. Да и что с него взять: за одинокими дамами, которых в заповеднике было немало, он не ухаживал, с мужиками водку не пил. Леший, он и есть Леший.

Бородин привык к своему одиночеству и испытывал внутренний дискомфорт, когда оно нарушалось. А нарушалось оно, к сожалению, довольно часто. Весь теплый период года ему приходилось иметь дело со всякими приезжими учеными, примкнувшими к ним студентами со взором горящим, киношниками с их капризамии, а также начальством в лице директора заповедника, развлекающего важных гостей. Если первых Иван привык воспринимать как необходимое зло, то начальственные визиты просто выводили его из себя. «Друзья» директора были многочисленны. Приезжали они с ружьями, с водкой, с сетями да коробами. Жены шли в марь за голубицей, мужики же, в перерывах между шашлыками, ставили на Ярчихе сети, постреливали уток. Развлекались как могли. Прока для заповедника от этих посещений не было, толк был только для директора, алчущего приобщиться к элитной кормушке. Когда лесник однажды оштрафовал почетного гостя -начальника областного ревизионного управления за нелегальный отстрел лебедя-кликуна, из конторы по рации сообщили, что лесничий, Иван Бородин, уволен по собственному желанию, надо только письменное заявление подписать.

Но заявление Иван подписать не успел. Видно, не зря директор так свирепствовал. Важный гость серьезно обиделся на заповедник и прислал финансового инспектора, выявившего столько грехов и грешков, что снятый с должности директор тихо радовался тому, что после всего этого он все еще на свободе.

Свято место пусто не бывает! На месте этом появился молодой интеллигентный Соболев – зоолог, кандидат наук из Хабаровска. Новый начальник не отягощал Ивана развлекательными визитами, хотя научных добавилось.

Но даже и теперь, когда перестали появляться в заповеднике охотники да воры, а приезжал все люд серьезный, научный и иностранный, Бородин не любил этих посещений. Это было какое-то неосознанное чувство ревности. Пришельцы несли на Ярчиху что-то чуждое не только ему, Ивану, но и этому уютному зимовью, этим изумрудным марям, цветам и птицам, малым и большим. Чужаки нарушали покой журавлей, к которым Бородин испытывал настоящий священный трепет. Может быть только потому, что эти прекрасные белые птицы прилетали сюда каждую весну - любил Бородин эти места и никуда не хотел отсюда уезжать.

Сегодня Иван был не в духе: из конторы сообщили по рации, что вскоре нагрянет делегация из Москвы с американцами, журавлей смотреть. Только Бородин знал все гнезда в округе. Он с горечью понимал, что родное государство не настолько ценит уникальность этих гнездовий, как эти странные иностранцы, и постоянно урезает бюджет заповедника, в то время как заграница худо-бедно, но старается помогать. Бедная Россия!

В распоряжении природоохранной конторы была древняя водовозка, перекрашенная в красный цвет, поскольку предназначалась на всякий пожарный случай. А пожары по весне то и дело случались. Палы устраивали местные мужики. Действительно, на выжженном месте трава дружнее и сочнее растет. Но никто эти пожары не может контролировать, а пожирают они все подряд, всю живность, расположившуюся на гнездовье. На просьбы не делать этого, мужики отвечали: «А вот хрена вам! Назаповедали тут, понимашь! Деды наши жгли, мы жжем и жечь будем! Ты нас сеном обеспечишь? Чем скотину кормить? А вот вам, поймайте!». За этим следовал безапеляционный, крутой приамурский кукиш.


Услыхав дальние автомобильные гудки, которые Сашка-водовоз в шутку оформлял как сигнал бедствия, - три коротких, три длинных, три коротких, Иван затушил папиросу, ухватил нехитрый свой рюкзачок и зашагал к «автодрому», дальней релке – единственно достижимому для водовозки месту.

- Ты че такой сердитый, Петрович? – улыбнулся Сашка.

- Да ну вас всех! Журавли на яйцах сидят, разгар вылупления, а эти тут как тут!

- Кому там! Ты не переживай. У вертолетчиков все равно горючки нету. Так что не волнуйся, никуда не полетите!

Напрасно Сашка его утешал: американцы заплатили за топливо, вдруг появившееся так же внезапно, как и эти деньги. Громко галдя, иностранцы неуклюже загрузились в винтокрылую машину, и крутой пилот – Макс, успешно выжал из них возглас «Вау!», лихо накренив свою птицу к отдаленно синеющим сопкам. Внизу замелькали небольшие, разделенные островками леса окна весенних озер. По мере приближения к Амуру все больше становилось синей воды. Игрушечными точками мелькали утки, белые, словно резные силуэты лебедей. Полукруглый, сияющий причудливыми разливами бок земли то стремительно заполнял небо, то ускользал куда-то под брюхо вертолета; Макс был асом и любил это демонстрировать, особенно перед иностранцами.

Наконец увидели несколько белых журавлей, которые гордо и неторопливо поднялись с маленького островка при приближении машины. Майкл, бывший в делегации вроде как за главного, восторженно пытался перекричать шум моторов, пытаясь сказать что-то Соболеву, тыкая пальцем в окошко. Остальные тоже ахали и хлопали в ладоши....

Бородин невольно улыбнулся, провожая взглядом промелькнувшее в стороне его зимовье. Соболев резво комментировал на ухо Майку что-то по-английски, когда молчаливый Иван вдруг перекрикнул всех:

- Гляди, Павел!

Сизый шлейф дыма стелился по мари. Где-то занимался пожар.

Лицо Соболева исказилось в мучительной гримасе:

- Опять подожгли, вот сволочи! Радист! Сообщите пожарникам. Огонь в районе Ганукана... Максим! Давай туда!

Сколько раз видел и тушил Бородин эти пожары! Но всякий раз они поражали его своей неумолимостью. Сверху казалось, что огонь ползет по мари упрямым всепожирающим чудовищем. Сквозь дым оранжево вспыхивали языки пламени. Еще недавно идилличность картины с синей водой и величественными журавлями померкла... Казалось, что вся земля охвачена огненным поясом, оставляющим за собой мертвую черноту.

Перед вертикальной стеной дыма вертолет сделал крутой вираж, и земля в иллюминаторе стала пугающе близкой.

Сквозь эту завесу Бородин смутно увидел что-то белое, движущееся.

- Журавли, смотрите! – крикнул он. Похоже, даже американцы поняли его крик, замолчали, прильнув к стеклам.

На маленьком пятачке , окруженные с трех сторон полосой надвигающегося огня, метались два журавля. Было странно, что они не улетают, а прыгают и машут крыльями в отчаянном танце.

- Да птенцы у них там! – догадался Иван. – Спасать надо! Слышь, Павел!

- Ты с ума сошел! Сами сгорим и гостей погубим!

Дотошный Майкл что-то переспросил, и Соболеву пришлось объяснить слова Бородина.

Американцы вдруг загалдели, и Иван с облегчением понял, что эти лихие ребята тоже «за».

- Дави, Макс! – махнул рукой Соболев, казалось, сам удивляясь своей храбрости; глаза его горели.

Вертолет резко пошел вниз. И лишь когда он почти присел на землю, пригибая к ней своим мощным дыханьем частокол тростника, журавли взлетели и исчезли в дыму.

Бородин спрыгнул, сразу по пояс провалившись в обжигающую холодом жижу. Но такое случалось уже не впервой, и через несколько секунд он уже прижимал к груди маленького золотистого журавленка, отчаянно оглядываясь в поисках второго. Огромные лопасти слегка придавили пламя, но подняли дымный вихрь, заполненный искрами горящей травы, в котором разглядеть что-то было почти невозможно.

- Все! Назад! Назад! – хрипло орал Соболев.

- Взорвемся к чертям! Соображаешь? – кричал Макс.

Иван, конечно, их не слышал, но и сам понимая опасность, бросился к двери, впихнул птенца и повис на лесенке.

Ад пожарища остался далеко внизу. Тяжело дыша, Иван прижимал к себе мокрого журавленка, который бесстрашно осматривался, блестя бусинками глаз. Он был еще совсем крошечный, ничего не понимал, не обучен был страху перед человеком. Не понимал и того, что где-то там, за пеленой дыма остались его осиротевшие родители.


Майк, очевидно, был из тех впечатлительных и восторженных биологов, кому не часто везет на интересные приключения, поэтому он пытался выжать все, что возможно из этого события. Подпив вечером, он в который раз уже пересказывал случившееся, задавал множество вопросов, находя для себя все новые подробности. Соболев объяснил, что Майк страстно хочет купить журавленка и увезти его с собой в американский Журавлиный Фонд. Даже имя ему уже придумал - что-то там связанное с огнем.

Но через пару дней выяснилось, что длительность бюрократической процедуры российской природоохраны никак не вписывается в регламент делегации, и идея эта сместилась в сторону неопределенного будущего. Впервые Иван обрадовался отечественной бюрократии – ему давно хотелось завести ручного журавленка, только случай такой никак не выдавался, ну а тут уж сама судьба улыбнулась.

Зарубежники остались очень довольны приключениями и даже оставили необещанные деньги на заповедные нужды.

На посошок Соболев известил Ивана, что на Ярчиху вскоре приедут молодой аспирант с бодрой фамилией – Лежнев, и студентка-орнитолог – Рита. Фамилию забыл – слишком обыкновенная...

Бородин обреченно кивнул.


* * *

Когда наконец из-под крыла мелькнули и исчезли взлетные полосы, Рита облегченнно вздохнула. Она всегда опасалась взлетов и посадок, тщательно следя через кругляшок иллюминатора: как это выполняется, не отвалилось ли еще крыло, выдвигаются ли шасси... Слава богу, двигатели гудели ровно, обнадеживающе, и самолет уверенно набирал высоту. Островки полупрозрачно-зеленеющего леса и квадратики домодедовских дач утонули в голубой дымке холодного воздуха. «Снова! Снова я лечу на Амур! К моим журавлям!» - ликовало сердце. Она покосилась на своего попутчика: разделяет ли он ее чувства? Лежнев блаженно спал, сложив мягкие ручки на тихо вздымающемся аспирантском брюшке. Из своего опыта общения с разными Дмитриями, Рита заметила, что все они делятся на две категории: одни терпеть не могут, когда их называют Димой, другие – Митей. Она знала, что Лежнев предпочитает называться Митей, но про себя, а при случае и вслух, звала его – Митяй, что подспудно рифмовалось с лентяем и вполне укладывалось в характер ее спутника.

Рита знала его уже несколько лет. Дмитрий Лежнев был всего на два года старше ее, поэтому она вовсе не испытывала субординационного студенческого трепета перед новоиспеченным аспирантом. В общем, он был нормальным человеком, (если это вообще может звучать положительно!). Однако была у него нудно-досадная особенность: в свободное ото сна и приема пищи время, выпячивать свою смешную грудь и поучать жизни всяких недоаспирантов.

Никогда еще она не прилетала на Амур весной, и ей нетерпелось увидеть вешние разливы, стаи уток и лебедей, журавлиные танцы. Все в ней трепетало от предвкушения чего-то неведомого, радостного и интересного. Она даже так толком и не уснула во время мучительно-долгого полета.

Когда в ушах заложило и лайнер уверенно пошел на снижение, Рита растолкала соседа:

- Ты смотри! Уже землю видно.

- Ну и что?.. – зевнул Митя.

- Нет, Митька, ты не представляешь, что такое Амур!

- Подумаешь, река... Течет себе и течет...

- Нет, ты послушай: - Чуден Амур при тихой погоде, когда вольно и плавно...

- А-а... слыхали! Несет он что-то там... Ну и пусть себе несет...

- Нету в тебе, Митя, никакой романтики,! Сухарь ты толстый, вот что!

Через день они уже выгружались из автобуса на маленькой станции Архара. Лихо вскинув на плечо рюкзак, большую часть которого занимал спальник, Рита решительно направилась к конторе заповедника, задвинутой на самый край поселка. Позади сосредоточенно сопел Дмитрий. Он недовольно оглядывал унылый окружающий пейзаж, в то время как Рита смотрела на все вокруг с умилением, - она любила возвращаться в знакомые, пускай даже с первого взгляда неказистые места.

- Ну и где же твой Амур – Ля Мур? - пыхтел Лежнев.

- Наберись терпенья, Митенька. До Амура еще далеко.

До Амура отсюда и в самом деле было не близко. Чтобы попасть в густые, сочные прерии амурской долины, надо было еще изрядно потрястись в разбитой водовозке, по крайней мере в прошлые годы только так и добирались до заповедной журавлиной земли...

Пыльными переулками Архары Рита без плутаний вышла на контору. В дверях столкнулась с директором Соболевым – он куда-то спешил. Наспех познакомился с аспирантом.

- Молодцы, что приехали. На этот раз хочу забросить вас на Ярчиху. Место глухое, нехоженное, но богатое. Журавлей там много. А вы, Дмитрий, тоже по журавлям?

- Нет, аистятник я.

- Ну, этого добра там тоже хватает. Не разочаруетесь.

- А тебя, Рита там ждет сюрприз...

- Какой, какой? – совсем по-детски запрыгала она, насколько позволял рюкзак.

- Какой же это сюрприз, если скажу. Терпи, коза... А сейчас загружайтесь, Сашка как раз туда едет. Придется несколько потесниться в водовозке, - Соболев покосился на Митину фигуру, - Ну да ненадолго это. Там наш лесник живет, Бородин. Надеюсь, подружитесь.

Скучная Архара вскоре осталась позади. Природа вокруг обретала краски, красоту и загадочность. Рита решительно отказалась тесниться в кабине и оседлала крышу водовозки как верблюда, уместившись на спальнике между двумя люками наверху. Пыльный шлейф не доставал ее, теплый ветер играл в волосах, щекотал в носу, и она чувствовала себя скифкой, дикой азиаткой, скачущей на завоевание прекрасных земель. Достигнув Амура, свернули налево и долго петляли вдоль колючей проволоки, так неестественно отгораживающей воду от людей, минуя бесчисленные погранпосты, чьи дозорные щедро улыбались лихой наезднице. Никто не останавливал. Все здесь знали эту машину.

Незаметно дорога перешла в болото. В нем была своеобразная колея, образованная этой же машиной, но хитрость была не следовать по ней, а забирать чуть в сторону, иначе провалишься. Молодец Сашка! Справился.

Наконец он встал, высунулся из кабины:

- Дальше сами топайте, там машине нельзя. Вон видите, антенна торчит? Туда и шагайте. До свиданьица! - И он проиграл на клаксоне какой-то сигнал.


Прошла неделя с тех пор, как они жили на Ярчихе, - Рита, Митя, Иван и сюрприз. Сюрпризом оказался – какая прелесть!– журавленок. Юный японец! Так их называли еще несколько лет назад, но, после долгих и страстных протестов с китайской стороны: дескать: почему японские?.. когда большая часть популяции этих журавлей живет в Китае!!! – орнитологическая общественность миролюбиво согласилась называть этих птиц просто «красношапочными», хотя такие шапочки носят многие.( Даже Папа Римский!) Ну да бог с ними, главное, что международный конфликт был исчерпан.

Иван считал японских журавлей самыми красивыми птицами мира: большие, почти в рост человека, темно-серая манишка... белый фрак с черными фалдами, алая шапочка – аристократы! Куда там пошлой прелести павлинов! Тут само благородство! Пока же будущий аристократ был ростом с ощипанного петуха, весь покрытый рыжевато-палевым пухом, с розоватым клювом и такими же ногами.

Рита влюбилась в птенца с первого взгляда. Звали его Хинган - есть такой красивый горный хребет в Приамурье. Хорошее имя: в нем есть и древняя суровость камня, и даль, и убегающий ветер... А вот хозяин журавленка, Иван, показался Рите замкнутым и неприветливым. Чувствовалось, что он невольно отбывает каторгу их присутствия, и неуютно было ощущать, что без них ему было бы лучше.

Поначалу они называли его Иваном Петровичем, однако Бородин никогда не находил радости в том, чтобы его величали по отчеству. Особенно в общении с молодыми, что вольно или невольно подчеркивало его возраст. Так что вскоре они перешли к более краткому и простому – Иван, потому как уменьшительное «Ваня» ну просто совершенно не подходило этому взрослому и серьезному дядьке.


Все свое свободное от маршрутов, заполнения полевых дневников или приготовления обеда время, Рита отдавала общению с Хинганом, настойчиво добиваясь доброго расположения птицы. Уж как она только не ублажала его: они и бегали вокруг избушки, и часами бродили по болоту. Ползая на корточках, она кормила его улитками, она научила его купаться в речке. И он выглядел довольным, деловито попискивал, порой выказывая ей некоторые знаки внимания: терся головой о плечо, перебирал волосы, щипал за мочку уха. Все это выглядело мило и интимно, но Рита, отдававшая ему столько своей искренней любви и заботы, с досадой сознавала, что если сейчас поставить птенца между ней и Иваном, то Хинган пойдет за Бородиным. Ее не устраивала такая политическая расстановка сил на орнитологической арене и бесила собственная неспособность что-то в ней изменить. Она жарко ревновала птицу к Ивану, и чувствовала, что в какой-то мере это было взаимно.

- Пожалуйста, не корми его из рук, ни к чему это... – как-то попросил он за ужином.

- А что, а что? - растерялась Рита, - Разве ты не хочешь, чтобы он был ручным?

- Поначалу мечтал об этом. Давай будем считать, что я боюсь ответственности за прирученного. Прирученность – это зависимость, это всегда опасно. Я не хочу питомца, который как курица будет счастлив только от того, что его кормят и выводят на прогулки. Я хочу быть на равных с вольной птицей, чтобы нас связывали не еда и кров, а свобода и воля... Извини за выспренность...

У Риты от удивления пропал аппетит. Стереотип, который в ее мозгу сложился по поводу Ивана, разрушился, как карточный домик. «Ай, не прост ты, Иванушка!». В какой-то момент ей показалось, что она в двух шагах от понимания «секрета» Бородина. Он не сюсюкал с Хинганом, не заигрывал.... Они общались на непонятном ей языке, знали какую-то тайну, ей недоступную...


На следующий день Рита опоздала к ужину.

- Ты что так поздно? – промычал дожевывающий Митя.

Судя по тому, как молча и решительно она сбросила на пол вещмешок, отставила на стол натерший шею бинокль и принялась натужно снимать размокшие кеды, Рите было, что сказать, но она нагнетала значительность, подготавливая для этого аудиторию. Весь вид ее выражал досадливый упрек: «эх вы! сидите тут и ничего не знаете!».

- На шестом участке пара лишилась птенца, – трагически, как о потерях на фронте, заявила она наконец.

- М-м... У них ведь один был? – вопросительно уточнил Бородин.

- Да, один.

- Помните, неделю назад я там бесхвостого лиса видел.- вспомнил Митяй.

- Он уже лет шесть в этих местах держится. Отчаянный зверь. Мне кажется, я знаю, где его хвост. Сторож колхозный мне его показывал. Он у себя в курятнике из капкана вынул, отгрызенный. Я один раз нашел у гнезда даурцев убитую лису, весь череп расклеван. Могут журавли защищаться. Но и на старуху бывает...

- Так, мужики! – разродилась наконец Рита. - У меня идея... А что если подбросить им Хингана?

- Нет, вы что.. вы что?.. И что мы Соболеву скажем? Плакали ваши денежки? – обеспокоился аспирант.

А в светлых глазах Ивана блестнуло неожиданное любопытство.

- Да какие там денежки, когда речь идет о свободе! – закипятилась Рита.

- В лучшем случае его убьют, а нам за это попадет!

- Вот тебя только и волнует, как бы не попало!

- Да черт с вами! Делайте что хотите, только я здесь ни при чем, так и запишите... Иван, ну скажи ты ей, что чушь это собачья, а не идея...

Бородин молчал.

- А, идите вы... дурацкие идеи на ночь вредят пищеварению, – сладко зевнул Митя, забираясь на полати, где, едва успев подмять подушку, ровно засопел.

Бодрствующие переместились к костру.

- Ты знаешь, - усмехнулся Бородин. – А я ведь сторонник некоторых бредовых идей. И мне тоже тошно от мысли о зоопарке или фонде каком-то. Пусть даже там и райские условия... Я надеялся, что Хинган подрастет, станет самостоятельным и подружится с пролетными холостяками, улетит... Потом будет навещать... Давай попробуем.

- Иван...

- А Митю в это лучше не посвящать. Будем заговорщиками.

Он подставил ладонь для заговорческого щлепка.

- !!!. Так вот ты какой - интриган Бородин!..

- Уж какой есть... а теперь - на покой. Завтра надо будет крышу подлатать, синоптики дожди обещают.


Было начало июня, и казалось, обитатели зимовья переселились в волшебное царство цветов. Удивительно преобразилась марь: заполыхала оранжевым огнем нежных жарков, желтизной красодневов и фиолетово-бархатными пятнами ирисов. На сухих буграх зацвели дикие белые пионы и множество розово-красных лилий – больших и совсем крохотных. Теперь каждый день превратился в праздник для глаз. Столько вокруг было интересного, живого и прекрасного, что только ночная тьма, объединившись с усталостью, загоняла домой, в теплый уют избушки.

В полевых условиях одежда долго не служит. Рубашки, штаны и штормовки были покрыты несмываемым налетом болотной грязи, похожей на ржавчину. Ритины китайские кеды совсем развалились, пришлось переобуваться в болотники и порвать рубашку на портянки. Лежнев щедро пожертвовал свою изодранную первую смену верхней одежды для создания чучела против всепроникающих бурундуков, доедавших последние запасы плесневеющего хлеба, хотя и пытались держать его в кострюльках. Несмотря на попытку Риты придать пугалу митины черты, затея себя не оправдала: никого этот монстр не испугал, хлеб был благополучно доеден, а при увольнении пугала за несоответствие служебным обязанностям, в соломенных его потрохах нашли бурундучье гнездо.

Предсказанный безжалостными метеорологами обширный циклон, пришедший с Японского моря, заблудился в Приамурье, обложив его тучевыми спиралями. Вначале он погрозил молниями, от души обрушил на мари ураганный ливень, а затем перешел на хронический режим, ровный, серый и беспощадный, как всемирный потоп. И целую неделю не мелькнуло ни кусочка ясного неба.

В такие дни ничего больше не остается, как перечитывать зачитанное, спать и есть. Иван читал какой-то толстый журнал, Рита – Астафьева, а Митя, утомившись изучать свою «Жизнь замечательных людей», принимался крутить военных времен радиоприемник, но ничем, кроме китайской речи и музыки ему порадовать слушателей не удавалось.

Культурная жизнь зашла в тупик. А вскоре и есть стало почти нечего. Обещанный соболевский визит по причине непогоды откладывался на неопределенное время, и оставалось только молиться о хлебе насущном, и о том, чтобы закрылись хляби небесные.

Митяй от всего этого совсем расклеился, размок.

Если и раньше Лежнев слегка, на ироничном уровне, раздражал Риту своим пессимизмом, ленью, нытьем из-за неистребимого голода и натертых ног, то теперь он стал почти невыносимым.

- И что меня дернуло поехать в эти болота?! – гнусил он. - Ведь было же предложение на Курилы!

- А что, на Курилах тебе приготовили бы сауну из гейзера и возили бы в вездеходах в ресторан! – язвила Рита.

- Ладно вам, не кусайтесь... – добродушно уговаривал вошедший Иван, осторожно опуская на стол маленький котелок. – Вот вам немного чего укусить...

- Что, опять вермишель с соусом? – тоскливо осведомлялся аспирант.

- Нет, Митенька! – не успокаивалась Рита. - Все наоборот! Соус с вермишелью. А в завтрашнем меню - один только соус! Ананасов не завезли-с!


Как бы там ни было, ситуация складывалась печально. Хотя дождь наконец и выдохся, рация донесла, что ливнями размыло аэродром, селем повредило трубы с горючкой, которая растеклась, и все стоят на приколе. Водовозка застряла, и даже трактор ее вытащить не может. Рекомендовали крепиться и слабо обнадеживали насчет того, что: «как только, так – сразу!».

Вечером, когда допивали слабенький, еле сладкий чай, Рита робко взглянула на Ивана:

- А чего мы ждем у моря погоды? Дождя нет, давай мы сходим с Митей в поселок. Продуктов принесем.

- Точно! – аппетитно загорелся аспирант. - Заодно и южные участки проверим!

С быстротой, ему не свойственной, Лежнев вскочил и вытянул с полки карту заповедника. Приблизившись к свече, они склонились над бумагой, разглядывая квадратики заповедной территории, как обои, расчерченные всякими линиями и значками.

- Так... вот наш дом, вот Ярчиха... М-да, - Митя по привычке поскреб затылок, - ну и глухомань.

- Вот видишь, там по пути Журавлевка... - пыталась помочь Рита.

- Это мертвая деревня, – мрачно молвил Иван. - Ловить там нечего. Но вы через нее пройдете. От нашего «автодрома» до Архары по дороге больше ста километров. А если по болоту шагать – тридцать, через эту бывшую Журавлевку.

Бородин ногтем прочертил на карте длинную загогулину:

- По прямой не получится. Вот здесь, запомните – огромная марь, Медвежья. Очень гнусное место. Там можно сутками плутать, ища прохода. Здесь обозначены тропки карандашом, но сильно на них не надейтесь. Но вы уж не в первый раз в болоте... В общем, если вы пропадете – вас тут будут искать.

- Но она проходимая?

- Совсем непроходимых мест здесь нет, правда, придется забыть, что существуют прямые линии и ходить кругами, зигзагами, спиралями. Дойдете до Журавлевки – там уже проще. И журавлей там много, будет, что посмотреть...

- Пойдем? – как-то уже без избытка энтузиазма спросил Митя.

- Спрашиваешь! Выйдем пораньше. Чтобы до вечера дойти.

- Ну - это ты погорячилась... – постучал пальцами по столу Иван. - Ночевать придется, так что забирайте спальники. Зато послезавтра окунетесь во благо цивилизации. Возьмите с собой соленую сохатину. Тяжесть невелика. Но так, на всякий случай...

- Да ну ее!... То есть, спасибо, конечно... но от нее только жажда да изжога. Что, нам вермишели на день не хватит? Митя вон уже своего любимого соусу пол-литру заготовил...

- Да, брось ты свои...


На рассвете Рита растолкала спящего мертвым сном Лежнева, и, наспех перекусив сухарями с горячим кофейным напитком, они почавкали на юг.

Бородин напутствовал:

- Не отпустил бы вас одних туда... Да был приказ по заповеднику из-за стихии всем быть на стреме, не отлучаться от рации. Ну, с богом.


Поднявшаяся вода изменила привычный вид болота, казавшимся до этого ровным, с его бесконечными пружинистыми плавнями, по которым можно было шагать, слегка проваливаясь, но если и оступишься, то не глубже, чем по пояс. Теперь участков открытой воды стало больше, зато обозначились островки, указывающие более-менее безопасный путь.

Над марью стоял плотный туман, воздух сочился влагой. В белесой от росы траве ноги тут же промокли насквозь. То приходилось шлепать по воде, то взбираться на бугры, спотыкаясь о гниющие в траве сучья и стволы, чуть не натыкаясь на редкие полупрозрачные, как привидения, живые деревья. Испуганные шумом шагов, совсем рядом тревожно закричали невидимые журавли. Резкий звук испугал, потом оборвался, как отрезанный... и опять только: чав – чав...

От этого однообразия клонило в сон, было зябко и неуютно, и хотелось повернуть назад.

Шли молча. Мерное движение всегда располагает к созерцательности, воспоминаниям или мечтам.

Рита вспомнила, как давно она не видела своего дома, нормальной красивой одежды, своих книг, не слышала любимой музыки. Потом стала думать о Хингане. Что его ждет? Как печально, что в любом случае они вынуждены будут расстаться! Ей казалось, что они научились понимать друг друга. Теперь, когда Иван из соперника превратился в ее сообщника, сникла нездоровая волна ее ревности, и у них появился равно обожаемый «ребенок», которого им предстоит спасти от уготованной ему печальной участи.

В последнее время Хинган стал очень ласковым, он уже не только пищал, но и мягко, глухо курлыкал. Он любил теребить ее кудрявые волосы, при этом всегда заглядывал в лицо, склонив голову набок, ловил своим большим черным глазом человеческий взгляд. «Странно, - думала Рита, - какие разные у журавлей глаза. Вот у даурских они ярко-оранжевые, у стерхов – желтые с маленькими черными зрачками, и они выглядят злыми. У журавлей-красавок – ярко красные. И только у японских журавлей глаза большие, черные, излучающие какое-то мягкое, доброе тепло...»

За несколько часов Митя Лежнев тоже не проронил ни слова. Только сосредоточенно сопел где-то позади Риты. Рита подумала о том, какие же мысли вьются сейчас в голове аспиранта? Ну конечно, он думает о пельменях, жареной курице или, на худой конец, о пюре с котлетами. Ммм... Неплохо бы! Яичница-глазунья тоже чудо как хороша! И Рита не заметила, как и сама тоже погрузилась в сладострастные гастрономические мечтания.

К полудню туман почти иссяк, лишь возле сырых низин висели его обрывки. Невероятно чистое небо раскрылось над путниками, и все вокруг повеселело. Теперь стало даже жарко, но о раздевании не могло быть и речи из-за гулкого присутствия провожающей их тучи отчаянно голодных слепней.

Все чаще и чаще они вытаскивали карту. По всем расчетам они должны были уже выйти к большой пожарной вышке, с которой надеялись увидеть Журавлевку. Но важного ориентира все не было. Один и тот же кочкарник, бугры, поросшие кривовато-тонкими березами, гниющие стволы... Нет ничего однообразнее, чем эти заболоченные низины.

Митя настоял на привале. У Риты не нашлось, чем возразить: оба зверски проголодались. Быстро расправившись со скромным обедом, они не ощутили блаженной сытости, и мысли их опять вернулись к маршруту.

- Где же вышка? – с нарастающей риторичностью спрашивал Лежнев.

- Если бы ты шагал побыстрее и не останавливался бы у каждого куста, чтобы убедиться, что не туда идешь, мы бы давно уже там были бы, – в обычной своей манере съязвила Рита, хотя ее уже начинало охватывать серьезное беспокойство за успех их предприятия. Она то и дело прикладывала к глазам бинокль в страстной надежде увидеть долгожданный силуэт.

- Да вон же она! – вскрикнул вдруг Митя, обернувшись. И точно. Скрытая ближними березами, вышка не сильно-то и возвышалась над подконтрольным ей ландшафтом. Не оглянись Митяй, прошли бы мимо. Он взглянул на Риту с гордой снисходительностью, как Данко, выведший заблудший народ из тьмы к свету. Они вдохновленно прибавили шагу. Сбросив рюкзаки, долго поднимались по выщербленной дождями и ветром шаткой деревянной лестнице. Площадка наверху оказалась совсем крошечной, насилу вдвоем поместиться. Она поскрипывала и чуть покачивалась. Здесь, наверху, дул теплый и ровный ветер. С непривычки смотреть вниз было жутковато.

Покорители вершин нетерпеливо пожирали глазами окрестности. Ожидаемой Журавлевки не было и в помине. Одна только безбрежная марь
  1   2   3   4




Похожие:

Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconВиа Гра Бриллианты
Боже мой, всё фифти-фифти. Я не знаю как, но что бы ни было. Не поддаваться, нигде, никто, ничем, никак. Я закрыла, я забыла всё...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconСпектр уже пятнадцать минут пытался лечь спать, как к нему ворвался взволнованный андроид
Похоже, что там как минимум пять тяжёлых роботов и неизвестно сколько лёгких. И они спускаются!
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди icon+ -рассерженный с распухшим носом
Люди, вы давно пользуетесь эмотиконаим при общении, но редко разнообразие их превышает 2-3 усл знака; давно-давно с инета я скачал...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconТеннеси уильямс "говори со мной, как струится дождь за окном, и дай мне услышать тебя "
Видно, что они давно живут вместе. То, что сейчас происходит, происходило уже много раз. Эти постоянно повторяющиеся сцены, полные...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconНама о виу-пдйа ка-прехйа бх-тале римате бхактиведнта-свмин ити нмине
Мои друзья сказали мне, что там будет опасно. Но он настоял на своем, отправившись на это собрание, и там был убит. Даже великие...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconИндейская сказка
Ну ладно, давай закурим трубку мира. Ко мне уже давно никто не заходит, а я так хочу курить!
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconБег вместе с ними
Моя девочка лежит в земле уже полгода. Ты про это знаешь. Я про это знаю. Но никто не сможет ничего поделать. Я хотела умереть физически,...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconВ сторону этого района наши взоры и мысли были направ­лены довольно давно, точнее, на­верное, и не вспомнит уже никто

Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconУрок истории России в 9 классе по теме: Экономика СССР в 1953 1964 годах
«Пройдет совсем немного времени, и забудется и Манеж, и кукуруза а люди будут долго жить в его домах. Освобожденные им люди… и зла...
Никто уже не помнит: какими восточными ветрами приклеилось к нему это название и как давно там появились люди iconГде все наши?
Прошло два часа, пока я не вылезла из ванной. Уже девять часов вечера, в это время все маленькие дети ложатся спать. Ха! Я давно...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов