Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова icon

Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова



НазваниеПервая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова
страница1/3
Дата конвертации13.09.2012
Размер467.13 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3


VF

Марина МОСКВИНА


Марина Москвина






ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО СЛИМОНИЛ УШАНКУ?


Глава 1 Рукиушиголова

  • Пррум-пум-бум-бум-па-ра-ри-ра-ррам! — грянул на церемониальной площади & Юность» интернатский духовой оркестр.

С мамой и с темно-коричневым, не очень видав­шим виды чемоданом Женька стояла на краю и не сливалась с толпой. На чемодане — жестком, с пластмассовыми уголочками, с большими небле­стящими железными замками— начертан шифр: Женя Путник, 7 кл. «В». Шк-инт. № 73».

Шифр означал перемену судьбы.

Женька стояла и представляла, как она будет мыкаться тут ужасно. Вдали от дома и от семьи.

Ведь как получилось? Мама приехала за ней в лагерь пораньше. На попутке — грузовике цвета хаки! Они мчались в Москву, сидя в кузове, вдво­ем, на каком-то мешке.

По обочинам дороги леса! Птицы распевают. До чего же приятно человеку возвращаться к своим ;омой. И Женька запела, заголосила негритянскую песню, прямо на английском языке, который она самостоятельно изучала по пластинкам. Этот блюз :ни пели с папой. И Юрик, ее старший брат, пел : ними, подыгрывая на губной гармошке:

«Как увидишь, что я иду, открой окно пошире!..

Как увидишь, что я иду, открой окно пошире!..

Как увидишь, что я ухожу, склони голову z плачь...»

  • Я ухожу из библиотеки,— сказала мама.

  • Куда? — спрашивает Женька.

  • Папа едет работать в Приэльбрусье... на три да... Я бы хотела... поехать с ним... первое вре­мя ... наладить быт...

  • А мы? — спрашивает Женька.

  • Юрик поступил в техникум. Он у нас взрослый... а тебя... мы с папой... НЕ-НА-ДО-Л.ГО... решили устроить в интернат.

  • Что?!!

  • Да он специальный, с английским уклоном. Ты так любишь английский!

  • Я ненавижу английский!

  • Попробуем? Вдруг тебе понравится? А на субботу с воскресеньем домой.

  • К черту субботу с воскресеньем!

-— Как ты разговариваешь?!!

Недалеко от их дома был один интернат. Женьке из окна видно, как они гуляют за забором, во всем одинаковом, приютские.

  • Хорошо. Тогда у папы,—- сказала мама,— вместо жилплощади будет койкоместо.

Удивительно, как иногда несуразные, просто не­лепые слова могут заставить человека решиться на то, что он не сделал бы даже под дулом пистоле­та. Почти всегда эта фраза — непривычная на слух, короткая и ударная, как прямой хук в нос.

Смолк духовой оркестр.
Люди стали строиться по классам.

  • Седьмой «В» ■— на медосмотр!

  • Иди, я посторожу чемодан! — говорит мама. Вид у нее какой-то растерянный. Вроде сама не рада, что все это затеяла.

  • С вещами! По росту! Стройсь! Шагом марш!..

Новички нервничают, старожилы спокойны.

Новички оглядываются, старожилы глядят

вперед.

Один из третьего класса — бабушка его прово­жала, плакала — крикнул ей во весь интернатский двор:

  • Бабуль! Выше голову! Шурке привет и всем! Скажи— встретимся, обязательно встретимся!..

Странный человек в меховой ушанке шествует по площади с картонной шахматной доской.

  • Тр-рум-пум-бум-бум-пу-ру-ру-ру-рру-м!..

Отваливают под марш «Прощание славянки» от

пристаней корабли. Длинной вереницей выстраи­ваются в спальном корпусе у медпункта.

  • Руки! Уши! Голова!.. Руки, уши, голова... Рукиушиголова...

  • А голову-то зачем?— спрашивает Женька.

  • А чтоб вшей не натащили!..

Тысячерукое, тысячеухое, пятисотголовое су­щество движется из медпункта в раздевалку, где станут храниться пятьсот пальто, шапок и чемо­данов, тысяча башмаков, лыж, варежек и лыж­ных палок...

Оттуда — в спальни — розовые стены, розовые шторы, розовые покрывала. Все в спальнях ядо­вито-розового цвета.

В подсобке нянечки двуручной пилой чего-то пилят — за спиной не видно.

  • У нас директор,— говорит одна,— у него зна­ешь какой вкус? ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛО В ТОН.

«Чего они там пилят?» — подумала Женька.

—...А у Гапонова из девятнадцатого интерната ВСЕ НЕ В ТОН! Стены зеленые, шторы красные! Наш ему: «К зеленым стенам, Иван Сергеич, што­ры должны быть обязательно зеленые. Чтобы ребятам было не тяжко». А тот: «У меня, Вла­димир Петрович, шторы на стенах, как маки на лугу!»

Вжик-вжик, знай себе распиливают, не злодея­ние ли совершают? Такой у Женьки был характер: ни мимо чего неясного ей не могла пройти спокой­но, а только разузнав, что все в порядке, что никого не обижают и нету признака злодейств.

Двуручною пилой распиливали няни розовый рулон туалетной бумаги.

Из спален — в школу — через переход с боль­шими окнами от потолка до полу. Здесь строятся перед обедом классы. Нигде так беспрестанно не строятся, как в интернатском переходе. И нет другого такого места, где больше, чем тут, сосредо­точился бы запах супа из столовой.

С новой силой тоска навалилась на Женьку — она любила питаться не по часам. В отрыве от кухни и домашнего холодильника растущий орга­низм ее трубил тревогу и пробуждал кошмарный аппетит, который ей достался в наследство от ве­ликого любителя поесть — Женькиного папы.

  • Как кушать хочется! — семь раз на дню по воскресеньям, заискивающе глядя на маму, вос­клицал папа, хлопая в ладоши и потирая руки.

Еду он предпочитал сготовленную мамой от на­чала и до конца и на дух не переносил пакетики и полуфабрикаты. Пакетики он называл мумией супа. «Такие пакетики,— говорил папа,— можно найти только в саркофагах фараонов».

А до чего он обожал ветчинный рулет! Как-то раздобыл по случаю батон с названием «Рулет деликатесный»!.. Принес домой, счастливый, дер­жа батон, словно ребенка, прижатого к груди. А когда тот в конце концов кончился, папа по этому поводу выступил на кухне с речью. Он ска­зал:

«До свиданья, рулет, до свиданья! Приходи к нам еще! Мы тебе всегда рады! Пусть наш холо­дильник «ЗИЛ» станет для тебя родным домом, а месяц, на протяжении которого мы ели тебя, апрель, отныне будет праздноваться нами каждый год как месяц рулета!..»

До свидания, папа, до свидания. Пусть у тебя там в Приэльбрусье все будет хорошо. Пускай не жмотничают — выделят жилплощадь, а не какое- то койкоместо. Пускай рядом с тобой побудет мама. Вдвоем надежней, а то снегопады, лавины, дремлющий вулкан Эльбрус, чем черт не шутит, вдруг проснется. А нам что сделается тут в Мо­скве? Что уж такого здесь в Москве нельзя было бы пережить человеку?

Одно чуть примирило Женьку с интернатом —

здоровенный аквариум в школьном корпусе на первом этаже. Там жили рыба-телескоп, пятни­стые вуалехвосты, четверо меченосцев, и среда: водорослей двигался по дну тритон.

У них с Юриком тоже есть аквариум. Десять огненнЬгх барбусиков. Все десять пламенно люби­ли Юрика, во всяком случае, узнавали и явно предпочитали остальным. И снова Женька с наде­ждой подумала: там, где живет тритон, не может быть СЛИШКОМ плохо.

Общим потоком ребят ее подняло по лестнице на третий этаж и мимо ПРАВИЛ, гласивших:. «Будь активным общественником, хорошим това­рищем, верным другом! Умей сочетать личные ин­тересы с интересами государства! В карман клади только необходимые вещи! Умей стирать, шить и гладить одежды! Закаляй себя! Не кури!»— внесло Женьку в седьмой класс.

Вместе с другой новенькой она встала у доскк тихо и настороженно, как следует вести себя в по­добных обстоятельствах.

  • Ты приходящая?— спрашивает у Женькк другая новенькая.

  • Как это?

  • Ну — в интернате учишься, а спишь и ешь дома,— объяснила девочка.— Я— приходящая!

  • А я не приходящая,— сказала Женька Мысль о тритоне уже не согревала.

Глава 2. «Луизиана»

Сперва все ученики Женьке показались на одно лицо. Только один выделялся — мальчик-африканец. Потом, пока не было учителя, Женька стала приглядываться к каждому, в уме составляя словесные портреты. Так она тренировала память на лица.

Ей память нужна была феноменальная, при­мерно как у бывшего чемпиона мира по шахматам: Алехина. Он потом стал следователем уголовного розыска. Алехин знал в лицо сотни преступников, их клички, «почерк» преступлений, их прошлую преступную жизнь. Женька хотела стать инспекто­ром — таким же, как Алехин.

Первый ряд от окна последняя парта: пол женский, телосложение худое, волосы на голове, на бровях и на ресницах белые, рот большой, угль: рта приподняты, нос большой, носит очки, левь~ глаз дергается, по-видимому, нервный тик...

«Пол женский» звали Шуру Конопихину, рядо с ней никто не сидел, и прежде чем перейти к сл дующей парте, Женька окинула взглядом нарис ванный ею словесный портрет и вдруг поняла, ч приподнятые углы рта означали улыбку, а — нервный тик — самое что ни на есть дружелюбное подмигивание.

Странное это действие — подмигивание, мало изученное. Откуда взялось? Куда уходит корня ми? Оно протягивает ниточку доверия между с вершенно чужими, как бы говоря: «Привет!», « с тобой!», «Держи хвост морковкой!»

Одно дружеское подмигивание может сделать жизнь сносной, наобещать каких-нибудь чудесных в будущем событий. Есть еще подмигивание лю­бовное. Но никогда — что-нибудь плохое.

Женька села за парту с Конопихиной.

Вошел учитель.

Он был в синем пиджаке с металлическими В окно било сентябрьское солнце, солнечные лучи ударили по пуговицам, и а груди у него и на животе так ярко, что потом всю Женькину жизнь учитель возникал в ее памя­ти в ослепительном пуговичном сиянии.

'Мужчина лет сорока двух,— фиксировала Женька,— рост выше среднего, сутулый, нос вы­дающийся, блестящая плешь, под пиджаком но­сит белую водолазку...»

  • Здравствуйте, дети! — сказал Григорий Максович и к учительскому столу зашагал легкой vальчишеской походкой.

Шаги учителя были чуть-чуть с запинкой, как и его слова.

  • Здравствуйте! — гаркнул седьмой «В».

В том, как все это гаркнули, звучала радость встречи с ним, то же и в его «Здравствуйте, дети!» — довольно сильная радость встречи.

  • Не кладите вы так на них свое сердце,— рекомендовала Григорию Максовичу более опыт­ный педагог Оловянникова.— Я на своих клала-клала, а теперь у них чего ни попросишь — ноль зсякого внимания.

  • А я, Галина Семеновна, просто так кладу, бескорыстно! — отвечал Григорий Максович.— Я.— говорит,— Галина Семеновна, мечтаю, чтобы они ВСЕ, когда выросли, стали такими, как мой папа — Макс Соломонович Бакштейн.

Глядя на Григория Максовича, Женька вспом­нила, как прошлой осенью папа, Юрик и она ходили на концерт. Там выступал музыкант — седой, стриженый, с седой бородой, в зеленых вельвето­вых джинсах— с банджо. Он вышел на сцену : говорит:

  • «Луизиана»! Посвящается Ларисе! Я наде­юсь, в зале не так-много Ларис?..

Все смеются, он смеется. Публика, не отрыва­юсь, смотрела на него. И когда он заиграл, запел хриплым голосом, каждый жест, слово встреча­лись восторгом, хохотом, аплодисментами!

Пел он эту «Луизиану», конечно, поразительно. Молодежь, пожилые, какие-то старушки сидят — всем нравится. А от него в зал — энергия, как от аккумулятора, и, главное, удовольствие, которое он сам испытывал от своей игры....

Хотя Григорий Максович, так всем казалось, не играл ни на одном музыкальном инструмен­те. Разве что в детстве на глиняной дудочке окарине.

Дудочку окарину подарил ему его папа. Она была гладкая, покрытая черной блестящей гла­зурью. В ней было десять отверстий— по одному на каждый палец.

Когда Григорий Максович воевал на войне, ду­дочка в бою раскололась надвое.

Женька узнала эту историю и решила: во что бы то ни стало когда-нибудь где угодно раздобыть окарину и подарить ее учителю.

Но окарин почему-то нигде не продавали.

Женька искала ее, искала, у кого только не спрашивала! Окарина, как и вообще все, что слишком уж хочется заполучить, не попадалась и ускользала. Женька не видела ее ни разу и даже понятия не имела, как она выглядит.

Однажды зимой — уже взрослая — Женька шла по Кузнецкому мосту. Скоро Новый год, был вечер, она и сама не знала, каким ветром куда ее несет, пока не добралась до угла Кузнецкого и Неглин­ной.

Она вошла в музыкальный магазин и просто так без всякой цели начала разглядывать ноты, вал­торну, балалайки, губную гармошку... И вдруг уви­дела какую-то штуку — глиняную, шероховатую, величиной с огурец, и в ней было десять отвер­стий— по одному на каждый палец...

В Москве мороз! На елке у «Детского мира» лежал снег. И отовсюду шел пар. Пар вырывался из скрытых щелей на заснеженных газонах, из выхлопных труб автомобилей, валил сквозь сетки кухонных окон пельменной, клубил над лест­ницами подземных переходов... Не прошло и десяти лет, как окарина была у Женьки в кар­мане!

Осталось позвонить Инке, дочке Григория Мак­совича, узнать, в Москве ли он.

  • Привет! Как жизнь?

  • Приходи в гости! Увидишь что-то интерес­ное!

  • А что? — спрашивает Женька.

  • Один музыкальный инструмент, потрясаю­щий, с инкрустацией! Приятель уе^ал в Улан-Удэ, оставил погостить.

И Женька удивилась, как старые знакомые, не видясь, могут настраиваться на одну волну.

  • Щипковый?

  • Еще какой! С двойными струнами. Такой изображали на картинах, где с чубом играет хохол. Никто не знает, как он называется.

  • А ты сходи в музей музыки! — осенило Женьку.

  • Я это всем рекомендую! — сказала Инка.— Но сама была там один раз. Когда папе исполни­лось пятьдесят лет. Я искала везде, хотела пода­рить ему окарину. Это такая дудка,— объясни­ла Инка.— В переводе с итальянского значит «гусь».

  • Я знаю, у меня есть,— сказала Женька.

  • Ну, у тебя, наверное, деревенская, глиня­ная. А я увидела в музее, как они выглядят, пошла в комиссионный магазин старинных музы­кальных инструментов и говорю: «Я из музея. Нам нужны две окарины». И мне раздобыли две настоящие, старинные, венские. И я подарила. Он сразу взял и заиграл. Он вообще с ходу играет на любых музыкальных инструментах.

Глава 3. Ночвос или Белая Дама

Первая ночь в интернате обернулась неожидан­ным пиршеством. Как только погас свет, с шумом распахнулись дверцы тумбочек, и вся спальня — числом пятнадцать человек— повытащила съе­стные припасы и принялась с размахом делить их между собой.

Целый день Женька мужалась и крепилась, хо­тела к ночи дать разгуляться тоске, но как тут ей разгуляться в ликующей атмосфере жеванья и братского дележа?!

Пошел по кругу кочан свежезаквашенной капу­сты, распространялись лук, морковь, чесноки репа, на крыльях неслыханной щедрости с кои- ки на койку перелетали яблоки, сливы, конфеты, карамель с редким вкраплением шоколадных.

  • Возьми бутербродика с колбаской! — сказала Женьке Шура Конопихина.— Держи селедочку!..

Селедочка была с душком, но все ее в охотку смолотили.

Пошли дикие истории.

  • Конопихина, загни!..

Шура Конопихина, при свете дня человек в выс­шей степени малозаметный, брала свое с наступле­нием ночи. Она была первым сказителем спальни и упивалась своей ночной властью над пережива­ниями слушателей. Кто имел ужас и счастье слы­шать Шурины рассказы про Белые Перчатки, Красное Пятно, Зеленые Глаза, Черную Руку, Зо­лотую Ногу, Синюю Розу и Черные Занавески, кто видел ее в эти минуты — в темноте, сидящую на койке, по шею в одеяле,— пусть честно признает: нет в мире повествователя, равного Шуре Конопихиной.

Чем Шура рисковала, Женька поняла, когда ре­шила поведать спальне кое-что из жизни шахма­тиста-криминалиста Алехина. Не успела она про­изнести фамилию, имя и отчество своего кумира, как дверь отворилась и на пороге в тусклом свете уставшей коридорной лампочки обозначилась фи­гура ночного воспитателя.

После Григория Максовича Федор Васильевич Прораков, так звали ночвоса, был вторым взрос­лым в интернате, до глубины души поразившим Женьку.

Но если Григорий Максович являл собой тип людей, которые ни при каких обстоятельствах не ходят грудью вперед, то в случае Федора Василье­вича первостепенную роль играла именно грудь, точнее, головогрудь, поскольку шеи Федор Васи­льевич Прораков практически не имел.

Главная профессия Федора Васильевича была артист оперетты. Только не прима, а хор и корде­балет. В интернате он подрабатывал. Свою ночную вахту несколько лет подряд он нес в бархатном пиджаке и белых велюровых брюках. Когда ди­ректор Владимир Петрович спросил его:

  • Почему вы все время ходите в бархатном пиджаке и белых брюках?

Федор Васильевич ответил:

  • Я хожу в бархатном пиджаке и белых брю­ках потому, что у меня ничего больше нет.

Однако выданный ему в кастелянной спецхалат Федор Васильевич не надевал. Это навело Влади­мира Петровича, самозабвенно любившего поря­док, на подозрение Федора Васильевича в халат­ном отношении к- делу ночного воспитания.

Подтверждение халатности Владимир Петрович усмотрел также в бороде, которую ночвос Прора­ков холил и причесывал раз в десять минут расче­ской на прямой пробор, что делало его похожим на царя Александра III.

Дореволюционный вид и мелодии прошлых лет, беспрестанно насвистываемые ночвосом, в конце концов так насторожили директора интерната, что в приказном порядке в двадцать четыре часа Вла­димир Петрович велел Проракову бороду сбрить.

  • Я не могу сбрить бороду,— заупрямился Федор Васильевич.— У меня подбородок безволь­ный.

  • Вы столько лет ходите с бородой, может, он у вас вырос! — отрезал Владимир Петрович.

Федор Васильевич подчинился, оставив усики в стиле танго, как у аргентинского бандита. Плюс к усикам на всякий пожарный он резко усилил служебное рвение.

Федор Васильевич и прежде в отношении к вос­питанникам проповедовал крайнюю суровость. Те­перь в него вселился сам черт. От спальни к спальне он двигался бесшумно, ничем не обнару­живая своего присутствия, следил, преследовал, ловил с поличным, он без зазрения совести под­слушивал под дверью, а после, мобилизовав весь опыт опереточного артиста — по голосу! — обнару­живал говоруна и, торжествуя, обрушивал на его голову наказание трудом.

Так и на этот раз в полутьме он безошибочно взял курс на узкое пространство между кроватя­ми Шуры и Женьки.

Ну-с! — произнес Федор Васильевич первую реплику отработанной пьесы выволочки и оперся рукой о тумбочку.

Марш мыть уборную,— сказал Федор Васи-

льевич Женьке, и она уныло поплелась в туалет. В углу стояли швабры и ведра с тряпками. С горьким чувством Женька завозила шваброй по полу. Мысли одолевали одна печаль- ней ДРУГОЙ- Видели бы родители, как их ненаглядный ребенок темной сентябрьской ночью моет общественный туалет.Однажды ей папа открыл секрет оптимизма.

Во всем,— сказал он,— старайся найти нибудь хорошее. Речь не о вопиющих безобразиях, ты меня понимаешь. Скажем, неохота стоять в очереди за огурцами, думай, что специально ел тут поторчать.

Когда она вернулась, люди спали. И ей приснил­ся сон: чудовище с головой рыбы, телом— почат­ком кукурузы, на перепончатых лапах бегает по дому, как крыса.

Глава 4' Ренессансный человек

Хорошо, когда дома все хорошо.

Тогда ты хоть в интернате, хоть в жерле вулка­на — нигде не пропадешь.

Одного Женькиного приятеля родители так до- оберегали, что он до старости лет шнурки на бо­тинках завязывать не умел. Его этому и не особен­но учили. «Шут с ними, со шнурками,— говаривал его папа.— Зато сын с отцом вместе рядом по жизни пойдут. Чужих-то не напросишься ботинки зашнуровывать!»

А Верка Водовозова — та девочка приходящая, которая спит и ест дома, а учится в интернате, спит и видит, чтобы каким-нибудь образом очу­титься в вечной разлуке с домашними.

Папа у нее, сценарист Давид Георгиевич Водово­зов. Грел Верку по всем швам за малейшую про­винность. Очень уж хотел воспитать ее, как он говорил, настоящим человеком. Причем не про­стым, а ренессансным. То есть личностью всеобъе­млющей широты интересов. Типа Леонардо да Винчи.

В интернат Верке позволили ходить по причине его английского уклона. Мама — тетя Дора, люби­тельница искусств, насильно обучала ее вокалу.

Явное предпочтение тетя Дора отдавала герои­ческой, воинственно подъемной оратории «Иуда- Маккавей». Она аккомпанировала, Верка не по доброй воле исполняла партии хора, а Давид Геор­гиевич пел главную арию Иуды.

  • Я мужчина бурный,— говорил Давид Геор­гиевич.— Если что меня губит, так это темпера­мент.

Хотя его темперамент губил не его, а Верку. Он на невыученные арии, как английский моряк, отвечал кулачной расправой. Ему казалось, что человек Возрождения воспитывается чисто сред­невековыми методами.

  • Всех великих мастеров в детстве галошили,— заявлял Давид Георгиевич.

Жена его, тетя Дора, была музработником в дет­ском саду. Орунья! Ее крика самые крепкие нервы не выдерживали.

  • Как ты смеешь сидеть в моем присут­ствии?! — кричала тетя Дора на Верку.

  • Зачем вы все время шумите? — спрашивали соседи.

  • У меня голос для большой аудитории,— объясняла им тетя Дора.

Знакомых Верке родители выбирали в зависи­мости от интеллекта.

  • Интеллектуально она тебе по щиколотку,— сказал Давид Георгиевич о Шурке Конопихиной, когда та по приглашению Верки явилась к ним в гости на обед. Вторичное приглашение получали только те, кто интеллектуально достигал Верке пояса или плеча.

Верка не была подругой Жени. Она вообще ни­чьей подругой не была. Думала она всегда только о себе. Человек очень бережливый — такой, что ты у него съешь два пирожка и он у тебя ровно два. Никогда тебе ничего не подарит. «Зачем,— говори­ла она,— я буду дарить просто так, когда можно обменяться. Мне папаша за это холку намнет». А если ей было выгодно, прямо скажем, она могла выдать тебя с головой.

Но когда Верка однажды — около ночи — сказа­ла: «Я домой не пойду. Выстрою шалаш и спасусь от холода»,— Женька с Шуркой сдвинули кровати и положили ее спать с собой в серединку. Ей даже вышло теплее всех, если на троих два одеяла, тому, кто посередине, достаются оба.

...— Жень! Шур! — шепчет Верка часа в два ночи.— Боюсь, меня дома укокошат. Давайте моим позвоним?

Телефон в кабинете директора закрыт. Автомат на улице. Пальто заперты в раздевалке. И на тро­их, как было отмечено, два одеяла. Поэтому ренессансный человек, смалодушничав, остался непо­крытым в спальне, а неренессансные — Шура с Женькой — в ночных рубашках, завернутые одеялами, рискуя нарваться на ночвоса, двинули в школьный корпус — к единственному, возможно, незапертому главному входу.

Они. выбрались из интерната. Выпали как из гнезда. Туловища с головой в одеяле, а ноги снару­жи — мерзнут.

Расчерченный белыми линиями асфальт непо­священному казался бы загадочным, как рисунки в пустыне Наска. А это чтоб удобней строиться. Мы в интернате то и дело строились. Мы строем ходили, мы пели — в хоре, мы жили — стаей, попробуй кого из нас тронь!..

Липы черные, голые, у спальных корпусов вы­ше крыши! Возле одного фонаря листья с ветки не опали, последние держатся, им хватает его тепла.

Окно хлеборезки. Там всегда запах хлеба какой- то волнующий. Машина, которая режет хлеб, ча­сто ломалась, поэтому на дощатом столе всегда наготове длинный нож с пластмассовой синей руч­кой. Нож в хлеборезке — ровесник интерната. Этот же самый нож на дощатом столе — он там и те­перь. И там, над ящиком для горбушек, висел плакат: «Кто хлебушком не дорожит, тот мимо жизни пробежит!» Горбушками народ набивал карманы и ел их на ночь или на прогулке.

Женька несла в кулаке двушку. Что ни говори, а двушка — монета особая. Идешь с ней, напри­мер, по Москве, несешь ее в варежке, и каждый телефон-автомат тебе друг. В любой заходи — в любом — можно услышать знакомый чей-ни­будь, любимый голос. Но не болтать, не рассусоли­вать, а Просто радостно сказать: «Привет! Как жизнь?» — ну что-то в этом духе. А можно даже не звонить. Просто нести в кулаке в теплой варежке и голос, и разговор, и звук звонка в чьем-то милом твоему сердцу доме.

Женька с Шурой забрались в телефонную будку.

  • Давид Георгиевич? Это Женя. Вера в интер­нате. А вы ее сдали бы насовсем! У нас шефы — автобаза, и в тесной дружбе с нами — Московский рыбокомбинат...

Давид Георгиевич молчал. Бывает такое молча­ние — гробовое. Это когда человек прекращает ше­велиться и дышать.

  • У нас есть свой лагерь. Это уголок швейцар­ский,— сказала Женька.— К нам и комиссии при­езжают. «Знаете,— говорят,— что у вас интересно? Входишь на этажи, и туалетами не пахнет».

  • Про комсомол не забудь,— шепчет Шура.

  • Мы поступаем в комсомол,— говорит Жень­ка.— Завтра открытое . комсомольское собрание. Три пункта на повестке. Бой безразличию. Поду­май над вопросом: с чего начинается зрелость? И третье: твоя жизненная позиция. В чем она состоит?

Светофор на перекрестке с зеленого переклю­чился на желтый. Потом он с желтого переклю­чился на красный. Как будто вспыхнул над пере­крестком глаз Давида Георгиевича Водовозова. Трубка стала ледяной. Она отмораживала ухо. И трубка произнесла каким-то слишком тонким голосом:

  • Если у вас, у подкидышей приютских, роди­тели — кукушки, то я от своей Веры не отступ­люсь!

В ту же секунду ночь отодвинула его слова. Это будет разговор назавтра, забытый, запомненный навсегда.

Вполнеба вокруг луны— гало!.. Круги светили страшно ярко, особенно там, где они пересекались. В крошечном огоньке телефонной будки — два бе­лых кулька— одеяла-то в пододеяльниках! — два кокона, две сахарные головы, два белых предве­стника снегопада.

Снег был уже в пути. Им пахло. Слышалось его дыхание. Из телефонной будки Женьке и Шуре виднелась Дорога. В большой мир. В новую жизнь. Такая общая, из-интернатская, у каждого своя. По этой Дороге — что удивительно — шел их одно­классник Рома Репин. И — что удивительно — вел пса терьера. Рома вел черного терьера в старый гараж за помойку.

«Зачем Роме пес? — подумала Женька.— А! Это им для спектакля».

Там в гараже ночвос Прораков ставил со стар­шеклассниками какой-то спектакль.

Достаточно было одного часа, чтобы наступила зима. И точно, в эту ночь выпал первый снег.

^ Глава 5. День первого снега

Подъем в интернате Женька терпеть не могла. Там в спальнях над дверью привешены динамики. В семь утра в радиорубке врубали бешено жизне­утверждающие песнопения. Первой шла песня про футбольный мяч:

Так случается порой, Если другу туго, Бейся в штангу головой, Но не выдай друга!..

Женька старалась проснуться до песен, стянуть со спинки кровати вещи, сунуть их под одеяло, чтобы согрелись. И там, согретые, под одеялом надеть.

Теперь тебе все, никакие песни нипочем. Лежи себе, что-нибудь вспоминай и смотри, как в окне падает снег.

  • И этот снег на большой перемене трудовик Витя Паничкин Да вы что? — все кричат.— Первый снег! Первый снег всегда стает!

А Паничкин:

  • Это неважно, что стает. Мне, как трудовику, важно трудовое воспитание воспитанника.

У Паничкина на этот счет своя теория: народ здесь хитрый, в интернате, жуликоватый. Здесь можно до бесконечности возиться с дисциплиной, если не развести бурной деятельности. Любую вы­думывай, только не давай людям никакого покоя. Потому что покой — родной брат неорганизован­ности.

Сам — чистый выходец из царства теней, голова будто яблоко на тонкой шее, а сколько в ней бушевало идей по привлечению к трудовому про­цессу! С Витей Паничкиным мы клеили коробки, вязали веники, точили кухонные ножи, унавожи­вали яблони...

  • Ну что, ребята,— говорил Паничкин, намере­ваясь припахать народ,— мосты будем строить или по воде ходить?

Лично Паничкин ничего не вязал, не клеил и не унавоживал. На место использования детского труда он приносил раскладной стул, каким пользу­ются художники на пленэре, раскладывал его, усаживался и давай:

  • Хорош баклуши бить! Избаклушились! — покрикивал Паничкин.— Не замирай! Не уходи в себя! Что ты идешь еле-еле?! Надо бодрей, а ты что?! Идешь, как в штаны наложил!

Снег падал будто сквозь землю, а не на землю. Постепенно он начал под ногами хрустеть, как сухарик.

Все было сплошь в снегу — яблоневый сад и воздух. То ли дышишь воздухом, то ли снегом. И уже неясно, неважно, где это происходит — город какой, что за белая улица, есть только точка на планете с опознавательным знаком: там'на вет­ке шиповника надета коричневая варежка. Там собрались вместе я и мои друзья — убирать пер­вый снег.

Вот основной аккорд празднества: веселье и сво­бода, снег и мы. Григорий Максович говорит, что он с удовольствием бы огородил эту самую точку — наш интернат — здоровенным забором. Забор он подразумевал как границу Вселенной. Вселен­ная — интернат. Здесь жизнь развивается по за­конам добра и справедливости.

Вы ведь какие, он нам говорил всем, что есть у вас, друг с другом поделитесь, не возьмете чужо­го, не бросите в беде.

Но идея забора несовершенна, говорил Григо­рий Максович, рано или поздно вам придется вый­ти в мир, встретиться с другими людьми и уди­виться, что не все на свете такие, как вы.

^ ...ФРЕД-АФРИКАНЕЦ — С КОНОПИХИНОЙ — ЛЕПЯТ СНЕЖНУЮ БАБУ!

Фред — человек таинственный. Его папа рабо­тал в посольстве Кении. А он сам непрерывно пил кока-колу. Бутылками кока-колы Фред каждый понедельник набивал прикроватную тумбочку. Ни­кто ведь понятия не имел, что это за напиток. Все думали, что пиво.

Наш брат — белый ученик — во время уроков чиркал перышком на промокашке рожи да запи­-

сочки, разные каки-маляки. Фред же Отуко по- солидному — на любом уроке — вынимал из парты альбом и в этом увесистом альбоме простым ка­рандашом фирмы «Годест» рисовал голых жен­щин. Только не обычных, а вроде скульптур на постаменте'.

Славный парень — Фред, не жмот, угощал ре­бят жвачкой. Он и вещами не пижонил, носил, как все, что выдавали в кастелянной. И так сидело на нем ладно само по себе неказистое пальто, так был к лицу черный воротник и черная цигейковая ушанка. Особенно когда он во всем этом усаживал­ся в серебристый «мерседес», который привозил их с братом в интернат и увозил обратно в посоль­ство.

^ ...РОМА РЕПИН СГРЕБАЕТ СНЕГ С ЛИСТЬЯ­МИ В СУГРОБЫ!..

У Ромы другая история. Мать Ромы вышла замуж. По анкете. Тогда только начиналась служ­ба знакомств. И там в анкете среди прочих стоял вопрос: «Любите ли вы животных?» Она не любит. И будущий муж не любил. Оба ответили отрица­тельно. На почве нелюбви они и поженились.

А муж плюс к животным органически не пере­варивал детей. И мама Ромы, чтобы в доме был мир, поговорила с сыном, «как мужчина с мужчи­ной». Мужчина Рома учился тогда в третьем клас­се. Мама Роме сказала прямо, что Рома и мама должны расстаться.

Ромин отец Роме, естественно, такого не заяв­лял. Ну, со своей стороны, деликатно давал по­нять, что лучше бы Рома не посещал его в субботу с воскресеньем. То Роме дверь не откроет, то — к ночи— вытурит на улицу. А Ромины пожитки аккуратно — ведь папа Ромы — интеллигентный человек — сложит на лестничной клетке.

С утра пораньше в понедельник придет Репин в интернат, воспитательница его вымоет, выстира­ет все с него, и, счастливый, что кончились суббота с воскресеньем, идет Рома Репин в класс, к своим, на уроки.

Теперь Рома — семиклассник, самостоятельный человек. По выходным спит и столуется у Григо­рия Максовича. Или едет к кому-нибудь из ребят. Это в порядке вещей в интернате.

...ГРУЩУК АЛЕКСЕЙ из десятого класса разгу­ливает праздно, франтоватый и своевольный, сам Витя Паничкин ему не авторитет.

А ВИТЯ-ТО, ПАНИЧКИН! Сидит во дворе на стуле в роскошной ушанке цвета вороньего крыла. Все взрослые надели ушанки, все учителя, дирек­тор Владимир Петрович, потом — Оловянникова по русскому и литературе, художник Роберт Мат­веевич Посядов, Григорий Максович — вышли на улицу в одинаковых шапках, но разных мастей и различной пушности. Как в театре — зима — это вата на сцене и действующие лица в мехах. Все высыпали поглядеть на первый снег.

Четвертый урок у нас — шахматы. Был в интер­нате такой предмет. Вел его Борис Викторович Валетов. Хотя ему больше подошла бы фамилия Слонов или Ферзев, по крайней мере Пешков! Но уж никак не Валетов, поскольку чего Борис Викто­рович на дух не переносил, это когда дети резались в каШахматы для Бориса Викторовича — все. По­груженный в глубокие думы, он постоянно обмоз­говывал либо острый вариант английского начала, либо целесообразность позиции К:3, или разраба­тывал неочевидный план переброски ферзя из центра по вертикали к резиденции неприятельско­го короля.

Поистине чудовищным казалось Борису Викто­ровичу существование людей, которым неинтерес­но, что происходит в мире шахмат. Сам он по этому вопросу взахлеб читал всю выходящую в свет периодику.

У адыгейского народа есть такой обычай: когда человек уходит из жизни, у них принято два или три месяца носить ему на могилу еду. Если бы, не дай Бог, это приключилось с Борисом Викторови­чем, то адыгейцы не менее полугода носили б ему ежемесячник «Шахматы в СССР».

Но неверно думать, будто Борис Викторович так уж односторонне видел жизнь. Когда он был еще совсем неоперившимся юнцом, он имел иное стра­стное увлечение — шашки. Сколько было сомне­ний и тревог, сколько оглядок, метаний и опаски, когда в один прекрасный день он почувствовал, что смысл жизни не в шашках, а в шахматах.

Он очень переменился, легкий и лучезарный, он сделался сумрачен и несловоохотлив. Едва ли можно было считать его одушевленным суще­ством, когда Борис Викторович часами неподвиж­но сидел, вперив взгляд свой куда-то в сторону или в пол.

  • Я решил бросить шашки,— удрученно, при­крыв лицо рукой, сказал он жене, насмерть пере­пуганной случившейся в нем переменой.— Кто-то ведет меня, сметает с шашечной доски, нашепты­вает на ухо: «Борис, твое призванье — шахматы».

Жена заплакала, заподозрив, что заодно с шаш­ками он бросит и семью. Однако Борис Викторович поступил благородно. Он сказал:

  • Не плачь, жена. Семью не брошу. Но я не могу сейчас жить обычной жизнью!

И он прекратил выполнять три святые обязан­ности по дому: бегать в овощной за картошкой, пылесосить персидский ковер и выносить ведро в мусоропровод.

Теперь он счастлив, что остались позади годы колебаний и свершилось его духовное перерожде­ние. Пусть он пока не мастер и пусть пока не кандидат в мастера, но он, как бы это сказать, шахматист-поэт!

Вот Борис Викторович входит в класс: дверь приоткрывается, вплывает — метр на метр — шахматная доска. На ней прицеплены картонные фигуры. Доска тянет за собой фигуру Валетова. Он крепко держится за шахматную доску, рука у него плоская, большая, с татуировкой: «Cogito ergo sum» —- «Мыслю, следовательно, существую».

Он носит старомодный пиджак в талию с чуть расходящимися полами, матерчатые ботинки — все это лоснилось и было довольно затертым. Только ушанка— новехонькая, «соль с перцем», великолепно смотрится на его бурлящей шахмат­ными комбинациями голове.

Она до того ему к лицу, что Борис Викторович Валетов не снимает ее, войдя в класс, как это

водится у джентльменов, не обнажает свою «соль без перца» седую, с залысинами макушку, и — с ходу! — пускается объяснять благородный риск и накал английского начала... Народ попробовал «начало» разыграть. Валетов, тонко различая от­тенки нерадивости, наставил двоек с минусом и ко­лов с плюсом...

А вечером в спальне пошли разговоры. Про шапки. Где и почем их, такие, раздобывают.

  • Может быть, в кастелянной? — спрашивает Женька.

  • Ну да! — говорит Шура.— Я б тогда тоже не прочь.

  • И шубу бы! — говорит Женька.— А то мое пальтишко, оно, конечно, по мне обмялось, но нет в нем, конечно, шика.

  • Да я спросила,— заявляет Шура.— Борис, говорю, Викторович, где ушанку брали?

  • А он?

  • «Бу-бу-бу-бу», что-то невразумительное. Типа того, где брал,— там нету. А я: ну где? А он — бац! — между нами шахматную доску и, не отве­тив, удалился.

Странно, подумала Женька, чокнутая насчет злодейств, чего это он темнит? Не банда ли спеку­лянтов орудует у нее под носом? Не связаны ли спекулянты с сетью разбросанных по миру брако­ньеров? Из чего шапки? Канадский волк? Бразиль­ский тушкан? Камышовый кот? Вдруг это звери, исчезающие с лица Земли?..

Бессловесное появление Проракова прервало разговоры о шапках.

Так кончился день, в котором выпал первый снег. А снега к ночи и след простыл. Стаял.

  1   2   3




Похожие:

Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconКнига Тьмы (Первая книга Библии Проклятых) Глава 1 Hастал Мой час, и я взываю к вам. С веpшин гоp и из бездны взываю к тем, кто идет путем Истины
Сделай свой выбоp человече, и, либо пpими Господа в своей боязни, либо пpиди ко Мне, и
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconЕ. Л. Ермолаева первая летняя школа по латинскому языку и античной культуре
В начале списка он назвал Первую летнюю школу по латинскому языку и античности в селе Рождество Тверской губернии: «Кто был, тот понимает....
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconБез семьи Первая часть Глава II ~ Отец питающий {приемный}

Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconДокументы
1. /Глава 1. Как просто отнять у народа свободу, ее надо просто доверить народу.txt
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconДокументы
1. /2008/Глава 1_Климцев.doc
2. /2008/Глава 1_Крутов.doc
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconПолет в антимир Валентин Золотарев Часть первая, в которой удачно начавшийся поход за грибами заканчивается неожиданно Глава Роковая встреча
Первая, в которой удачно начавшийся поход за грибами заканчивается неожиданно
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconДокументы
1. /ГЛАВА ВТОРАЯ.doc
2. /ГЛАВА ПЕРВАЯ.doc
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconLose You Tonight
Медленно подняв веки, мне сразу почудилось, что кто-то есть рядом со мной. Вот только кто? Это вопрос. Кто-то наглый, кто-то, кто...
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconLose You Tonight
Медленно подняв веки, мне сразу почудилось, что кто-то есть рядом со мной. Вот только кто? Это вопрос. Кто-то наглый, кто-то, кто...
Первая кто слимонил ушанку? Глава 1 Рукиушиголова iconДокументы
1. /А) Ключ к четвертому тому.doc
2. /Глава...

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов