Конец истории? Френсис фукуяма icon

Конец истории? Френсис фукуяма



НазваниеКонец истории? Френсис фукуяма
Дата конвертации13.09.2012
Размер318.33 Kb.
ТипДокументы

Конец истории?

ФРЕНСИС ФУКУЯМА

Наблюдая, как разворачиваются события в последнее десятилетие или около того, трудно избавиться от ощущения, что во всемирной истории происходит нечто фундаментальное. В прошлом году появилась масса статей, в которых был провозглашён конец холодной войны и наступление «мира». В большинстве этих материа­лов, впрочем, нет концепции, которая позволяла бы отделять существенное от слу­чайного; они поверхностны. Так что если бы вдруг г-н Горбачев был изгнан из Кремля, а некий новый аятолла - возвестил 1000-летнее царство, эти же комментато­ры кинулись бы с новостями о возрождении эры конфликтов.

И все же растет понимание того, что идущий процесс имеет фундаменталь­ный характер, внося связь и порядок в текущие события. На наших главах в двад­цатом веке мир был охвачен пароксизмом идеологического насилия, когда либерализму пришлось бороться сначала с остатками абсолютизма, затем с большевизмом и фашизмом и, наконец, с новейшим марксизмом, грозившим втянуть нас в апокалипсис ядерной войны. Но этот век, вначале столь уверенный в триумфе Западной либеральной демократии, возвращается теперь, под конец, к тому, с чего начал: не к предсказывавшемуся еще недавно «концу идеологии» или конвергенции капитализма и социализма, а к неоспоримой победе экономического и политическо­го либерализма.

Триумф Запада, западной идеи очевиден прежде всего потому, что у либерализма не осталось никаких жизнеспособных альтернатив. В последнее десятилетие изменилась интеллектуальная атмосфера крупнейших коммунистических стран, в них начались важные реформы. Этот феномен выходит за рамки высокой поли­тики, его можно наблюдать и в широком распространении западной потребитель­ской культуры, в самых разнообразных ее видах: это крестьянские рынки и цвет­ные телевизоры — в нынешнем Китае вездесущие; открытые в прошлом году в Москве кооперативные рестораны и магазины одежды; переложенный на японский лад Бетховен в токийских лавках; и рок-музыка, которой с равным удовольствием внимают в Праге, Рангуне и Тегеране.

То, чему мы, вероятно, свидетели,— не просто конец холодной войны или оче­редного периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершение идеологической эволюция человечества а универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления. Это не означает, что в дальнейшем никаких событий происходить не будет и страницы ежегодных обзоров «Форин Афферз» по международным отношениям будут пустовать,— ведь либера­лизм победил пока только в сфере идей, сознания; в реальном, материальном мире до победы еще далеко. Однако имеются серьезные основания считать, что именно этот, идеальный мир и определит в конечном счете мир материальный. Чтобы по­нять, почему это так, следует вначале рассмотреть некоторые теоретические во­просы, связанные с природой происходящих в истории изменений.


I

Представление о конце истории нельзя признать оригинальным. Наиболее из­вестный его пропагандист — это Карл Маркс, полагавший, что историческое разви­тие, определяемое взаимодействием материальных сил, имеет целенаправленный характер и закончится, лишь достигнув коммунистической утопии, которая и разрешит все противоречия. Впрочем, эта концепция истории - как диалектического процесса с началом, серединой и концом — была позаимствована Марксом у его великого немецкого предшественника, Георга Вильгельма Фридриха Гегеля.

Скажем, Представление о том, что сознание человечества прошло ряд этапов, соответствовавших конкретным формам социаль­ной организации, таким как родоплеменная, рабовладельческая, теократическая и, наконец, демократически-эгалитарная. Гегель первым из философов стал гово­рить на языке современной социальной науки, для него человек - продукт конкрет­ной исторической и социальной среды, а не совокупность тех или иных «естественных» атрибутов, как это было для теоретиков «естественного права». И это именно гегелевская идея, а не собственно марксистская - овладеть естественной средой и преобразовать ее с помощью пауки и техники.

Кожев стремился воскресить Гегеля Периода «Феноменология духа»,— Гегеля, провозгласившего в 1806 г., что история подходит к концу. Ибо уже тогда Гегель видел в поражении, нанесенном Наполеоном Прусской монархии, победу идеалов Французской революций я надвигающуюся универсализацию государства, вопло­тившего принципы свободы и равенства. Кожев настаивал, что по существу Гегель оказался прав1[2]. Битва при Йене означала конец истории, так как именно в этот момент с помощью авангарда человечества (этот термин хорошо знаком маркси­стам) принципы Французской революции были претворены в действительность. И хотя после 1806 г. предстояло еще много работы — впереди была отмена рабства и работорговли, надо было предоставить избирательные права рабочим, женщинам, неграм и другим расовым меньшинствам и т. д.,- но сами принципы либерально-демократического государства с тех пор уже не могли быть улучшены. В нашем столетии две мировые войны и сопутствовавшие им революции и перевороты по­могли пространственному распространению данных принципов, в результате про­винция была поднята до уровня форпостов цивилизации, а соответствующие обще­ства Европы и Северной Америки выдвинулись в авангард цивилизации, чтобы осуществить принципы либерализма.

Появляющееся в конце истории государство либерально — поскольку признает и защищает, через систему законов, неотъемлемое право человека на свободу; в оно демократично - поскольку существует с согласия подданных. По Кожеву, это, как он его называет, «общечеловеческое государство»2[3] нашло реально-жизненное воплощение в странах послевоенной Западной Европы - в этих вялых, пресыщенных, самодовольных, интересующихся только собою, слабовольных государствах, самым грандиозным и героическим проектом которых был Общий рынок3[4]. Но могло ли быть иначе? Ведь человеческая история с ее конфликтами зиждется на сущест­вовании «противоречий»: здесь стремление древнего человека к признанию, диа­лектика господина и раба, преобразование природы и овладение ею, борьба за всеобщие права и дихотомия между пролетарием и капиталистом. В общечеловече­ском же государстве разрешены все противоречия и утолены все потребности. Нет борьбы, нет серьезных конфликтов, поэтому нет нужды в генералах и государст­венных деятелях; а что осталось, так это главным образом экономическая деятель­ность. И все же, как Кожеву хватило дерзости утверждать, что история закончилась? Чтобы понять это, мы должны уяснить связь этого утверждения с гегелевским идеализмом.

II

Для Гегеля противоречия, движущие историей, существуют прежде всего в сфе­ре человеческого сознания, т. е. на уровне идей 4[5],- не в смысле тривиальных предвыборных обещаний американских политиков, но как широких объединяющих картин мира; лучше всего назвать их идеологией. Последняя, в этом смысле, не сводится к политическим доктринам, которые мы с ней привычно ассоциируем, но включает также лежащие в основе любого общества религию, культуру и нравственные ценности.

Точка зрения Гегеля на отношение идеального и реального, материального мира крайне сложна; начать с того, что для него различие между ними есть лишь види­мость 5[6]. Для него реальный мир не подчиняется идеологическим предрассудкам профессоров философии; но нельзя сказать, что идеальное у него ведет независи­мую от «материального» мира жизнь.

Для Гегеля все человеческое поведение в материальном мире и, следовательно, вся человеческая история укоренены в предшествующем состоянии сознания,— похожую идею позже высказывал и Джон Мейнард Кейнс, считавший, что взгля­ды деловых людей обыкновенно представляют собой смесь из идей усопших эконо­мистов и академических бумагомарак предыдущих поколений. Это сознание порой недостаточно продуманно, в отличие от новейших политических учений; оно мо­жет принимать форму религии или простых культурных или моральных обычаев. Но в конце концов эта сфера сознания с необходимостью воплощается в матери­альном мире, даже — творит этот материальный мир по своему образу и подобию. Сознание - причина, а не следствие, и оно не может развиваться независимо от материального мира; поэтому реальной подоплекой окружающей нас событийной путаницы служит идеология.

У позднейших мыслителей гегелевский идеализм стал влачить убогое сущест­вование. Маркс перевернул отношение между реальным и идеальным, отписав це­лую сферу сознания — религию, искусство и самую философию — в пользу «над­стройки», которая полностью детерминирована у него преобладающим материаль­ным способом производства. Еще одно прискорбное наследие марксизма состоит в том, что мы склонны предаваться материальным или утилитарным объяснениям политических и исторических явлений; мы не расположены верить в самостоя­тельную силу идей. Последним примером этого служит имевшая большой успех книга Пола Кеннеди «Возвышение и упадок великих держав» (Kennedy P. «The Rise and Fall of the Great Powers»); в ней падение великих держав объясняется просто - экономическим перенапряжением. Конечно, доля истины в этом имеется: империя, экономика которой еле-еле справляется с тем, чтобы себя содержать, не может до бесконечности расписываться в своей несостоятельности. Однако на что именно общество решит выделить 3 или 7 процентов своего ВНП (валового нацио­нального продукта) - на оборону либо на нужды потребления, есть вопрос поли­тических приоритетов этого общества, а последние определяются в сфере сознания.

Материалистический уклон современного мышления характерен не только для левых, симпатизирующих марксизму людей, но и для многих страстных антимарк­систов. Так, скажем, на правом крыле находится школа материалистического де­терминизма журнала «Уолл стрит джорнэл», не признающая значения идеологии и культуры и рассматривающая человека как, в сущности, разумного, стремящегося к максимальной прибыли индивида. Именно человека такого типа вместе с дви­жущими им материальными стимулами берут за основу экономической жизни и учебники по экономике6[7]. Проиллюстрируем сомнительность этих материалистиче­ских взглядов на примере.

Макс Вебер начинает свою знаменитую книгу «Протестантская этика и дух ка­питализма» указанием на различия в экономической деятельности протестантов и католиков. Эти различия подытожены в пословице: «протестанты славно вкушают, католики мирно почивают». Вебер отмечает, что в соответствии с любой экономи­ческой теорией, по которой человек есть разумное существо, стремящееся к мак­симальной прибыли, повышение расценок должно вести к повышению производи­тельности труда. Однако во многих традиционных крестьянских общинах это дает обратный эффект — снижения производительности труда: при более высоких рас­ценках крестьянин, привыкший зарабатывать две с половиной марки в день, об­наруживает, что может заработать ту же сумму, работая меньше, и так и посту­пает. Выбор в пользу досуга, а не дохода, в пользу, далее, военизированного образа жизни спартанского гоплита, а не благополучного жития-бытия афинского торговца, или даже в пользу аскетичной жизни предпринимателя периода раннего капита­лизма, а не традиционного времяпрепровождения аристократа, - никак нельзя объ­яснить безликим действием материальных сил; выбор происходит преимущественно в сфере сознания, в идеологии. Центральная тема работы Вебера — доказать вопре­ки Марксу, что материальный способ производства - не «базис», а, наоборот, «над­стройка», имеющая корни в религии и культуре. И если мы хотим понять, что та­кое современный капитализм и мотив прибыли, следует, по Веберу, изучать имею­щиеся в сфере сознания предпосылки того и другого.

Современный мир обнажает всю нищету материалистических теорий эконо­мического развития. Школа материалистического детерминизма журнала «Уолл стрит джорнэл» любит приводить в качестве свидетельства жизнеспособности свободной рыночной экономики ошеломляющий экономический успех Азия в по­следние несколько десятилетий; делается вывод, чти я другие общества достигли бы подобных успехов, позволь они своему населению свободно следовать материальным интересам. Конечно, свободные рынки и стабильные политические системы - не­пременное условие экономического роста. Но столь же несомненно и то, что куль­турное наследие дальневосточных обществ, этика труда, семейной жизни, бережли­вость, религия, которая, в отличие от ислама, не накладывает ограничений на фор­мы экономического поведения, и Другие прочно сидящие в людях моральные качества никак не менее значимы при объяснения их экономической деятельно­сти7[8]. И все же интеллектуальное влияние материализма таково, что ни одна из серьезных современных теорий экономического развития не принимает созна­ние и культуру всерьез, не видит, что это, в сущности, материнское лоно эконо­мики.

Непонимание того, что экономическое поведение обусловлено сознанием и куль­турой, приводит к распространенной ошибке: объяснять даже идеальные по при­роде явления материальными причинами. Китайская реформа, например, а в по­следнее время и реформа в Советском Союзе обычно трактуются как победа мате­риального над идеальным, - как признание того, что идеологические стимулы не смогли заменить материальных и для целей преуспеяния следует апеллировать к низшим формам личной выгоды. Однако глубокие изъяны социалистической эконо­мики были всем очевидны уже тридцать или сорок лет назад. Почему же соцстраны стали отходить от централизованного планирования только в 80-х? Ответ следует искать в сознании элиты и ее лидеров, решивших сделать выбор в пользу «протестантского» благополучия и риска и отказаться от «католической» бедности и безопасного существования8[9]. И это ни в коем случае не было неизбежным след­ствием материальных условий, в которых эти страны находились накануне рефор­мы. Напротив, изменение произошло в результате того, что одна идея победила другую9[10].

Для Кожева, как и для всех гегельянцев, глубинные процессы истории обусловь лены событиями, происходящими в сознании, или сфере идей, поскольку в итоге именно сознание переделывает мир по своему образу и подобию. Тезис о конце истории в 1806 г. означал, что идеологическая эволюция человечества завершилась на идеалах Французской и Американской революций; и, хотя какие-то режимы в реальном мире полностью их не осуществили, теоретическая истинность самих идеалов абсолютна и улучшить их нельзя. Поэтому Кожева не беспокоило, что со­знание послевоенного поколения европейцев не стало универсальным; если идеоло­гическое развитие действительно завершилось, то общечеловеческое государство рано или поздно все равно должно победить.

У меня здесь нет ни места, ни, откровенно говоря, сил защищать в деталях радикальные идеалистические взгляды Гегеля. Вопрос не в том, правильна ли его система, а в том, насколько хорошо видна в ее свете проблематичность материа­листических объяснений, часто принимаемых нами за само собою разумеющиеся. Дело. не в том, чтобы отрицать роль материальных факторов как таковых. С точки зрения идеалиста, человеческое общество может быть построено на любых произ­вольно выбранных принципах, независимо от того, согласуются ли эти принципы с материальным миром. И на самом деле, люди доказали, что способны переносить любые материальные невзгоды во имя идей, существующих исключительно в сфере духа, идет ли речь о священных коровах или о Святой Троице 10[11].

Но поскольку само человеческое восприятие материального мира обусловлено осознанием этого мира, имеющим место в истории, то и материальный мир вполне может оказывать влияние на жизнеспособность конкретного состояния сознания. В частности, впечатляющее материальное изобилие в развитых либеральных эко­номиках и на их основе - бесконечно разнообразная культура потребления, види­мо, питают и поддерживают либерализм политической сфере. Согласно материа­листическому детерминизму, либеральная экономика неизбежно порождает а либеральную политику. Я же, наоборот, считаю, что и экономика и политика пред­полагают автономное предшествующее им состояние сознания, благодаря которому они только и возможны. Состояние сознания, благоприятствующее либерализму, в конце истории стабилизируется, если оно обеспечено упомянутым изобилием. Мы могли бы резюмировать: общечеловеческое государство - это либеральная демокра­тия в политической сфере, сочетающаяся с видео в стерео в свободной продаже -в сфере экономики.

III

Действительно ли мы подошли к концу истории? Другими словами, существуют ли еще какие-то фундаментальные «противоречия», разрешить которые современ­ный либерализм бессилен, но которые разрешались бы в рамках некоего альтерна­тивного политико-экономического устройства? Поскольку мы исходим из идеалисти­ческих посылок, то должны искать ответ в сфере идеологии и сознания. Мы не бу­дем разбирать все вызовы либерализму, исходящие в том числе и от всяких чокнутых мессий; нас будет интересовать лишь то, что воплощено в значимых социальных и политических силах и движениях и является частью мировой исто­рии. Неважно, какие там еще мысли приходят в голову жителям Албании или Буркина-Фасо; интересно лишь то, что можно было бы назвать общим для всего человечества идеологическим фондом.

В уходящем столетии либерализму были брошены два главных вызова — фа­шизм11[12] и коммунизм. Согласно первому, политическая слабость Запада, его мате­риализм, моральное разложение, утеря единства суть фундаментальные противо­речия либеральных обществ; разрешить их могли бы, с его точки зрения, только сильное государство в «новый человек», опирающиеся на идею национальной ис­ключительности. Как жизнеспособная идеология фашизм был сокрушен Второй мировой войной. Это, конечно, было весьма материальное поражение, но оно оказалось также и поражением идеи. Фашизм был сокрушен не моральным отвраще­нием, ибо многие относились к нему с одобрением, пока видели в нем веяние будущего; сама идея потерпела неудачу. После войны люди стали думать, что гер­манский фашизм, как и другие европейские и азиатские его варианты, был обречен на гибель. Каких-либо материальных причин, исключавших появление после войны новых фашистских движений в других регионах, не было; все заключалось в том, что экспансионистский ультранационализм, обещая бесконечные конфликты и в конечном итоге военную катастрофу, лишился всякой привлекательности. Под руи­нами рейхсканцелярии, как и под атомными бомбами, сброшенными на Хиросиму и Нагасаки, эта идеология погибла не только материально, но и на уровне созна­ния; и все протофашистские движения, порожденные германским и японским при­мером, такие как перонизм в Аргентине или Индийская национальная армия Сабхаса Чандры Боса, после войны зачахли.

Гораздо более серьезным был идеологический вызов, брошенный либерализму второй великой альтернативой, коммунизмом. Маркс утверждал, на гегелевском языке, что либеральному обществу присуще фундаментальное неразрешимое про­тиворечие: это - противоречие между трудом и капиталом. Впоследствии оно слу­жило главным обвинением против либерализма. Разумеется, классовый вопрос ус­пешно решен Западом. Как отмечал (в числе прочих) Кожев, современный амери­канский эгалитаризм и представляет собой то бесклассовое общество, которое провидел Маркс. Это не означает, что в Соединенных Штатах нет богатых и бедных или что разрыв между ними в последние годы не увеличился. Однако корни эко­номического неравенства — не в правовой и социальной структуре нашего общества, которое остается фундаментально эгалитарным и умеренно перераспределительным; дело скорее в культурных и социальных характеристиках составляющих его групп, доставшихся по наследству от прошлого. Негритянская проблема в Соединенных Штатах — продукт не либерализма, но рабства, сохранявшегося еще долгое время после того, как было формально отменено.

Поскольку классовый вопрос отошел на второй план, привлекательность ком­мунизма в западном мире - это можно утверждать смело — сегодня находится на самом низком уровне со времени окончания Первой мировой войны. Судить об этом можно по чему угодно: по сокращающейся численности членов и избирателей главных европейских коммунистических партий и их открыто ревизионистским программам; по успеху на выборах консервативных партий в Великобритании и ФРГ, Соединенных Штатах и Японии, выступающих за рынок и против этатизма; по интеллектуальному климату, наиболее «продвинутые» представители которого уже не верят, что буржуазное общество должно быть наконец преодолено. Это не значит, что в ряде отношений взгляды прогрессивных интеллектуалов в запад­ных странах не являются глубоко патологичными. Однако те, кто считает, что бу­дущее за социализмом, слишком стары или слишком маргинальны для реального политического сознания своих обществ.

Могут возразить, что для североатлантического мира угроза социалистической альтернативы никогда не была реальной,— в последние десятилетия ее подкрепля­ли главным образом успехи, достигнутые за пределами этого региона. Однако имен­но в неевропейском мире нас поражают грандиозные идеологические преобразова­ния, и особенно это касается Азии. Благодаря силе и способности к адаптации своих культур, Азия стала в самом начале века ареной борьбы импортированных западных идеологий. Либерализм в Азии был очень слаб после Первой мировой войны; легко забывают, сколь унылым казалось политическое будущее Азии всего десять или пятнадцать лет назад. Забывают и то, насколько важным представлял­ся исход идеологической борьбы в Азии для мирового политического развития в целом.

Первой решительно разгромленной азиатской альтернативой либерализму был фашизм, представленный имперской Японией. Подобно его германскому варианту, он был уничтожен силой американского оружия; победоносные Соединенные Шта­ты и навязали Японии либеральную демократию. Японцы, конечно, преобразовали почти до неузнаваемости западный капитализм и политический либерализм12[13]. Многие американцы теперь понимают, что организация японской промышленности очень отличается от американской или европейской, а фракционное маневрирова­ние внутри правящей либерально-демократической партии с большим сомнением можно называть демократией. Тем не менее сам факт, что существенные элемен­ты экономического и политического либерализма привились в уникальных услови­ях японских традиций и институций, свидетельствует об их способности к выжива­нию. Еще важнее - вклад Японии в мировую историю. Следуя по стопам Соеди­ненных Штатов, она пришла к истинно универсальной культуре потребления -этому и символу, и фундаменту общечеловеческого государства. В. С. Найпол, путе­шествуя по хомейнистскому Ирану сразу после революции, отмечал повсеместно встречающуюся и как всегда неотразимую рекламу продукции «Сони», «Хитачи», «Джи-ви-си»,- что, конечно, указывало на лживость претензий режима восстано­вить государство, основанное на законе Шариата. Желание приобщиться к культу­ре потребления, созданной во многом Японией, играет решающую роль в распро­странении по всей Азии экономического и, следовательно, политического либера­лизма.

Экономический успех других стран Азии, вставших, по примеру Японии, на путь индустриализации, сегодня всем известен. С гегельянской точки зрения важ­но то, что политический либерализм идет вслед за либерализмом экономическим,— медленнее, чем многие надеялись, однако, по-видимому, неотвратимо. И здесь мы снова видим победу идеи общечеловеческого государства. Южная Корея стала со­временным, урбанизированным обществом со все увеличивающимся и хорошо обра­зованным средним классом, который не может изолироваться от происходящих де­мократических процессов. В этих обстоятельствах для большей части населения было невыносимым правление отжившего военного режима,- в то время как Япо­ния, всею на десятилетие ушедшая вперед в экономике, уже более сорока лет рас­полагала парламентскими институтами. Даже социалистический режим в Бирме, просуществовавший в течение многих десятилетий в унылой изоляции от проис­ходивших в Азии важных процессов, в прошлом году перенес ряд потрясений, связанных со стремлением к либерализации экономической и политической систе­мы. Говорят, что несчастья диктатора не вина начались, когда старший офицер армии Бирмы отправился в Сингапур на лечение и впал в депрессию, увидев, как далеко отстала социалистическая Бирма от своих соседей по АСЕАНу.

Но сила либеральной идеи не была бы столь впечатляющей, не затронь она ве­личайшую и старейшую в Азию культуру — Китай. Само существование коммуни­стического Китая создавало альтернативный полюс идеологического притяжения и в качестве такового представляло угрозу для либерализма. Но за последние пят­надцать лет марксизм-ленинизм как экономическая система был практически пол­ностью дискредитирован. Начиная со знаменитого Третьего пленума Десятого Цент­рального Комитета в 1978 г. китайская компартия принялась за деколлективиза-цию сельского хозяйства, охватившую 800 миллионов китайцев. Роль государства в сельском хозяйстве была сведена к сбору налогов, резко увеличено было производ­ство предметов потребления, с той целью, чтобы привить крестьянам вкус к обще­человеческому государству и тем самым стимулировать их труд. В результате ре­формы всего за пять лет производство зерна было удвоено; одновременно у Дэн Сяопина появилась солидная политическая база, позволившая распространить реформу на другие сферы экономики. А кроме того, никакой экономической статистике не отразить динамизма, инициативы и открытости, которые проявил Китай, когда началась реформа.

Китай никак не назовешь сегодня либеральной демократией. На рыночные рельсы переведено не более 20 процентов экономики, и, что важнее, страной про­должает заправлять сама себя назначившая коммунистическая партия, не допус­кающая и тени намека на возможность передачи власти в другие руки. Дэн не дал ни одного ив горбачевских обещаний, касающихся демократизации политиче­ской системы, не существует и китайского эквивалента гласности. Китайское руко­водство проявляет гораздо больше осмотрительности в критике Мао и маоизма, чем Горбачев в отношении Брежнева и Сталина, и режим продолжает платить словес­ную дань марксизму-ленинизму как своему идеологическому фундаменту. Однако каждый, кто знаком с мировоззрением и поведением новой технократической эли­ты, правящей сегодня в Китае, знает, что марксизм и идеологический диктат уже не имеют никакой политической значимости и что впервые со времени революции буржуазное потребительство обрело в этой стране реальный смысл. Различные спады в ходе реформы, кампании против «духовного загрязнения» и нападки на политические «отклонения» следует рассматривать как тактические уловки, приме­няемые в процессе осуществления исключительно сложного политического перехода. Уклоняясь от решения вопроса о политической реформе и одновременно переводя экономику на новую основу, Дэн сумел избежать того «порыва устоев», который сопровождает горбачевскую перестройку. И все же притягательность либеральной идеи остается очень сильной, по мере того как экономическая власть переходит в руки людей, а экономика становится более открытой для внешнего мира. В настоя­щий момент более 20000 китайских студентов обучается в США и других запад­ных странах, практически все они - дети китайской элиты. Трудно поверить, что, вернувшись домой и включившись в управление страной, они допустят, чтобы Ки­тай оставался единственной азиатской страной, не затронутой общедемократиче­ским процессом. Студенческие демонстрации, впервые происшедшие в декабре 1986 г. в Пекине и повторившиеся недавно в связи со смертью Ху Яобана,— лишь начало того, что неизбежно превратится в ширящееся движение за изменение по­литической системы.

Однако, при всей важности происходящего в Китае, именно события в Советском Союзе - «родине мирового пролетариата» - забивают последний гвоздь в крышку гроба с марксизмом-ленинизмом. В смысле официальных институтов власти не так уж много изменилось за те четыре года, что Горбачев у власти: свободный рынок и кооперативное движение составляют ничтожную часть советской экономики, про­должающей оставаться централизованно-плановой; политическая система по-преж­нему в руках компартии, которая только начала демократизироваться и делиться властью с другими группами; режим продолжает утверждать, что его единственное стремление — модернизировать социализм и что его идеологической основой остает­ся марксизм-ленинизм; наконец, Горбачеву противостоит потенциально могущест­венная консервативная оппозиция, способная возвратить многое на круги своя. Кроме того, к шансам предложенных Горбачевым реформ как в сфере экономики, так и в политике трудно относиться оптимистически. Однако моя задача здесь за­ключается не в том, чтобы дать анализ ближайших событий или что-то предска­зывать; мне важно увидеть глубинные тенденции в сфере идеологии и сознания. А в этом отношения ясно, что преобразования просто поразительны.

Эмигранты из Советского Союза сообщают, что практически никто в стране больше не верит в марксизм-ленинизм, и нагляднее всего это проявляется в среде советской элиты, произносящей марксистские лозунги из чистого цинизма. Причем, коррупция и разложение позднебрежневского советского государства мало что зна­чили, ибо до тех пор пока само государство отказывалось усомниться в любом из фундаментальных принципов, лежащих в основе советского общества, система была способна функционировать просто по инерции и даже проявлять динамизм в обла­сти внешней политики и обороны. Марксизм-ленинизм был своего рода магическим заклинанием, это была единственная общая основа, опираясь на которую элита со­глашалась управлять советским обществом. И неважно, насколько все это было аб­сурдным и бессмысленным.

После прихода Горбачева к власти, представ­ляет собой революционный штурм самых фундаментальных институтов в принципов сталинизма я их замену другими, еще не либеральными в собственном смысле слова, но связанными между собой именно либерализмом. Это наиболее очевидно в экономической сфере, где экономисты-реформаторы вокруг Горбачева заняли ра­дикальную позицию в поддержке свободного рынка, так что, например, Николай Шмелев не возражает, когда его публично сравнивают с Милтоном Фридманом. Се­годня среди экономистов налицо согласие по поводу того, что центральное плани­рование и командная система распределения — главная причина экономической не­эффективности и что если советская система когда-либо примется лечить свои бо­лезни, то должна разредить свободное и децентрализованное принятие решений в отношении вложений, найма и цен. После двух первых лет идеологической нераз­берихи эти принципы были наконец внедрены в политику с принятием новых за­конов о самостоятельности предприятий, о кооперативах и, наконец, в 1988 г. - об аренде и семейном фермерстве. Имеется, конечно, ряд фатальных ошибок в осу­ществлении реформы, наиболее серьезная среди них - отказ от решительного пере­смотра цен. Однако дело теперь не в концепции: Горбачев и его команда, кажется, достаточно хорошо поняли экономическую логику введения рынка, но, подобно ли­дерам государств третьего мира, столкнувшимся с МВФ (Международным валютным фондом), страшатся социальных последствий отказа от потребительских субсидий и других форм зависимости людей от государственного сектора.

В политической сфере предложенные изменения в конституции, правовой си­стеме и партии далеко не равнозначны установлению либерального государства. Горбачев говорит о демократизации главным образом внутри партии, а не о том, чтобы покончить с партийной монополией на власть; по существу, политическая реформа стремится узаконить и тем самым усилить власть КПСС13[14]. Тем не менее общие положения, составляющие основу многих реформ, - о народном «самоуправ­лении»; о том, что вышестоящие политические органы подотчетны нижестоящим, а не наоборот; что закон должен стоять выше произвольных действий полиции и опираться на разделение властей и независимый суд; что права собственности должны быть защищены; что необходимо открытое обсуждение общественно зна­чимых вопросов и право на публичное несогласие; что Советы, в которых может участвовать весь народ, должны быть наделены властью; что политическая куль­тура должна стать более терпимой и плюралистической, - все эти принципы исхо­дят из источника, глубоко чуждого марксистско-ленинской традиции, даже несмотря на то, что они плохо сформулированы и еле-еле работают на практике.

Неоднократные утверждения Горбачева, будто он стремится вернуться к перво­начальному смыслу ленинизма, сами по себе лишь вариант оруэлловской «двой­ной речи». Горбачев и его союзники настойчиво повторяют, что внутрипартийная демократия - что-то вроде сущности ленинизма и что открытые дискуссии, тайное голосование на выборах, власть закона - суть ленинское наследие, извращенное Сталиным. И хотя почти любой человек рядом со Сталиным будет выглядеть ан­гелом, столь жесткое противопоставление Ленина и его преемника представляется неубедительным. Сущностью демократического централизма Ленина является имен­но централизм, а не демократия. Это абсолютно жесткая, монолитная, основанная на дисциплине диктатура иерархически организованного авангарда коммунистиче­ской партии, выступающего от имени народа. Вся непристойная полемика Ленина с Карлом Каутским, Розой Люксембург и другими соперниками из числа меньше­виков и социал-демократов, не говоря уже о презрении к «буржуазной законности» и буржуазным свободам, основывались на его глубоком убеждении, что с помощью демократической организации осуществить революцию невозможно.

Заявления Горбачева вполне можно понять: полностью развенчав сталинизм и брежневизм, обвинив их в сегодняшних трудностях, он нуждается в какой-то точке опоры, чтобы было чем обосновать законность власти КПСС. Однако тактика Гор­бачева не должна скрывать от нас того факта, что принципы демократизации и децентрализации, которые он провозгласил в экономической и политической сфере, крайне разрушительны для фундаментальных установок как марксизма, так и ле­нинизма. Если бы большая часть предложений по экономической реформе была реализована, то трудно было бы сказать, чем же советская экономика отличается от экономики тех западных стран, которые располагают большим национализиро­ванным сектором.

В настоящее время Советский Союз никак не может считаться либеральной или демократической страной; и вряд ли перестройка будет столь успешной, что­бы в каком-либо обозримом будущем к этой стране можно было применить подоб­ную характеристику. Однако в конце истории нет никакой необходимости, чтобы либеральными были все общества, достаточно, чтобы были забыты идеологические претензии на иные, более высокие формы общежития. И в этом плане в Советском Союзе за последние два года произошли весьма существенные изменения: критика советской системы, санкционированная Горбачевым, оказалась столь глубокой и разрушительной, что шансы на возвращение к сталинизму или брежневизму весь­ма невелики. Горбачев наконец позволил людям сказать то, что они понимали в течение многих лет, а именно, что магические заклинания марксизма-ленинизма — бессмыслица, что советский социализм не великое завоевание, а по существу грандиозное поражение. Консервативная оппозиция в СССР, состоящая из простых рабочих, боящихся безработицы и инфляции, и из партийных чиновников, которые держатся за места и привилегии, открыто, не прячась высказывает свои взгляды и может оказаться достаточно сильной, чтобы в ближайшие годы сместить Горбачева. Но обе эти группы выступают всего только за сохранение традиций, порядка и усто­ев; они не привержены сколько-нибудь глубоко марксизму-ленинизму, разве что вложили в пего большую часть жизни14[15]. Восстановление в Советском Союзе авто­ритета власти после разрушительной работы Горбачева возможно лишь на основе повой и сильной идеологии, которой, впрочем, пока не видно на горизонте.

* * *

Допустим на мгновение, что фашизма и коммунизма не существует: остаются ли у либерализма еще какие-нибудь идеологические конкуренты? Или иначе:

имеются ли в либеральном обществе какие-то неразрешимые в его рамках проти­воречия? Напрашиваются две возможности: религия и национализм.

Все отмечают в последнее время подъем религиозного фундаментализма в рам­ках христианской и мусульманской традиций. Некоторые склонны полагать, что оживление религии свидетельствует о том, что люди глубоко несчастны от безличия и духовной пустоты либеральных потребительских обществ. Однако хотя пустота и имеется и это, конечно, идеологический дефект либерализма, из этого не следует, что нашей перспективой становится религия15[16]. Вовсе не очевидно и то, что этот дефект устраним политическими средствами. Ведь сам либерализм появился тогда, когда основанные на религии общества, не столковавшись по вопросу о благой жиз­ни, обнаружили свою неспособность обеспечить даже минимальные условия для мира и стабильности. Теократическое государство в качестве политической альтер­нативы либерализму и коммунизму предлагается сегодня только исламом. Однако эта доктрина малопривлекательна для немусульман, и трудно себе представить, чтобы это движение получило какое-либо распространение. Другие, менее организо ванные религиозные импульсы с успехом удовлетворяются в сфере частной жиз-ни, допускаемой либеральным обществом.

Еще одно «противоречие», потенциально неразрешимое в рамках либеразлизма,— это национализм и иные формы расового и этнического сознания. И действительно, значительное число конфликтов со времени битвы при Йене было вызвано национализмом. Две чудовищные мировые войны в этом столетии порождены национа­лизмом в различных его обличьях; и если эти страсти были до какой-то степени погашены в послевоенной Европе, то они все еще чрезвычайно сильны в третьем мире. Национализм представлял опасность для либерализма в Германии, и он про­должает грозить ему в таких изолированных частях «постисторической» Европы, как Северная Ирландия.

Неясно, однако, действительно ли национализм является неразрешимым для либерализма противоречием. Во-первых, национализм неоднороден, это не одно, а несколько различных явлений — от умеренной культурной ностальгии до высоко­организованного и тщательно разработанного национал–социализма. Только систе­матические национализмы последнего рода могут формально считаться идеологиями, сопоставимыми с либерализмом или коммунизмом. Подавляющее большинство националистических движений в мире не имеет политической программы и сво­дится, к стремлению обрести независимость от какой-то группы или народа, не предлагая при этом сколько-нибудь продуманных проектов социально-эко­номической организации. Как таковые, они совместимы с доктринами и идеоло­гиями, в которых подобные проекты имеются. Хотя они и могут представлять со­бой источник конфликта для либеральных обществ, этот конфликт вытекает не из либерализма, а скорее из того факта, что этот либерализм осуществлен неполностью. Конечно, в значительной мере этническую и националистическую напряженность можно объяснить тем, что народы вынуждены жить в недемократических полити­ческих системах, которых сами не выбирали.

Нельзя исключить того, что внезапно могут появиться новые идеологии или не замеченные ранее противоречия (хотя современный мир, по-видимому, подтвержда­ет, что фундаментальные принципы социально-политической организации не так уж изменились с 1806 г.). Впоследствии многие войны и революции совершались во имя идеологий, провозглашавших себя более передовыми, чем либерализм, но исто­рия в конце концов разоблачила эти претензии.

IV

Что означает конец истории для сферы международных отношений? Ясно, что большая часть третьего мира будет оставаться на задворках истории и в течение многих лет служить ареной конфликта. Но мы сосредоточим сейчас внимание на более крупных и развитых странах, ответственных за большую часть мировой политики. Россия и Китай в обозримом будущем вряд ли присоединятся к разви­тым нациям Запада; но представьте на минуту, что марксизм-ленинизм перестает быть фактором, движущим внешнюю политику этих стран,- вариант если еще не превратившийся в реальность, однако ставший в последнее время вполне возмож­ным. Чем тогда деидеологизированный мир в сумме своих характеристик будет от­личаться от того мира, в котором мы живем?

Обычно отвечают: вряд ли между ними будут какие-либо различия. Ибо весьма распространено мнение, что идеология - лишь прикрытие для великодержавных ин­тересов и что это служит причиной достаточно высокого уровня соперничества и конфликта между нациями. Действительно, согласно одной популярной в академи­ческом мире теории, конфликт присущ международной системе как таковой, и что­бы понять его перспективы, следует смотреть на форму системы - например, являет­ся она биполярной или многополярной, а не на образующие ее конкретные нации и режимы. В сущности, здесь гоббсовский взгляд на политику применен к между­народным отношениям: агрессия и небезопасность берутся не как продукт истори­ческих условий, а в качестве универсальных характеристик общества.

Следующие этой линии размышлений берут в качестве модели деидеологизиро-ванного мира отношения, существовавшие в европейском балансе девятнадцатого века. Чарлз Краутэммер, например, написал недавно, что если в результате горба­чевских реформ СССР откажется от марксистско-ленинской идеологии, то произой­дет возвращение страны к политике Российской империи прошлого века 16[17]. Считая, что уж лучше это, чем исходящая от коммунистическое России угроз», он делает вывод; соперничество и конфликты продолжатся в том виде, как это было, скажем, между Россией в Великобританией или кайзеровской Германией. Это, конечно, удобная точка зрения для людей, признающих, что в Советском Союзе происходит нечто важное, во не желающих брать на себя ответственность и рекомендовать вытекающий отсюда радикальный пересмотр политики. Но — правильна ли эта точка зрения?

Достаточно спорно, что идеология - лишь надстройка над непреходящими ин­тересами великой державы. Ибо тот способ, каким государство определяет свой на­циональный интерес, не универсален, он покоится на предшествующем идеологиче­ском базисе так же, как экономическое поведение - на предшествующем состоя­нии сознания. В этом столетии государства усвоили себе весьма разработанные доктрины с недвусмысленными, узаконивающими экспансионизм внешнеполитиче­скими программами.

Экспансионизм и соперничество в девятнадцатом веке основывались на не менее «идеальном» базисе; просто так уж вышло, что движущая ими идеология была не столь разработана, как доктрины двадцатого столетия. Во-первых, самые «либеральные» европейские общества были нелиберальны, поскольку верили в за­конность империализма, то есть в право одной нации господствовать над другими нациями, не считаясь с тем, желают ли эти нации, чтобы над ними господствова­ли. Оправдание империализму у каждой нации было свое: от грубой веры в то, что сила всегда права, в особенности если речь шла о неевропейцах, до призна­ния Великого Бремени Белого Человека, и христианизирующей миссии Европы, и желания «дать» цветным культуру Рабле и Мольера. Но каким бы ни был тот или иной идеологический базис, каждая «развитая» страна верила в приемлемость господства высшей цивилизации над низшими. Это привело, во второй половине сто­летия, к территориальным захватам и в немалой степени послужило причиной ми­ровой войны.

Безобразным порождением империализма девятнадцатого столетия был герман­ский фашизм - идеология, оправдывавшая право Германии господствовать не толь­ко над неевропейскими, но и над всеми негерманскими народами. Однако - в рет­роспективе — Гитлер, по-видимому, представлял нездоровую боковую ветвь в общем ходе европейского развития. Со времени его феерического поражения законность любого рода территориальных захватов была полностью дискредитирована17[18]. После Второй мировой войны европейский национализм был обезврежен и лишился како­го-либо влияния на внешнюю политику, с тем следствием, что модель великодер­жавного поведения XIX века стала настоящим анахронизмом. Самой крайней фор­мой национализма, с которой пришлось столкнуться западно-европейским государ­ствам после 1945 года, был голлизм, самоутверждавшийся в основном в сфере культуры и политических наскоков. Международная жизнь в той части мира, ко­торая достигла конца истории, в гораздо большей степени занята экономикой, а не политикой или военной стратегией.

Разумеется, страны Запада укрепляли свою оборону и в послевоенный период активно готовились к отражению мировой коммунистической опасности. Это, одна­ко, диктовалось внешней угрозой и не существовало бы, не будь государств, откры­то исповедовавших экспансионистскую идеологию. Чтобы принять «неореалисти­ческую» теорию всерьез, нам надо поверить, что, исчезни Россия и Китай с лица земли, «естественное» поведение в духе соперничества вновь утвердилось бы среди государств ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития). То есть Западная Германия и Франция вооружались бы, оглядываясь друг на друга, как они это делали в 30-е годы, Австралия и Новая Зеландия направляли бы военных советников, борясь за влияние в Африке, а на границе между Соединенными Шта­тами и Канадой были бы возведены укрепления. Такая перспектива, конечно, не­лепа: не будь марксистско-ленинской идеологии, мы имели бы, скорее всего, «общий рынок» в мировой политике, а не распавшееся ЕЭС и конкуренцию образца девятнадцатого века. Как доказывает наш опыт общения с Европой по проблемам терроризма или Ливии, европейцу пошли горазда дальше вас в отрицании за­конности применения силы в международной политике," даже в целях самоза­щиты.

Следовательно, предположение, что Россия, отказавшись от экспансионистской коммунистической идеологии, начнет опять с того, на чем остановилась перед боль­шевистской революцией, просто курьезно. Неужели человеческое сознание все это время стояло на месте и Советы, подхватывающие сегодня модные идеи в сфере экономики, вернутся к взглядам, устаревшим уже столетие назад? Ведь не произо­шло же этого с Китаем после того, как он начал свою реформу. Китайский экспан­сионизм практически исчез: Пекин более не выступает в качестве спонсора мао­истских инсургентов и не пытается насаждать свои порядки в далеких африкан­ских странах, - как это было в 60-е годы. Это не означает, что в современной ки­тайской внешней политике не осталось тревожных моментов, таких как безответ­ственная продажа технологии баллистических ракет на Ближний Восток или фи­нансирование красных кхмеров в их действиях против Вьетнама. Однако первое объяснимо коммерческими соображениями, а второе - след былых, вызванных идео­логическими мотивами трений. Новый Китай гораздо больше напоминает голлистскую Францию, чем Германию накануне Первой мировой войны.

Наше будущее зависит, однако, от того, в какой степени советская элита усво­ит идею общечеловеческого государства. Из публикаций и личных встреч я делаю однозначный вывод, что собравшаяся вокруг Горбачева либеральная советская ин­теллигенция пришла к пониманию идеи конца истории за удивительно короткий срок; и в немалой степени это результат контактов с европейской цивилизацией, происходивших уже в послебрежневскую эру. «Новое политическое мышление» рисует мир, в котором доминируют экономические интересы, отсутствуют идеоло­гические основания для серьезного конфликта между нациями и в котором, следо­вательно, применение военной силы становится все более незаконным. Как заявил в середине 1988 г. министр иностранных дел Шеварднадзе: «...противоборство двух систем уже не может рассматриваться как ведущая тенденция современной эпохи. На современном этапе решающее значение приобретает способность ускоренными темпами на базе передовой науки, высокой техники и технологии наращивать ма­териальные блага и справедливо распределять их, соединенными усилиями восста­навливать и защищать необходимые для самовыживания человечества ресурсы»18[19].

Постисторическое сознание, представленное «новым мышлением»,— единствен­но возможное будущее для Советского Союза. В Советском Союзе всегда существо­вало сильное течение великорусского шовинизма, получившее с приходом гласности большую свободу самовыражения. Вполне возможно, что на какое-то время прои­зойдет возврат к традиционному марксизму-ленинизму, просто как к пункту сбора для тех, кто стремится восстановить подорванные Горбачевым «устои». Но, как и в Польше, марксизм-ленинизм мертв как идеология, мобилизующая массы: под его знаменем людей нельзя, заставить трудиться лучше, а его приверженцы утратили уверенность в себе. В отличие от пропагандистов традиционного марксизма-лени­низма, ультранационалисты в СССР страстно верят в свое славянофильское призва­ние, и создается ощущение, что фашистская альтернатива здесь еще вполне жива.

Таким образом, Советский Союз находится на распутье: либо он вступит на дорогу, которую сорок пять лет назад избрала Западная Европа и по которой по­следовало большинство азиатских стран, либо, уверенный в собственной уникаль­ности, застрянет на месте. Сделанный выбор будет иметь для нас огромное значе­ние, ведь, если учесть территорию и военную мощь Союза, он по-прежнему будет поглощать наше внимание, мешая осознанию того, что мы находимся уже по ту сторону истории.

Исчезновение марксизма-ленинизма сначала в Китае, а затем в Советском Союзе будет означать крах его как жизнеспособной идеологии, имеющей всемирно-истори­ческое значение. И хотя где-нибудь в Манагуа, Пхеньяне или Кембридже (штат Массачусетс) еще останутся отдельные правоверные марксисты, тот факт, что ни у одного крупного государства эта идеология не останется на вооружении, оконча­тельно подорвет ее претензии на авангардную роль в истории. Ее гибель будет одновременно означать расширение «общего рынка» в международных отношениях и снизит вероятность серьезного межгосударственного конфликта.

Это ни в коем случае не означает, что международные конфликты вообще ис­чезнут. Ибо и в это время мир будет разделен на две части: одна будет принадле­жать истории, другая — постистории. Конфликт между государствами, принадлежа­щими постистории, и государствами, принадлежащими вышеупомянутым частям мира, будет по-прежнему возможен. Сохранится высокий и даже все возрастающий уровень насилия на этнической и националистической почве, поскольку эти импуль­сы не исчерпают себя и в постисторическом мире. Палестинцы и курды, сикхи и тамилы, ирландские католики и валлийцы, армяне и азербайджанцы будут копить и лелеять свои обиды. Из этого следует, что на повестке дня останутся и терроризм, и национально-освободительные войны. Однако для серьезного конфликта нужны крупные государства, все еще находящиеся в рамках историзма они-то как раз и уходят с исторической сцены.

Конец истории печален. Борьба за признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги, воображе­ния и идеализма, - вместо всего этого - экономический расчет, бесконечные техни­ческие проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителя. В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории. Я ощущаю в самом себе и замечаю в окружающих ностальгию по тому времени, когда история существова­ла. Какое-то время эта ностальгия все еще будет питать соперничество и конф­ликт. Признавая неизбежность постисторического мира, я испытываю самые про­тиворечивые чувства к цивилизации, созданной в Европе после 1945 года, с ее североатлантической и азиатской ветвями. Быть может, именно эта перспектива многовековой скуки вынудит историю взять еще один, новый старт?


1


2


3


4


5


6


7


8


9


10


11


12


13


14


15


16


17


18





Похожие:

Конец истории? Френсис фукуяма iconФрэнсис Фукуяма «Конец истории и последний человек»
Фрэнсис Фукуяма родился 27 октября 1952 года в Чикаго (сша). Получил степень бакалавра искусств в Корнельском университете, степень...
Конец истории? Френсис фукуяма iconДокументы
1. /Заднепровский Б. Конец истории - конец борьбы.doc
Конец истории? Френсис фукуяма iconИстория русской иммиграции в австралии (конец XIX ­в вторая половина 80-х гг. XX в.)
...
Конец истории? Френсис фукуяма iconМ. В. Ломоносова Факультет журналистики Идея истории студентка 214 группы дневного отделения Минкина И. С. Проверил: Радул Д. Н. Москва, 2004 Конспект
Конспект статьи Рачкова «Конец истории» как социософская проблема». Из №2 от 1993 года журнала «Вестник Мгу. Сер. Философия»
Конец истории? Френсис фукуяма iconБурдуков Павел Тимофеевич
Конец века и конец тысячелетия Магические рубежи, переход которых без подведения итогов немыслим
Конец истории? Френсис фукуяма iconДокументы
1. /Фукуяма-конспект.DOC
Конец истории? Френсис фукуяма iconФренсис Бомонт, Джон Флетчер

Конец истории? Френсис фукуяма iconФренсис Бэкон (1561-1626)

Конец истории? Френсис фукуяма iconФренсис Бомонт, Джон Флетчер Ум без денег

Конец истории? Френсис фукуяма iconФренсис Бомонт, Джон Флетчер Жена на месяц

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов