Томас Манн. Смерть в Венеции icon

Томас Манн. Смерть в Венеции



НазваниеТомас Манн. Смерть в Венеции
страница1/8
Дата конвертации17.09.2012
Размер1.09 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8

Начало формы

Конец формы

Томас Манн. Смерть в Венеции


Густав Ашенбах, или фон Ашенбах, как он официально именовался со дня

своего пятидесятилетия, в теплый весенний вечер 19... года - года, который

в течение столь долгих месяцев грозным оком взирал на наш континент, -

вышел из своей мюнхенской квартиры на Принцрегентштрассе и в одиночестве

отправился на дальнюю прогулку. Возбужденный дневным трудом (тяжким,

опасным и как раз теперь потребовавшим от него максимальной тщательности,

осмотрительности, проникновения и точности воли), писатель и после обеда

не в силах был приостановить в себе работу продуцирующего механизма, того

"totus animi continuus" [беспрерывное движение души (лат.)], в котором, по

словам Цицерона, заключается сущность красноречия; спасительный дневной

сон, остро необходимый при все возраставшем упадке его сил, не шел к нему.

Итак, после чая он отправился погулять, в надежде, что воздух и движение

его приободрят, подарят плодотворным вечером.

Было начало мая, и после сырых и промозглых недель обманчиво воцарилось

жаркое лето. В Английском саду, еще только одевшемся нежной ранней

листвой, было душно, как в августе, и в той части, что прилегала к городу,

- полным-полно экипажей и пешеходов. В ресторане Аумейстера, куда вели все

более тихие и уединенные дорожки, Ашенбах минуту-другую поглядел на

оживленный народ в саду, у ограды которого стояло несколько карет и

извозчичьих пролеток, и при свете заходящего солнца пустился в обратный

путь, но уже не через парк, а полем, почувствовав усталость. К тому же над

Ферингом собиралась гроза. Он решил у Северного кладбища сесть в трамвай,

который прямиком доставит его в город.

По странной случайности на остановке и вблизи от нее не было ни души.

Ни на Унгарерштрассе, где блестящие рельсы тянулись по мостовой в

направлении Швабинга, ни на Ферингском шоссе не видно было ни одного

экипажа. Ничто не шелохнулось и за заборами каменотесных мастерских, где

предназначенные к продаже кресты, надгробные плиты и памятники

образовывали как бы второе, ненаселенное кладбище, а напротив в отблесках

уходящего дня безмолвствовало византийское строение часовни. На его

фасаде, украшенном греческими крестами и иератическими изображениями,

выдержанными в светлых тонах, были еще симметрически расположены надписи,

выведенные золотыми буквами, - речения, касающиеся загробной жизни, вроде:

"Внидут в обитель господа" или: "Да светит им свет вечный".
В ожидании

трамвая Ашенбах развлекался чтением этих формул, стараясь погрузиться

духовным взором в их прозрачную мистику, но вдруг очнулся от своих грез,

заметив в портике, повыше двух апокалиптических зверей, охранявших

лестницу, человека, чья необычная наружность дала его мыслям совсем иное

направление.

Вышел ли он из бронзовых дверей часовни, или неприметно приблизился и

поднялся к ней с улицы, осталось невыясненным. Особенно не углубляясь в

этот вопрос, Ашенбах скорее склонялся к первому предположению. Среднего

роста, тощий, безбородый и очень курносый, этот человек принадлежал к

рыжеволосому типу с характерной для него молочно-белой веснушчатой кожей.

Обличье у него было отнюдь не баварское, да и широкополая бастовал шляпа,

покрывавшая его голову, придавала ему вид чужеземца, пришельца из дальних

краев. Этому впечатлению, правда, противоречили рюкзак за плечами - как у

заправского баварца - и желтая грубошерстная куртка; с левой руки, которою

он подбоченился, свисал какой-то серый лоскут, надо думать, дождевой плащ,

в правой же у него была палка с железным наконечником; он стоял, наклонно

уперев ее в пол, скрестив ноги и бедром опираясь на ее рукоятку. Задрав

голову, так что на его худой шее, торчавшей из отложных воротничков

спортивной рубашки, отчетливо и резко обозначился кадык, он смотрел вдаль

своими белесыми, с красными ресницами глазами, меж которых, в странном

соответствии со вздернутым носом, залегали две вертикальные энергические

складки. В позе его - возможно, этому способствовало возвышенное и

возвышающее местонахождение - было что-то высокомерно созерцательное,

смелое, дикое даже. И то ли он состроил гримасу, ослепленный заходящим

солнцем, то ли его лицу вообще была свойственна некая странность, только

губы его казались слишком короткими, оттянутые кверху и книзу до такой

степени, что обнажали десны, из которых торчали белые длинные зубы.

Возможно, что Ашенбах, рассеянно, хотя и пытливо, разглядывая

незнакомца, был недостаточно деликатен, но вдруг он увидел, что тот

отвечает на его взгляд и притом так воинственно, так в упор, так очевидно

желая его принудить отвести глаза, что неприятно задетый, он отвернулся и

зашагал вдоль заборов, решив больше не обращать внимания на этого

человека. И мгновенно забыл о нем. Но либо потому, что незнакомец походил

на странника, либо в силу какого-нибудь иного психического или физического

воздействия, Ашенбах, к своему удивлению, внезапно ощутил, как неимоверно

расширилась его душа; необъяснимое томление овладело им, юношеская жажда

перемены мест, чувство, столь живое, столь новое, или, вернее, столь давно

не испытанное и позабытое, что он, заложив руки за спину и взглядом

уставившись в землю, замер на месте, стараясь разобраться в сути и смысле

того, что произошло с ним.

Это было желанье странствовать, вот и все, но оно налетело на него как

приступ лихорадки, обернулось туманящей разум страстью. Он жаждал видеть,

его фантазия, еще не умиротворившаяся после долгих часов работы, воплощала

в единый образ все чудеса и все ужасы пестрой нашей земли, ибо стремилась

их представить себе все зараз. Он видел: видел ландшафт, под небом, тучным

от испарений, тропические болота, невероятные, сырые, изобильные, подобие

дебрей первозданного мира, с островами, топями, с несущими ил водными

протоками; видел, как из густых зарослей папоротников, из земли, покрытой

сочными, налитыми, диковинно цветущими растениями, близкие и далекие,

вздымались волосатые стволы пальм; видел причудливо безобразные деревья,

что по воздуху забрасывали свои корни в почву, в застойные, зеленым светом

мерцающие воды, где меж плавучими цветами, молочно-белыми, похожими на

огромные чаши, на отмелях, нахохлившись, стояли неведомые птицы с

уродливыми клювами и, не шевелясь, смотрели куда-то вбок; видел среди

узловатых стволов бамбука искрящиеся огоньки - глаза притаившегося тигра,

- и сердце его билось от ужаса и непостижимого влечения. Затем виденье

погасло, и Ашенбах, покачав головой, вновь зашагал вдоль заборов

каменотесных мастерских.

Давно уже, во всяком случае с тех пор как средства стали позволять ему

ездить по всему миру когда вздумается, он смотрел на путешествия как на

некую гигиеническую меру, и знал, что ее надо осуществлять время от

времени, даже вопреки желаниям и склонностям. Слишком занятый задачами,

которые ставили перед ним европейская душа и его собственное я, не в меру

обремененный обязанностями творчества, бежавший рассеяния и потому

неспособный любить шумный и пестрый мир, он безоговорочно довольствовался

созерцанием того, что лежит на поверхности нашей земли и для чего ему нет

надобности выходить за пределы своего привычного круга, и никогда не

чувствовал искушения уехать из Европы. С той поры, как жизнь его начала

клониться к закату и ему уже нельзя было словно от пустой причуды

отмахнуться от присущего художнику страха не успеть, от тревоги, что часы

остановятся, прежде чем он совершит ему назначенное и отдаст всего себя,

внешнее его бытие едва ли не всецело ограничилось прекрасным городом,

ставшим его родиной, да незатейливым жильем, которое он себе выстроил в

горах и где проводил все дождливое лето.

И то, что сейчас так поздно и так внезапно нашло на него, вскоре было

обуздано разумом, упорядочено смолоду усвоенной самодисциплиной. Он решил

довести свое творение, для которого жил, до определенной точки, прежде чем

переехать в горы, и мысль о шатанье по свету и, следовательно, о перерыве

в работе на долгие месяцы показалась ему очень беспутной и разрушительной;

всерьез об этом нечего было и думать. Тем не менее он слишком хорошо знал,

на какой почве взросло это нежданное искушение. Порывом к бегству, говорил

он себе, была эта тоска по дальним краям, по новизне, эта жажда

освободиться, сбросить с себя бремя, забыться - он бежит прочь от своей

работы, от будней неизменного, постылого и страстного служения. Правда, он

любил его, едва ли не любил даже изматывающую, ежедневно обновляющуюся

борьбу между своей гордой, упорной, прошедшей сквозь многие испытания

волей и этой все растущей усталостью, о которой никто не должен был знать,

которая ни малейшим признаком упрощения, вялости не должна была сказаться

на его творении. И все же неблагоразумно слишком натягивать тетиву, упрямо

подавлять в себе столь живое и настойчивое желание. Он стал думать о своей

работе, о том месте, на котором застрял сегодня, так же как и вчера, ибо

оно равно противилось и терпеливой обработке, и внезапному натиску. Он

пытался прорваться через препятствие или убрать его с дороги, но всякий

раз отступал с гневом и содроганием. Не то чтобы здесь возникли

какие-нибудь особенные трудности, нет, ему мешала мнительная

нерешительность, оборачивающаяся уже постоянной неудовлетворенностью

собой. Правда, в юные годы эту неудовлетворенность он считал сущностью и

природой таланта, во имя ее он отступал, обуздывал чувство, зная, что оно

склонно довольствоваться беспечной приблизительностью и половинчатой

завершенностью. Так неужто же порабощенные чувства теперь мстят за себя,

отказываясь впредь окрылять и живить его искусство? Неужто они унесли с

собою всю радость, все восторги, даруемые формой и выражением? Нельзя

сказать, что он писал плохо; преимуществом его возраста было по крайней

мере то, что с годами в нем укрепилась спокойная уверенность в своем

мастерстве. Но, хотя вся немецкая нация превозносила это мастерство, сам

он ему не радовался; писателю казалось, что его творению недостает того

пламенного и легкого духа, порождаемого радостью, который больше, чем

глубокое содержание (достоинство, конечно, немаловажное), составляет

счастье и радость читающего мира. Он страшился лета, страшился быть

одиноким в маленьком доме, с кухаркой, которая стряпает ему, и слугою,

который подает на стол эту стряпню; страшился привычного вида горных

вершин и отвесных скал, когда думал, что они снова обступят его, вечно

недовольного, вялого. Значит, необходимы перемены, толика бродячей жизни,

даром потраченные дни, чужой воздух и приток новой крови, чтобы лето не

было тягостно и бесплодно. Итак, в дорогу - будь что будет! Не в слишком

дальнюю, до тигров он не доедет. Ночь в спальном вагоне и две-три недели

отдыха в каком-нибудь всемирно известном уголке на ласковом юге...

Так он думал, когда с Унгарерштрассе, грохоча, подкатил трамвай, а

встав на подножку, окончательно решил посвятить сегодняшний вечер изучению

карты и железнодорожных маршрутов. На площадке он вспомнил о человеке в

бастовой шляпе, сотоварище своего пребывания здесь, отнюдь не

беспоследственного пребывания, и огляделся по сторонам. Куда исчез этот

человек, он так и не понял, но ни на прежнем месте, ни возле остановки, ни

в вагоне трамвая его не было.

Творец могучей и точной прозаической эпопеи о жизни Фридриха Прусского,

терпеливый художник, долго, с великим тщанием вплетавший в ковер своего

романа "Майя" множество образов, множество различных человеческих судеб,

соединившихся под сенью одной идеи; автор интересного и сильного рассказа,

названного им "Ничтожный", который целому поколению благодарной молодежи

явил пример моральной решительности, основанной на глубочайшем знании;

наконец (и этим исчерпываются основные произведения его зрелой поры),

создатель страстного трактата "Дух и искусство", конструктивную силу и

диалектическое красноречие которого самые требовательные критики ставили

вровень с Шиллеровым рассуждением о наивной и сентиментальной поэзии,

Густав Ашенбах родился в Л. - окружном городе Силезской провинции, в семье

видного судейского чиновника. Предки его, офицеры, судьи и чиновники,

служа королю и государству, вели размеренную, пристойно-скудную жизнь. Дух

более пылкий воплотился у них в личности некоего проповедника; более

быструю и чувственную кровь в прошлом поколении привнесла в семью мать

писателя, дочка чешского капельмейстера. От нее шли и признаки чуждой расы

в его внешности. Сочетание трезвой, чиновничьей добросовестности с темными

и пламенными импульсами породило художника, именно этого художника.

Поелику Ашенбах всем своим существом стремился к славе, он, отнюдь не

отличаясь особой скороспелостью, сумел благодаря характерному, очень

индивидуальному чекану своего письма рано занять видное общественное

положение. Имя себе он составил еще будучи гимназистом, а через десять лет

научился представительствовать, не отходя от письменного стола, и в

нескольких ответных строчках, всегда кратких (ибо многие взывают к тому,

кто преуспел и заслужил доверие), управлять своей славой. В сорок лет,

усталый от тягот и превратностей своей прямой работы, он должен был

ежедневно просматривать груды писем, снабженных марками всех стран нашей

планеты.

Равно далекий от пошлости и эксцентрических вычур, его талант был

словно создан для того, чтобы внушать доверие широкой публике и в то же

время вызывать восхищенное, поощрительное участие знатоков. Итак, еще

юношей, со всех сторон призываемый к подвигу - и к какому подвигу! - он не

знал досуга и беспечной молодости. Когда на тридцать пятом году жизни он

захворал в Вене, один тонкий знаток человеческих душ заметил в большой

компании: "Ашенбах смолоду жил вот так, - он сжал левую руку в кулак, - и

никогда не позволял себе жить этак", - он разжал кулак и небрежно уронил

руку с подлокотника кресел. Этот господин попал в точку. Моральная отвага

здесь в том и заключалась, что по природе своей отнюдь не здоровяк, он был

только призван к постоянным усилиям, а не рожден для них.

Врачи запретили мальчику посещать школу, и он вынужден был учиться

дома. Выросший в одиночестве, без товарищей, Ашенбах все же сумел вовремя

понять, что принадлежит к поколению, в котором редкость отнюдь не талант,

а физическая основа, необходимая для того, чтобы талант созрел, - к

поколению, рано отдающему все, что есть у него за душой, и к старости

обычно уже бесплодному. Но его любимым словом было "продержаться", - и в

своем романе о Фридрихе Прусском он видел прежде всего апофеоз этого

слова-приказа, олицетворявшего, по его мнению, суть и смысл героического

стоицизма. К тому же он страстно хотел дожить до старости, так как всегда

считал, что истинно великим, всеобъемлющим и по праву почитаемым может

быть только то искусство, которому дано было плодотворно и своеобразно

проявить себя на всех ступенях человеческого бытия.

Поскольку задачи, которые нагружал на него талант, ему приходилось

нести на слабых плечах, а идти он хотел далеко, то прежде всего он

нуждался в самодисциплине, - к счастью, это качество было его

наследственным уделом с отцовской стороны. В сорок, в пятьдесят лет, в том

возрасте, когда другие растрачивают время, предаются сумасбродствам,

бездумно откладывают выполнение заветных планов, он начинал день с того,

что подставлял грудь и спину под струи холодной воды, и затем, установив в

серебряных подсвечниках по обе стороны рукописи две высокие восковые

свечи, в продолжение нескольких часов честно и ревностно приносил в жертву

искусству накопленные во сне силы. И было не только простительно, но

знаменовало его моральную победу то, что непосвященные ошибочно принимали

весь мир "Майи" и эпический фон, на котором развертывалась героическая

жизнь Фридриха, за создание собранной силы, единого дыхания, тогда как в

действительности его творчество было плодом ежедневного кропотливого

труда, напластовавшего в единый величественный массив сотни отдельных

озарений, и если хорош был весь роман, вплоть до мельчайших деталей, то

лишь оттого, что его творец с неотступным упорством, подобным тому, что

некогда заставило пасть его родную провинцию, годами выдерживал напряжение

работы над одною и той же вещью, отдавая этой работе только свои самые

лучшие, самые плодотворные часы.

Для того чтобы значительное произведение тотчас же оказывало свое

воздействие вглубь и вширь, должно существовать тайное сродство, более

того, сходство между личной судьбой автора и судьбой его поколения. Людям

неведомо, почему они венчают славой произведение искусства. Отнюдь не

будучи знатоками, они воображают, что открыли в нем сотни достоинств, лишь

бы подвести основу под жгучую свою заинтересованность; но истинная причина

их восторга это нечто невесомое - симпатия. Ашенбах как-то обмолвился в

одном из проходных мест романа, что почти все великое утверждает себя как

некое "вопреки" - вопреки горю и муке, вопреки бедности, заброшенности,

телесным немощам, страсти и тысячам препятствий. Но это было больше, чем

ненароком брошенное замечание; это было знание, формула его жизни и славы,

ключ к его творению. И не удивительно, что эта формула легла в основу

характеров и поступков его наиболее оригинальных персонажей.

Относительно нового, многократно повторенного и всякий раз сугубо

индивидуального типа героя, излюбленного этим писателем, один очень

неглупый литературный анатом давно уже написал, что он "концепция

интеллектуальной и юношеской мужественности", которая-де "в горделивой

стыдливости стискивает зубы и стоит не шевелясь, когда мечи и копья

пронзают ей тело". Это было сказано остроумно и точно, несмотря на

известную пассивность формулировки. Ведь стойкость перед лицом рока,

благообразие в муках означают не только страстотерпие; это активное

действие, позитивный триумф, и святой Себастиан - прекраснейший символ

если не искусства в целом, то уж, конечно, того искусства, о котором мы

говорим. Стоит заглянуть в этот мир, воссозданный в рассказе, и мы увидим:

изящное самообладание, до последнего вздоха скрывающее от людских глаз

свою внутреннюю опустошенность, свой биологический распад; физически

ущербленное желтое уродство, что умеет свой тлеющий жар раздуть в чистое

пламя и взнестись до полновластия в царстве красоты; бледную немочь,

почерпнувшую свою силу в пылающих недрах духа и способную повергнуть целый

кичливый народ к подножию креста, к своему подножию; приятную манеру при

пустом, но строгом служении форме; фальшивую, полную опасностей жизнь,

разрушительную тоску и искусство прирожденного обманщика.

У того, кто вгляделся в эти и в им подобные судьбы, невольно возникало

сомнение, есть ли на свете иной героизм, кроме героизма слабых. И что же

может быть современнее этого? Густав Ашенбах был поэтом тех, кто работает

на грани изнеможения, перегруженных, уже износившихся, но еще не рухнувших

под бременем, всех этих моралистов действия, недоростков со скудными

средствами, которые благодаря сосредоточенной воле и мудрому

хозяйствованию умеют, пусть на время, обрядиться в величие. Их много, и

они герои эпохи. Все они узнали себя в его творении; в нем они были

утверждены, возвышены, воспеты; и они умели быть благодарными и

прославлять его имя.

Он был молод и неотесан, как его время, дававшее ему дурные советы, он

спотыкался, впадал в ошибки, перед всеми обнаруживал свои слабые стороны,

словом и делом погрешал против такта и благоразумия. Но он выработал в

себе чувство собственного достоинства, к которому, по его утверждению,
  1   2   3   4   5   6   7   8




Похожие:

Томас Манн. Смерть в Венеции iconТомас Манн Об учении Шпенглера
Второй мировой войны выступал за объединение Германии на демократической основе. Автор многочисленных романов, новелл, литературно-критических...
Томас Манн. Смерть в Венеции iconПобежденная смерть
Этим Он доказал возможность воскресения. Он, Богочеловек, умер и воскрес, и это стало возможным для всех. Он Своею смертью победил...
Томас Манн. Смерть в Венеции iconЛеонид Алексеевич Филатов Свобода или смерть Michael Seregin
«Свобода или смерть. Трагикомическая фантазия»: рио «Красный пролетарий»; Москва; 1992
Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Шесть дней в Венеции.doc
Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Дети ночи Встреча в Венеции.doc
Томас Манн. Смерть в Венеции iconТомас Гоббс (1588-1679) Левиафан

Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Томас.doc
Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Томас Бекет.doc
Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Чу Томас .doc
Томас Манн. Смерть в Венеции iconДокументы
1. /Томас Мор, Утопия.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов