Paulo Coelho \"o alquimista\" icon

Paulo Coelho "o alquimista"



НазваниеPaulo Coelho "o alquimista"
страница1/10
Дата конвертации12.09.2012
Размер1.36 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Пауло Коэльо

Алхимик


Paulo Coelho "O Alquimista"

Перевод с португальского А.Богдановского


ПРЕДИСЛОВИЕ


Считаю своим долгом предуведомить читателя о том, что

"Алхимик" -- книга символическая, чем и отличается от "Дневника

Мага", где нет ни слова вымысла.

Одиннадцать лет жизни я отдал изучению алхимии. Уже одна

возможность превращать металл в золото или открыть Эликсир

Бессмертия слишком соблазнительна для всякого, кто делает

первые шаги в магии. Признаюсь, что Эликсир произвел на меня

впечатление более сильное, ибо до тех пор, пока я не осознал и

не прочувствовал существования Бога, мысль о том, что

когда-нибудь все кончится навсегда, казалась мне непереносимой.

Так что, узнав о возможности создать некую жидкость, способную

на многие-многие годы продлить наше земное бытие, я решил

всецело посвятить себя изготовлению этого эликсира.

Это было в начале семидесятых, в эпоху великих социальных

преобразований, когда еще не существовало серьезных работ по

алхимии. Я, подобно одному из героев этой книги, тратил скудные

свои средства на приобретение иностранных книг, а время -- на

изучение их сложного символического языка. В Рио-де-Жанейро мне

удалось разыскать двоих-троих ученых, всерьез занимавшихся

Великим Творением, но они отказались со мной встретиться.

Познакомился я и с множеством тех, кто именовал себя

алхимиками, владел лабораториями и за баснословные деньги сулил

открыть мне тайны своего искусства; сейчас я понимаю, что они

ничего не смыслили в том, чему собирались учить.

Мое усердие и рвение не давали абсолютно никаких

результатов. Мне не удавалось ничего из того, о чем на своем

замысловатом языке твердили учебники алхимии, заполненные

бесчисленными символами: драконами, солнцами, львами, лунами. И

мне постоянно казалось, что я двигаюсь не в том направлении,

ибо символический язык открывает широчайший простор для

неправильных толкований. В 1973 году, в отчаянии от того, что

не продвинулся в своих штудиях ни на пядь, я совершил акт

величайшей безответственности. В ту пору Управление образования

штата Мату-Гроссу пригласило меня вести занятия по театральному

искусству, и я использовал своих студентов для постановки

"лабораторных" спектаклей на тему Изумрудной Скрижали.
Даром

мне это не прошло, и подобные эксперименты вкупе с иными моими

попытками утвердиться на зыбкой почве Магии привели к тому, что

уже через год я мог на собственной шкуре убедиться в

правдивости поговорки "Как веревочке ни виться, а конец будет".

Следующие шесть лет моей жизни я относился ко всему, что

имело отношение к мистике, с изрядным скептицизмом. В этом

духовном изгнании я сделал для себя несколько важных выводов:

мы принимаем ту или иную истину лишь после того, как сначала

всей душой отвергнем ее; не надо бежать от собственной судьбы

-- все равно не уйдешь; Господь взыскивает строго, но милость

Его безгранична.

В 1981 году я встретился с Учителем, которому суждено было

вернуть меня на прежнюю стезю. Покуда он наставлял меня, я

снова, на собственный страх и риск принялся изучать алхимию.

Однажды вечером, после изнурительного сеанса телепатии, я

спросил, почему алхимики выражаются так сложно и так

расплывчато.

-- Существует три типа алхимиков, -- ответил он. -- Одни

тяготеют к неопределенности, потому что сами не знают своего

предмета. Другие знают его, но знают также и то, что язык

алхимии направлен к сердцу, а не к рассудку.

-- А третьи? -- спросил я.

-- Третьи -- это те, кто и не слышал об алхимии, но сумели

всей жизнью своей открыть Философский Камень.

И после этого мой Учитель, относившийся ко второму типу,

решил давать мне уроки алхимии. Вскоре я понял, что ее

символический язык, столько раз сбивавший меня с толку и так

раздражавший меня, -- это единственный путь достичь Души Мира,

или того, что Юнг называл "коллективным бессознательным". Я

открыл Свою Стезю и Знаки Бога -- истины, которые мой интеллект

прежде отказывался принимать из-за их простоты. Я узнал, что

задача достичь Великого Творения стоит не перед немногими

избранными, а перед всеми, кто населяет Землю. Не всегда,

разумеется. Великое Творение является нам в форме яйца и

флакона с жидкостью, но каждый из нас способен -- в этом нет и

тени сомнения -- погрузиться в Душу Мира.

И потому "Алхимик" -- тоже книга символическая, и на

страницах ее я не только излагаю все, что усвоил по этому

вопросу, но и пытаюсь воздать должное тем великим писателям,

которые смогли овладеть Всемирным Языком: Хемингуэю, Блейку,

Борхесу (он тоже использовал в одном из своих рассказов эпизод

из истории Персии), Мальбу Тагану.

А завершая свое чересчур пространное предисловие и желая

пояснить, кого относил мой Мастер к алхимикам третьего типа,

приведу историю, которую он же поведал мне как-то в

лаборатории.

Однажды Пречистая Дева, держа на руках младенца Христа,

решила спуститься на землю и посетить некую монашескую обитель.

Исполненные гордости монахи выстроились в ряд: каждый по

очереди выходил к Богоматери и показывал в ее честь свое

искусство: один читал стихи собственного сочинения, другой

демонстрировал глубокие познания Библии, третий перечислил

имена всех святых. И так братия в меру сил своих и дарований

чествовала Деву и младенца Иисуса.

А последним оказался смиренный и убогий монашек, который

не мог даже затвердить наизусть текстов Священного Писания.

Родители его были люди необразованные, выступали в цирке, и

сына они научили только жонглировать шариками и прочим фокусам.

Когда дошел черед до него, монахи хотели прекратить

церемонию, ибо бедный жонглер ничего не мог сказать Пречистой

Деве, а вот опозорить обитель -- вполне. Но он всей душой

чувствовал настоятельную необходимость передать Деве и Младенцу

какую-то частицу себя.

И вот, смущаясь под укоризненными взглядами братии, он

достал из кармана несколько апельсинов и принялся подбрасывать

их и ловить, то есть делать то единственное, что умел, --

жонглировать.

И только в эту минуту на устах Христа появилась улыбка, и

он захлопал в ладоши. И только бедному жонглеру протянула

Пречистая Дева своего сына, доверив подержать его на руках.


---------------------------------------------------------------------------


Посвящается Ж.

Алхимику, который познал тайну Великого Творения.


В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь

женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой;

у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса

и слушала слово Его.

Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя,

сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня

оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне.

Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и

суетишься о многом,

а одно только нужно; Мария же избрала благую часть,

которая не отнимется у нее.

Евангелие от Луки, 10; 38-42


ПРОЛОГ


Алхимик взял в руки книгу, которую принес кто-то из

путников. Книга была без обложки, но имя автора он нашел --

Оскар Уайльд -- и, перелистывая ее, наткнулся на историю

Нарцисса.

Алхимик знал миф о прекрасном юноше, который целыми днями

напролет глядел на свое отражение в ручье, любуясь своей

красотой. В конце концов, заглядевшись, он упал в воду и

захлебнулся. На берегу же вырос цветок, названный в память

погибшего.

Но Оскар Уайльд рассказывал эту историю по-другому.

"Когда Нарцисс погиб, нимфы леса -- дриады -- заметили,

что пресная вода в ручье сделалась от слез соленой.

-- О чем ты плачешь? -- спросили у него дриады.

-- Я оплакиваю Нарцисса, -- отвечал ручей.

-- Неудивительно, -- сказали дриады. -- В конце концов, мы

ведь всегда бежали за ним вслед, когда он проходил по лесу, а

ты -- единственный, кто видел его красоту вблизи.

-- А он был красив? -- спросил тогда ручей.

-- Да кто же лучше тебя может судить об этом? -- удивились

лесные нимфы. -- Не на твоем ли берегу, склонясь не над твоими

ли водами, проводил он дни?

Ручей долго молчал и наконец ответил:

-- Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не понимал, что он --

прекрасен.

Я плачу потому, что всякий раз, когда он опускался на мой

берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз

отражалась моя красота".


"Какая чудесная история", -- подумал Алхимик.


^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Юношу звали Сантьяго. Уже начинало смеркаться, когда он

вывел своих овец к заброшенной полуразвалившейся церкви. Купол

ее давно обвалился, а на том месте, где была когда-то ризница,

вырос огромный сикомор.

Он решил заночевать там, загнал через обветшавшую дверь

своих овец и обломками досок закрыл выход, чтобы стадо не

выбралось наружу. Волков в округе не было, но овцы иной раз

разбредались, так что целый день приходилось тратить на поиски

заблудшей овечки.

Сантьяго расстелил на полу свою куртку, под голову

подложил книгу, которую недавно прочел, и улегся. А перед тем

как заснуть, подумал, что надо бы брать с собой книги потолще:

и чтения хватит на больший срок, и подушка получится пышней.

Он проснулся, когда было еще темно, и сквозь дырявую крышу

увидел, как блещут звезды.

"Еще бы поспать", -- подумал Сантьяго. Ему приснился тот

же сон, что и на прошлой неделе, и опять он не успел досмотреть

его до конца.

Он поднялся, выпил глоток вина. Взял свой посох и стал

расталкивать спящих овец. Однако большая их часть проснулась в

тот самый миг, когда и он открыл глаза, будто какая-то

таинственная связь существовала между ним и овцами, с которыми

он уже два года бродил с места на место в поисках воды и корма.

"Так привыкли ко мне, что выучили мои привычки", -- сказал он

про себя. Потом поразмыслил немного и решил, что, может быть,

все наоборот: это он научился применяться к овечьему

распорядку.

Однако иные овцы вставать не спешили. Сантьяго

дотрагивался до них кончиком посоха, окликал каждую по имени --

он был уверен, что они отлично понимают все, что он говорит им.

И потому он иногда читал им вслух то, что ему особенно

нравилось в книжках, или рассказывал, как одинока жизнь

пастуха, как мало в ней радостей, или делился с ними новостями,

услышанными в городах, по которым ему случалось проходить.

Впрочем, в последнее время говорил Сантьяго только об

одном: о девушке, дочке торговца, жившей в том городе, куда он

должен был прийти через четыре дня. Он видел ее только однажды,

в прошлом году. Лавочник, торговавший сукном и шерстью, любил,

чтобы овец стригли прямо у него на глазах -- так будет без

обману. Кто-то из приятелей Сантьяго указал ему эту лавку, и он

пригнал туда своих овец.


"Хочу продать шерсть", -- сказал он тогда лавочнику.

А у прилавка толпился народ, и хозяин попросил пастуха

подождать до обеда. Сантьяго согласился, сел на тротуар, достал

из заплечной котомки книжку.

-- Вот не думала, что пастухи умеют читать, -- раздался

вдруг рядом с ним женский голос.

Он поднял голову и увидел девочку -- истую андалусийку по

виду: волосы черные, гладкие и длинные, а глаза такие, как у

мавров, покоривших в свое время Испанию.

-- Пастухам незачем читать: овцы научат большему, чем

любая книга, -- отвечал ей Сантьяго.

Так слово за слово они разговорились и провели в беседе

целых два часа. Она рассказала ему, что приходится лавочнику

дочерью и что жизнь у нее скучная и дни неотличимы один от

другого. А Сантьяго ей рассказал о полях Андалусии, о том, что

слышал в больших городах, по которым пролегал его путь. Он рад

был собеседнице -- не все же с овцами разговаривать.

-- А где же ты выучился читать? -- спросила она.

-- Где все, там и я, -- ответил юноша. -- В школе.

-- Отчего ты, раз знаешь грамоте, пасешь овец?

Сантьяго, чтобы не отвечать на этот вопрос, чем-то

отговорился: уверен был, что она все равно его не поймет. Он

все рассказывал ей о своих странствиях, и мавританские ее

глазки от удивления то широко раскрывались, то щурились. Время

текло незаметно, и Сантьяго хотелось, чтобы день этот не

кончался никогда, чтобы лавочника одолевали покупатели и чтобы

ждать стрижки пришлось бы дня три. Никогда прежде не случалось

ему испытывать такого, как в эти минуты, -- ему захотелось

остаться здесь навсегда. С этой черноволосой девочкой дни не

были бы похожи один на другой.

Однако пришел ее отец и велел остричь четырех овец.

Заплатил сколько положено и сказал, чтобы Сантьяго пришел через

год.


И вот теперь до назначенного срока оставалось всего четыре

дня. Он радовался предстоящей встрече и в то же время

тревожился: а вдруг девочка уже позабыла его? Много пастухов

гонит через их городок свои стада.

-- Это неважно, -- сказал он своим овцам. -- Я тоже видел

других девчонок в других городах.

Но в глубине души он сознавал, что это очень даже важно. И

у пастухов, и у моряков, и у коммивояжеров всегда есть один

город, где живет та, ради которой можно поступиться радостью

свободно бродить по свету.


Уже совсем рассвело, и Сантьяго погнал отару в ту сторону,

откуда вставало солнце. "Хорошо овцам, -- думал он, -- ничего

не нужно решать. Может быть, поэтому они и жмутся ко мне". И

вообще ничего не нужно -- были бы вода и корм. И покуда он

знает лучшие в Андалузии пастбища, овцы будут его лучшими

друзьями. Пусть дни неотличимы друг от друга, пусть время от

восхода до заката тянется бесконечно, пусть за всю свою

короткую жизнь они не прочли ни единой книги и не понимают

языка, на котором люди в городках и селах пересказывают друг

другу новости -- они будут счастливы, покуда им хватает воды и

травы. А за это они щедро отдают человеку свою шерсть, свое

общество и -- время от времени -- свое мясо.

"Стань я сегодня диким зверем и начни убивать их одну за

другой, они поняли бы что к чему лишь после того, как я перебил

бы большую часть отары, -- думал Сантьяго. -- Они больше

доверяют мне, чем собственным своим инстинктам. И только по той

причине, что я веду их туда, где они найдут корм и воду".

Он сам удивился тому, какие мысли лезут ему сегодня в

голову. Может, это оттого, что церковь, где в ризнице вырос

сикомор и где он провел ночь, была проклята? Сначала ему

приснился сон, который он уже видел однажды, а теперь вот

поднялась злоба на верных спутниц. Он глотнул вина, оставшегося

от ужина, плотнее запахнул куртку. Он знал, что всего через

несколько часов, когда солнце окажется в зените, начнется такая

жара, что ему не под силу станет гнать овец через пустошь. В

этот час вся Испания спит. Зной спадет лишь под вечер, а до

этого ему предстоит таскать на плечах тяжелую куртку. И, как

всегда, когда он собирался посетовать на это, ему вспомнилось,

что именно она каждое утро спасает его от стужи.

"Надо быть готовым к сюрпризам погоды", -- подумал

Сантьяго, испытывая благодарность к своей куртке.

Итак, куртка имела смысл и цель, как и ее обладатель,

обошедший за два года странствий по плоскогорьям и равнинам

Андалусии все города этой области. Целью Сантьяго были

путешествия. Сантьяго собирался на этот раз объяснить дочке

суконщика, каким это образом простой пастух знает грамоте. Дело

было в том, что до шестнадцати лет он учился в семинарии.

Родители хотели, чтобы он стал священником. Простые крестьяне,

работавшие за харчи, хотели гордиться своим сыном. Сантьяго

изучал латынь, испанский язык и богословие. Однако с детства

обуревавшая его тяга к познанию мира пересилила стремление

познать Бога или изучить грехи человеческие. И однажды, навещая

родителей, он набрался храбрости и сказал, что священником быть

не хочет. Он хочет путешествовать.


-- Сын мой, -- сказал ему на это отец, -- через эту

деревню проходили люди со всего света. Они искали чего-нибудь

нового, но сами оставались прежними. Они доходят до замка на

холме и понимают, что прошлое лучше настоящего. У них могут

быть белокурые волосы или черная кожа, но они ничем не

отличаются от наших с тобой односельчан.

-- Однако я-то не знаю, какие замки в тех краях, откуда

они родом, -- ответил Сантьяго.

-- И люди эти, когда приглядятся к нашим полям, к нашим

женщинам, говорят, что хотели бы остаться здесь навсегда, --

продолжал отец.

-- А я хочу повидать другие земли, посмотреть на других

женщин. Ведь эти люди никогда не остаются у нас.

-- Для путешествий нужны большие деньги. А из нашего брата

на одном месте не сидят только пастухи.

-- Что ж, тогда я пойду в пастухи, -- сказал Сантьяго.

Отец ничего не ответил, а наутро дал ему кошелек с тремя

старинными золотыми:

-- В поле однажды нашел. Считай, с неба упали. Купи себе

отару овец и ступай бродить по свету, пока не поймешь, что наш

замок самый главный, а краше наших женщин нет нигде.

И когда он благословлял сына, тот по глазам его понял, что

отцу, несмотря на годы, самому хочется отправиться в

странствие, -- хочется, как ни старался он заглушить эту тягу,

утешаясь благами оседлой жизни: едой, питьем и крышей над

головой.


Небо на горизонте уже наливалось багрянцем, а потом взошло

солнце. Сантьяго вспомнил разговор с отцом и развеселился: он

уже повидал множество замков и множество красавиц, ни одна из

них, впрочем, не могла сравниться с той, которую он встретит

через два дня. У него имеются -- куртка, книга, которую всегда

можно обменять на другую, отара овец. Однако самое главное --

то, что исполняется самая его заветная мечта: он путешествует.

А когда ему наскучат поля Андалусии, всегда можно продать овец

и стать моряком. К тому времени, когда ему надоест плавать, он

узнает другие города, других женщин, другие способы быть

счастливым.

"Я не знаю, как ищут Бога в семинарии", -- подумал он,

глядя на восходящее светило. Сантьяго всегда старался

отыскивать новый путь. И в этой церкви ему еще ни разу не

случалось ночевать, хотя в здешних краях бывал он часто. Мир

огромен и неисчерпаем: пусть овцы ведут его -- обязательно

выведут к чему-нибудь интересному. "Все дело в том, что сами-то

они не понимают, что каждый день пролагают новые пути, что

меняются пастбища и времена года, -- они заняты только едой да

питьем".

"Может быть, и мы такие же, -- думал пастух. -- Ведь я и

сам ни разу не подумал о других женщинах с тех пор, как

познакомился с дочкой суконщика". Он взглянул на небо, прикинул

-- выходило, что он еще до обеда будет в Тарифе. Там обменяет

свою книгу на другую, потолще, наполнит фляжку вином, побреется

и острижется. Надо подготовиться к встрече с дочкой суконщика.

А о том, что какой-нибудь другой пастух опередит его и попросит

ее руки, он старался не думать.

"Жизнь тем и интересна, что позволяет сны сделать явью",

-- думал Сантьяго, поглядывая на нe6o и прибавляя шагу. Он
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10




Похожие:

Paulo Coelho \"o alquimista\" iconДокументы
1. /Coelho-Once_Minutos.PDF
Paulo Coelho \"o alquimista\" iconДокументы
1. /Shantal-Coelho.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов