Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура icon

Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура



НазваниеВыдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура
страница1/4
Дата конвертации13.09.2012
Размер0.72 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4

Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве»


I. РУССКАЯ И СОВЕТСКАЯ ХОРОВАЯ МУЗЫКА


ХОРОВАЯ КУЛЬТУРА

<...> Эволюцию русской хоровой культуры, культовой и светской, пока возможно наблюдать более или менее последовательно с начала систематической европеизации русской культовой музыки, то есть с первых опытов гармонического «партесного» пения (вторая половина XVII века) и с усвоения за­падноевропейской системы линейного нотописания. Оно было усвоено сперва Киевской Русью (XVI век), по-видимому, через Польшу и под влиянием унии. Применялось оно до усвоения гармонического многоголосия для записи одноголосных распевов. <….>

Каковы были первоначальные формы гармонического многоголосия на Руси? Как внедрилось это многоголосие? Ясно, что опытам гармонизации на новый лад древних распевов должен был предшествовать довольно длительный процесс усвоения аккордовой музыки в ее примитивной стадии. Можно предположить, что в данном отношении уния (1596) и связь с католицизмом могли оказать свое воздействие через инструментальную музыку, через орган. К сожалению, в данный момент нет точных сведений о появлении органов и вообще инструментальной европейской музыки ни в Северо-западной (Новгород, Псков), ни в Южной Руси. Но путем только вокальным усвое­ние навыков гармонического многоголосия вряд ли бы могло идти так быстро, как оно шло. По авторитетному мнению А. В. Преображенского, много и обстоятельно поработавшего над изучением внедрения к нам западноевропейского искусства многоголосия, большую роль в этом процессе сыграли польско-униатские канты и псальмы. Их гармонически несложные по­вторяющиеся схемы, короткие периоды с мерными каденциями, строфичность текстов и их метрическая ясность являлись вели­колепными условиями для их запоминания. С мнением Преоб­раженского нельзя не согласиться, так же, как нельзя еще не подчеркнуть, что усвоение новых музыкальных интонаций было тесно связано с усвоением и новых поэтических и театральных форм, а также безусловно с внедрением неологизмов и новых речевых интонаций в язык тогдашней московской интеллиген­ции. <...>

Итак, укрепившись в Южной Руси, новый стиль хорового культового пения стал внедряться в Москве при царе Алексее Михайловиче. Первоначальная техника многоголосия по­коилась на следующих основаниях: гармонизуемый напев на­ходился в теноре (род cantus firmus), над ним вел свою пар­тию альт, а внизу — весьма подвижной (фигурированный, или «эксцеллентствующий») бас. Таким образом, перед нами еще не гармонический стиль генерал-баса, и тональные функ­ции не осознаны. Количество гармонизованных таким образом культовых мелодий в Москве очень велико — целые циклы. Но они еще ждут внимательного анализа. Это искусство было своего рода лабораторией гармонического стиля.
Руководящим и направляющим течением в данной области являлась так на­зываемая школа Дилецкого, теоретика и композитора, автора «Мусикийской грамматики» (1679), созданной под несомнен­ным польским влиянием. Так как Польша XVII века в области музыки была провинцией в отношении Италии, то и первые навыки нашего русского многоголосия были очень далеким от­ражением действительного состояния музыкальной техники в Европе. Но даже при этих условиях ученики и последователи Дилецкого сумели сравнительно быстро освоиться с основными признаками «новой музыки». В их опытах мы имеем отдален­ное подобие пышного концертирующего многоголосного стиля Венеции позднего Возрождения в том облике, в каком он с за­позданием и уже в период ярчайшего барокко распространился по провинциальным дворам Европы. Число голосов в москов­ских концертах доходит до 12, 24 и выше. Комбинации голосов различных тембров достигают эффектных колористических ре­зультатов и хоровой динамики (таковы, например, сочинения дьяка Василия Титова, затем известный двенадцатиголосный концерт Бавыкина и гармонизации многих других восприимчи­вых русских певцов-композиторов). Невольно напрашивается сравнение этого пышного колористического искусства с московской архитектурой нарышкинского барокко с ее цветистостью и узорчатостью. Следы этого хорового стиля можно проследить далеко на северо-восток вплоть до земель Строгановых и до их столицы Сольвычегодска.

Строгановские образцовые хоры соперничали даже с московскими. В Москве же такого рода образцовыми «капеллами» были государевы певчие дьяки (с XV в.) и патриаршие певчие дьяки и поддьяки (с 1589 г.). Эти певчие представляли собою корпорации, своеобразно организованные, с своими начальни­ками («уставщики»), и делились на «станицы» (шесть, семь станиц по пять певчих, причем первые две станицы состояли из самых опытных, заслуженных певцов). От государевых пев­чих (в 1713 г. Петр I перевел их в Петербург) ведет свое начало петербургский придворный хор, в конце XVIII века получивший название Придворной капеллы. Первым директором ее был композитор Бортнянский, затем, друг за другом, отец и сын Львовы: Федор Алексеевич и Алексей Федорович, видный в свое время композитор. После Львова начальниками капеллы были Бахметев, Балакирев (1883—1895), Аренский (1895 -1901), за ним С. В. Смоленский (1901—1903). Хоровую культуру патриарших певчих унаследовал синодальный хор в Москве (с 1721 г.), просуществовавший до революции.

С появлением в новой столице иностранных композиторов, главным образом итальянцев, многоголосный гармонический хоровой стиль XVJI века начинает выравниваться в типичный гомофонный стиль с руководящей мелодией наверху и с безус­ловным преобладанием аккордового голосоведения над поли­фоническим. Басовый голос начинает приобретать все харак­терные функциональные свойства генерал-баса, окончательно выкристаллизовываются кадансы на тонико-доминантовой ос­нове. Так возникает итальянско-российский стиль. Процесс его возникновения невозможно проследить в постепенном порядке. По всем данным главное влияние шло от двух сильных своим дарованием «варягов»: от Галуппи и Сарти. Первый был в России с 1763 по 1768 г., второй же с 1786 по 1801 г. У Галуппи —характерный для венецианца концертирующий стиль в формах торжественного «фигурального» мотета или хорового концерта. Сарти придал этому стилю, в особенности в своих импозантных, восхваляющих победу российских войск орато­риях, неслыханную дотоле пышность и риторическое звуконаполнение. В его ораториях участвуют, кроме хора и орке­стра (нередко двойных), колокола, пушки и фейерверк. Такие произведения Сарти надлежит считать высшим расцветом куль­туры музыкального петербургского барокко. Галуппи и Сарти сочиняли также и духовные хоровые песнопения a cappella, проводя и в них характерные для культа той эпохи черты свет­скости и искусственной религиозности. Стиль Сарти, не обладая никакой внутренней эмоциональной ценностью, весь направлен вовне, на обобществление массы слушателей внешними спосо­бами воздействия (нагромождение исполнительских средств, мощные аккордовые комплексы — колоннады, громогласная де­коративная нарядность). Словно бы перед нами будущие берлиозовские грандиозные концепции, но еще не одухотворенные дыханием великой революции. <...> В России ораториальный м концертирующий стиль отвечал вкусам эпохи, которые, в свою очередь, соответствовали масштабам и притязаниям екатерининской империи.

Произведения Бортнянского, ученика Галуппи и русского соперника Сарти, по стилю своему, масштабу и характеру были уже менее пышны и риторичны. В его музыке произошла реак­ции того же порядка, как в тогдашней российской архитектуре: от декоративных форм барокко к большей строгости и сдер­жанности — к классицизму. На Бортнянского обычно принято смотреть глазами Глинки или даже Чайковского — осуждать ето за «итальянизм» совершенно безотносительно к его истори­ческим заслугам и не замечать двух очень простых вещей. Во-первых, что «итальянизмы» Бортнянского во многих отноше­ниях самые штампованные и общеупотребительные «европеизмы», то есть повсюду принятые мелодические и гармонические интонации придворно-академического стиля. Во-вторых, что сам Бортнянский вовсе не везде и не всегда шел по линии наи­меньшего сопротивления. Он боролся как мог за выявление на­ционального культового мелоса (боролся, нельзя забывать, с очень сильными влияниями) и достиг для своего времени и своих способностей очень больших результатов в своих хоровых переложениях древних мелодий. Кроме того, идя от рито­рики пышных концертных форм к скромным в конструктивном и декоративном отношении типично «вертикальным» построе­ниям своих гимнов и упомянутых только что переложений, Бортнянский выработал сохранивший свою силу на несколько поколений вперед гомофонно-гармонический стиль с характер­ными оборотами. Эти типичные обороты (особенно кадансовые, с применением побочных — особенно VI — ступеней) не только попали к Глинке, но и дальше к Чайковскому, Римскому-Корсакову и Бородину. Одну из таких оборотов-формул можно наблюдать в торжествующей над «нечистью» теме в полете Вакулы в «Ночи перед рождеством», другую в «славе» пролога из «Игоря» и т. д.

По количеству новых и вытекающих из кантов гармониче­ских оборотов с привнесением ладовых элементов, вовсе не свойственных итальянцам и обусловленных все еще продол­жавшимся воздействием песенной мелодики, стиль Бортнянского является проявлением русской хоровой культуры — вто­рым этапом на пути ее европеизации. Бортнянский — классик этой культуры XVIII века, потому что он суммировал и орга­низовал опыты и завоевания в области хорового пения, совер­шенные на протяжении немного более, чем полувековой жизни новой столицы. Можно говорить о классицизме гармонии Бортнянского также и с точки зрения простоты, конструктивной це­лесообразности и очень умеренной декоративности — свойств, пришедших на смену указанной только что пышной риторике барокко.

Областью, поставлявшей способных музыкантов и голоси­стых певцов, была в XVIII веке, как и в первую московскую эпоху европеизации русской хоровой культуры, Украина. От­туда был родом сам Бортнянский, как и его предшественник по управлению Придворной капеллой сын украинца-крестья­нина Марк Полторацкий (1729—1795), как талантливый ком­позитор М. С. Березовский (1745—1777), опередивший Бортнянского в проявлении характерных интонаций нарождавше­гося русского (вернее, петербургского) хорового стиля эпохи екатерининского классицизма, как композитор-«хоровик» А. Л. Веделъ (1767—1806) и другие.

Придворный хор, ко времени зарождения оперных представ­лений при петербургском дворе, был настолько организован и обладал столь хорошими певцами, что принимал участие в этих представлениях, причем хористы с выдающимися голосами ис­полняли сольные партии.

Непосредственные ученики Сарти или выросшие под влия­нием его мастерства (Ведель, Давыдов, Дегтярев, Л. С. Гу­рилев, отец композитора «Матушки-голубушки», Кашин, Турчанинов) — все в той или иной степени захватили в своей композиторской деятельности область хоровую, но всех их эпоха заставила пойти по линии классицизма, а не в сторону декоративной пышности барокко. П. И. Турчанинов (1779— 1856) оказался выдающимся мастером гармонизации древних культовых мелодий — дела, начатого Бортнянским. Он продол­жил это дело в широком масштабе и углубил классический стиль Бортнянского тем, что инстинктивно стремился не мело­дию подчинить простейшей рациональной гармонической фак­туре, а последнюю вывести из стимулов, заложенных в мелодическом движении. Поэтому древний напев у него рельефнее, чем у Бортнянского, поэтому же в его голосоведении чувству­ется большая песенная широта. Но не владея гармонической техникой Бортнянского, Турчанинов не достигает присущей тому спаянности голосов, стилистического единства и сравни­тельного разнообразия аккордовых последований. Между мело­дическим богатством напева и бедностью сопровождения обра­зуется весьма ощутимый разрыв.

Кашин и Дегтярев выступают представителями алексан­дровского классицизма и патриотических тенденций, вспыхнув­ших в эпоху наполеоновских войн. Но Дегтярев был сильнее Кашина и, более чем все остальные ученики Сарти, оказался способным «переложить» на русский лад ораториальный стиль учителя, конечно, уже в рамках новых вкусов. Можно сказать, что в своей оратории «Минин и Пожарский» Дегтярев сумел, с одной стороны, найти характер и колорит эпохи националь­ного воодушевления, а с другой — величие и стройность стиля ампир. Конечно, это достигнуто в скромных и подражательных формах, но исторически важно, что в музыке Дегтярева ораториальность (светская), не будучи декоративно-пышной, полу­чает верный, присущий ей отпечаток возвышенности и высокой направленности помыслов композитора. Это сказывается и в его произведениях концертирующего стиля, предназначенных для культа.

Работы Турчанинова по гармонизации древних напевов — его привлек в капеллу Ф. А. Львов, преемник Бортнянского — попадают в полосу здоровых еще национальных (не выродив­шихся в официальную народность и националистические тен­денции николаевского чиновничества) стимулов и стремлений. Следующий период — деятельность А. Ф. Львова — период, за­темнивший опыты Турчанинова новым натиском западных влияний — на этот раз немецких, но шедших уже не от венских классиков, а от педантического эклектизма берлинской певче­ской академии и официального «прусского ампира», который вырос из чудовищного сочетания протестантского хорала, му­зыки спесивого Спонтини— яркой фигуры эпохи политиче­ских реставраций, мендельсоновского эпигонского классицизма и «мейерберовского большого стиля» с типичной театральной риторикой. Эти влияния переплетались во Львове с некоторыми инстинктивно верными и чуткими взглядами на мелодию и ритмику древних напевов. Но вера во всеобщность приемов гармонизации немецких хоралов (эти приемы были наивно отождествлены с универсальными законами гармонии как са­мими немцами, так и их русскими поклонниками, построив­шими уже на мелодиях хоралов все обучение гармонии) завела Львова в тупик. В конце концов предпринятое им дело гармо­низации древних напевов мало что дало русской хоровой куль­туре, так как все-таки оказалось приспособлением этих напе­вов к правилам школьной гармонии. Бахметев, преемник Львова, добился, наконец, полного окаменения официального придворного стиля своим «Обиходом». Но не лучше были ре­зультаты опытов гармонизации древних напевов (то есть все продолжавшейся европеизации их) в лагере не официальном, а в кругу Одоевского, где любили и ценили русскую музы­кальную старину как с романтической, так и с последующей народнической точки зрения. Там тоже строгости стиля спутали с сухостью и, забыв о том, что древние напевы — продукт мно­гих и строгих, и свободных стилей разных эпох и длитель­ной эволюции, пришли к механической подстановке под мело­дии простейших консонантных гармоний европейского штампо­ванного и давно омертвевшего «строгого стиля». Это выпол­нил с необычайной пунктуальностью и добросовестностью Н. М. Поту лов (1810—1873).

Пока в течение николаевской и последующей эпохи в обла­сти культовой хоровой культуры шла борьба сторонников на­ционально-официального «немецкого стиля» с археологами-на­родниками— причем и те и другие попали в тупик,—в области светского хорового пения произошел громадный переворот. Вслед за эпохой патриотических ораторий, кантат и песен, вызванных национальным подъемом во время и в первое деся­тилетие после наполеоновских войн, стали во множестве появ­ляться хоровые переложения народных песен, повсеместно возникали помещичьи хоры (Шереметевский, которым, руко­водил Ломакин, хор кн. Ю. Н. Голицына...) и по всей стране стали распространяться навыки хорового пения в евро­пейской манере.

Очень важную роль в развитии светской хоровой культуры сыграла русская опера: уже у Глинки хор сразу же занял вы­дающееся положение в драматическом действии. Серов во всех своих операх тоже отвел хору едва ли не главное место. Ораториальный стиль «Юдифи», естественно, того требовал. Жан­ровые же хоровые сцены во «Вражьей силе» были и остались смелой и выдающейся попыткой реалистической трактовки массового действия — попыткой внедрить на сцену хор как действующую живую толпу. Римский-Корсаков в своей «Пскови­тянке» (вече и встреча Грозного) и «Снегурочке», Мусоргский в обеих своих операх — народных драмах, Чайковский в «Оп­ричнике» и «Чародейке» (первый акт), Бородин в «Князе Игоре» — все дружными усилиями, в течение 70-х и 80-х годов, подняли значение оперного хора на недосягаемую высоту, в чем проявилась одна из отличительных особенностей стиля русской оперы. К их завоеваниям необходимо присоединить и достижения Рубинштейна как в его духовных операх и орато­риях, написанных с большим размахом и подъемом (например, «Вавилонское столпотворение»), так и в его операх, особенно в «Маккавеях», где хоры трактуются в генделевском масштабе. Требования, предъявляемые к оперному хору русскими композиторами, были так разнообразны по содержанию музыки и манере письма, что естественно вели за собою к заметному уве­личению и улучшению состава певцов и техники пения.

К сожалению, слишком слабый рост внетеатральных хоро­вых организаций (и это по всей стране) задержал надолго развитие самостоятельного творчества в области светских хоров а сappella. Что касается хоров с оркестровым сопровождением, то рост этого вида хоровой культуры доказывают вещи вроде двух изумительных хоров Мусоргского: «Поражение Сеннахериба» (1867) и «Иисус Навин» (1877). Петербургское Филар­моническое общество исполняло оратории и кантаты, прибегая

к услугам Придворной капеллы. Для последней же чисто хоровой репертуар был только репертуаром культовым. Просмат­ривая программы симфонических собраний Русского музыкаль­ного общества в 1859 году, можно видеть, что хоровые произведения с оркестром, сперва иностранных авторов, а потом и русских (хоры из опер Даргомыжского, Кюи, Мусоргского, Риммского-Корсакова), появляются раньше русских хоров а саppеlla. Так, два хора: «Тучи» Бларамберга и «Пред распятием» Римского-Корсакова исполнялись в октябре 1877 года, тогда как кантата Афанасьева «Пир Петра Великого» для Хора с оркестром фигурировала уже в программе 12-го симфо­нического собрания (ноябрь, 1860 г.), хоры из «Торжества Вакха» Даргомыжского в январе 1862 года, Фантазия на русскую тему для оркестра с хором К. Лядова в октябре 1862 года, и т. д. В этом году открылась Бесплатная музыкальная школа, но и ее концерты, по-видимому, не сразу явились толчком к тому, чтобы русские композиторы стали уделять большое внимание чистой хоровой культуре. Сперва в програм­мах концертов школы фигурируют тоже только оперные рус­ские хоры (особенно Даргомыжского из «Русалки» и из не­оконченной оперы «Рогдана»), но с 1866 года среди многих иностранных хоровых произведений начинают робко проби­ваться оригинальные русские. Так, в 1866 году в программах имеются переложения для хора a cappella русских народных песен и хор «В минуту жизни трудную» (стихотворение Лер­монтова), в 1867 году — Фантазия для хора на русские песни — все произведения Ломакина. В том же 1867 году в первый раз исполнен великолепный хор с оркестром — «Поражение Сеннахериба» Мусоргского. В 1868—1869 годах — заминка с русскими хоровыми произведениями, что неудивительно, так как в 1868 году школа исполняет Реквием Моцарта, а в 1869 году дважды колоссальное Те Deum Берлиоза (хор в составе около 300 че­ловек). В 1870 году без сокращений исполняется интродукция из «Руслана» Глинки и Девятая симфония Бетховена. С этого года опять следуют новые хоры и хоровые сцены из русских опер: встреча Ивана Грозного из «Псковитянки» Римского-Корсакова (1870), волшебный хор насекомых из предполагавшейся оперы «Мандрагора» Чайковского (1871). Далее перерыв до 1876 года, когда впервые исполняется хор из последнего дейст­вия (потом перенесенный в пролог) «Князя Игоря» Бородина и хор «Татарская песнь» (на текст Пушкина «Дарует небо че­ловеку»). В 1877 году в программе фигурирует хор a cappella Римского-Корсакова «Старая песня». В 1879 году — двухорная веснянка (хоровод), хор русалок и песня про Голову из его «Майской ночи», все три хора из «Рогданы» Даргомыжского (хор девушек, восточный хор отшельников и хор волшебных дев), хор заключительной сцены «Мессинской невесты» (Шил­лер) А. Лядова, отрывки из «Князя Игоря» (финальный хор пляски половцев с хором), отрывки из «Псковитянки» Рим­ского-Корсакова с включением многих хоров и, наконец, от­рывки из «Хованщины» Мусоргского (в их числе пробуждение и выход стрельцов). На этом плодотворном для русской хоро­вой культуры годе я заканчиваю выписки из программы концертов Бесплатной музыкальной школы. Именно в данном слу­чае программы, взятые как материал, позволяют уловить исто­рический процесс. Всякому, кто знаком с перечисленными про­изведениями, легко сделать вывод об интенсивном росте твор­чества Новой русской школы вообще и значении хора в этом творчестве.

По-видимому, тенденции Балакирева к инструментализму и хорах с сопровождением брали верх над тяготением Лома­кина к чистой хоровой культуре. Как бы там ни было, но за­метно, что в 70—90-х годах сильно увеличивается продукция хоров a cappella. В 1875—1876 годах появляется ряд хоров Римского-Корсакова — два трехголосных женских на стихотво­рения Лермонтова: «Тучки небесные» и «Ночевала тучка золо­тая» (ор. 13), шесть смешанных хоров: «На севере диком», «Вакхическая песня», «Что смолкнул веселия глас», «Старая песня», «Из лесов дремучих, северных» и т. д. (ор. 16), четыре трехголосных хора для мужских голосов (ор. 23), наконец, два смешанных хора (ор. 18): «Перед распятием» и «Татарский полон» («Не шум шумит»), едва ли не лучший из хоров Рим­ского-Корсакова. В 1879 году вышли из печати три тетради его же хоровых обработок русских народных песен. Хоры Рубин­штейна (например, мужские, ор. 61), Кюи (например, семь хо­ров для смешанных голосов, ор. 28, 1885, и шесть хоров, ор. 53, 1Н')5), Чайковского («Вечер», «Соловушко»), Мусоргского (четыре народных хора для мужских голосов: «Ты взойди, взойди», «Уж ты, воля», «Скажи, девица милая»), затем хоровые произведения Ипполитова-Иванова, Направника, В. Орлова (переложения народных песен — звучные и хорошо слаженные) и т. д. в значительной степени пополнили хоровой репертуар. Это неудивительно: рост творчества был вызван повысившимся спросом. В 1878 году в Москве возникло Русское хоровое общество. Инициатором был энергичный музыкальный деятель Константин Карлович Альбрехт (1836—1893), виолончелист и преподаватель хорового пения, инспектор Московской консерватории до 1889 года. В 1880 году в Петербурге организует свой хор Александр Андреевич Архангельский (1846—1924), ученик Потулова, выдающаяся личность в области хорового пения. Архангельский оказал громадные услуги русскому музыкальному просвещению своими хоровыми концертами в сто­лицах и провинции... В отношении хорового ремесла им, несомненно, была выкована прочная и устойчивая культура, при­несшая хорошие плоды. Наоборот, летучими и мимолетными оказались успехи, когда-то громкие (но уже «развенчанные» Чайковским), хоровой «странствующей капеллы» Агренева-Славянского. Но польза была и от его деятельности (не от его переложений), поскольку и для России, а тем более для заграницы, огромный песенный хоровой репертуар капеллы содержал много интересного. В Петербурге, кроме профессиональных хоровых организаций (хор Архангельского, редкие концертные выступления хора русской оперы), существовали еще кружки любителей хорового пения и бесплатные хоровые классы. Мало-помалу и в провинции стал возрастать интерес к светской хоровой культуре. Одним из замечательных по своей деятельности в данной отрасли музыкантов-практиков надо считать Александра Дмитриевича Городцова, присяжного поверенного и оперного певца. Сделавшись в 1896 году руководителем хорового дела при Пермском попечительстве о народной трезвости, Городцов образцово его поставил. Были организованы бесплатные пев­ческие классы (зимой), сотни хоров на местах, музыкально-хо­ровые библиотеки, издавались сборники хоров (вернее, «избор­ники») из наиболее доступных и ценных произведений русских композиторов. Пять известных мне выпусков (А. Городцов. Народнопевческие хоры) содержат сочинения Аренского, Дарго­мыжского, Гречанинова, Дмитриева, Ипполитова-Иванова, Ка­стальского, Кюи, Мусоргского, Римского-Корсакова, Танеева и т. д., словом, представляют собою своего рода «энциклопе­дию» по хоровой литературе. Кроме того, для образования учи­телей пения Городцов время от времени организовывал крат­косрочные летние курсы в Екатеринбурге и Перми. Так со­здавались областные гнезда певческо-хоровой культуры.

Перечисленные столичные и провинциальные общества, ор­ганизации, кружки издавали сборники хоров со своим репер­туаром. Сборники Московского русского хорового общества вы­ходили под редакцией К. Альбрехта. В них, между прочим, были помещены два из ранних хоров С. И. Танеева: «Песня ко­роля Регнера» (Языков) и «Вечерняя песня» (Хомяков). Сбор­ники «Думский кружок любителей хорового пения» содержат вышеупомянутые народные хоры Мусоргского среди многих разнообразных хоровых произведений. Еще необходимо указать на выходившие сперва в издании И. А. Мельникова, выдающе­гося оперного артиста, а потом у И. Юргенсона (в Петербурге) сборники «Русские хоры для смешанных голосов» — репертуар бесплатного хорового класса И. А. Мельникова. В выпуске 1895 года содержатся в числе других хоры Чайковского («Не кукушечка во сыром бору»), Кюи и Направника. Этих кратких сведений достаточно для уяснения роста русской хоровой куль­туры, подробная история развития которой еще не поддается изучению из-за отсутствия правильно организованной краевед­ческой работы. К последней еще только-только удалось при­ступить.

Итак, к началу 90-х годов прошлого столетия и в области хоровой литературы, и в деле организации хоровой практики и концертной работы многое уже было достигнуто. В конце 90-х годов начался расцвет музыкально-областных гнезд. На переломе столетия русские композиторы обеих столиц уже отдавали должное в своей музыке произведениям для хора. Здесь прежде всего необходимо остановиться на творчестве С. И. Танеева42. В упомянутых двух ранних хорах его (1882), так же как и в предшествующих им (1880) трех хорах для муж­ских голосов («Венеция ночью», «Ноктюрн», «Веселый час»), уже намечаются характерные черты его хорового стиля, столь блестяще раскрывшиеся впоследствии — в конце 90-х годов и дальнейшем интенсивном периоде творчества композитора: два смешанных хора на тексты Тютчева — «Восход солнца», ор. 8, 1896, и «Из края в край», ор. 10, 1899, два смешанных хора, ор. 15, на тексты Хомякова («Звезды») и Тютчева («Альпы»), 1900—1902, три терцета, или трехголосных хора, ор. 23, «Ночи»,— тоже на тексты Тютчева, 1907, двенадцать хо­ров для смешанных голосов на слова Я. Полонского, 1909, ор. 27, шестнадцать хоров для мужских голосов на слова Баль­монта, 1912, ор. 35. Два последних цикла хоров на тексты Полонского и Бальмонта, безусловно, являются высшим достиже­нием классического стиля русской светской хоровой культуры дореволюционной эпохи. Полифоническое мастерство Танеева выказывается здесь с не меньшей силой и выразительностью, чем в его последней монументальной кантате «По прочтении псалма» (1912—1914).

С начала 90-х годов стал выдвигаться со своими хоровыми (a cappella) произведениями Гречанинов (четыре хора, ор. 4, для смешанных голосов, среди них: «В зареве огнистом» на слова Сурикова и «За реченькой яр хмель» на слова Мея, 1892, -:Лен» из ор. 11, 1895, два восьмиголосных хора, ор. 12, 1897, па слова Хомякова — «Солнце сокрылось» и Плещеева — «Ночь пролетала над миром» и т. д.). Лучшие вещи Гречанинова всегда те, в которых преобладают народно-песенные интонации не непременно заимствованные, а органически сочиненные. Кроме больших хоров, Гречанинов написал много общедоступ­ных детских и школьных хоровых песен с сопровождением фор­тепиано, циклы: «Ручеек», 1907, «В деревне», 1908, «Времена года», 1908, «Жаворонок», 1914.

Не остались чуждыми подъему в области хорового пения а cappella и композиторы беляевского кружка: Н. Соколов (хоры для мужских голосов, ор. 6 и ор. 15), А. Лядов (стиль­ные переложения народных песен для женских голосов), Золотарев, Копылов, Акименко и, особенно, Н. Черепнин (два хора op. 2 и два хора ор. 10 — последние на слова Тют­чева «Листья» и «Олегов щит»).

Большая часть этой хоровой a cappella литературы 70—90-х годов и далее является стилизованно-гомофонно-гармонической по своей фактуре (ткань строится на основе простейших то­нально-гармонических, а не мелодических функций), за исклю­чением хоров Танеева (не ранних, в которых полифонический принцип еще не выкристаллизовался с достаточной определен­ностью), Мусоргского, с его поразительным чутьем хорового мелоса, и тех хоров, в которых влияние напевности народных песен или проникнутых песней мелодий заставляло композито­ров даже при гармонической фактуре идти от мелоса, а не от схем генерал-баса (хоры Гречанинова и Лядова).

Богатые возможности раскрылись в этом направлении бла­годаря появлению свежего песенного мелодического материала «с мест» — материала, записанного первыми серьезно обстав­ленными экспедициями Русского географического общества (1886, 1893). Стала расти песенная хоровая литература как приспособление вновь полученных напевов для городских хоров (обработки Извекова, Некрасова, А. Петрова, Лядова). До необходимости сохранения народной гармонизации руководи­тели первых экспедиций не додумались. Но уже сам по себе новый и свежий материал толкал композиторов, его обрабаты­вавших, на более стильные приемы гармонизации — стильные в смысле уклона к самостоятельности и напевности голосов. Все-таки на этом пути ничего плодотворного добиться не уда­валось. Те или иные удачные переложения еще не создавали совсем новой эры в городской хоровой песне, потому что прин­ципы гармонизации в сущности оставались прежние: народные напевы подчинялись абстрактным нормам аккордного голосо­ведения.

Сильная хоровая культура нового столетия выросла на иной почве — на чисто песенной основе из органических пред­посылок народной музыкальной речи и культового древнерус­ского мелоса — в творчестве великого мастера русского (рас­певного и подголосного) стиля a cappella А. Д. Кастальского, в котором слились в единое стилистическое целое два потока мелодических интонаций и две сферы проявления мелоса: кресть­янское песенное искусство и древнерусское хоровое искусство, выросшее в условиях городской культуры и сохранившееся для нас только в культовых распевах. До тех пор, пока церковь была культурно-просветительной средой, естественно, что возле нее всегда протекала и эволюция музыкальная. Когда и XVII веке происходила борьба за никоновские реформы, можно было наблюдать отражение их и в борьбе за европеиза­цию культового пения. Словом, культовый мелос как в своей устной традиции, так и в письменной, в течение веков суммиро­вал в себе не только богатый материал, но и певческие навыки и мастерство мелодической композиции. В самом конце XIX века к столь насыщенной мелодике прикоснулся такой чуткий в отношении распознавания свойств (конструктивных и декоративных) материала композитор, как Кастальский. В его руках — в руках музыканта, творившего от природных особен­ностей материала и на материале, а не от приложения к мате­риалу рассудочных норм голосоведения и чуждых данному ме­лосу гармонических тональных, а не мелодически-ладовых функций,— выросло прекрасное хоровое искусство. В своих об­работках культовых мелодий Кастальский, сперва инстинк­тивно, а потом, глубоко осознав сущность народного песенного и культового «роспевного» искусства, стремился к тому, чтобы полифоническая ткань образовывалась из мелодического (го­ризонтального) поступательного и дыханием обусловленного движения. Живое звучание, а не механическая подстановка средних голосов в пространство между верхним и нижним го­лосом организует его музыку. Функции мелодические, а не гар­монические, представляют все голосоведение. Вокальная дина­мика управляет звучностью и приемами формирования. Все это было в свое время и еще так недавно столь ново и не­обычно, что на Кастальского склонны были смотреть в кругах музыкантов, веровавших в незыблемые схемы немецкого хо­рального голосоведения, как на получудака и малокультурного композитора. Истина оказалась на его стороне, независимо от всего благодаря конкретному факту: звучность его хоров всегда была лучше звучности хоровых произведений его отри­цателей. Голосоведение же — вокально осмысленнее. Когда же и.ч искусства Кастальского выросли великолепные циклические хоровые композиции Рахманинова («Литургия» и, особенно, «Всенощная»), то сомнений уже не могло быть. Народился на­певно-полифонический стиль, в котором богатейшее мелодиче­ское наследие прошлого дало новые пышные всходы.

Кастальский не ограничился узкой сферой культового пения. Светская хоровая культура обязана ему многими прекрасно-звучными произведениями, как оригинальными, так и обработ­ками народных напевов. В своих обработках Кастальский вся­чески стремится приблизиться к интонационным навыкам и приемам многоголосия деревенской хоровой культуры. Это осо­бенно сказывается в его хоровых произведениях революцион­ной эпохи и в его «русских народных празднованиях» — свое­образной форме музыкальной театрализации быта, чему всег­да не была чужда русская опера и что здесь становится целью.

Эволюция оратории в России после Рубинштейна приоста­новилась. Элементы ораториального стиля, конечно, присут­ствуют в кантатах Танеева, в музыке к пьесе «Царь Иудей­ский» (1914) Глазунова, «Братском поминовении» (1915) Ка­стальского, но как форма оратория не привилась, уступив место кантате. О самых выдающихся из русских кантат прихо­дилось не однажды упоминать. Наиболее сильным композито­ром в этой области оказался С. И. Танеев. В обеих его канта­тах— «Иоанн Дамаскин», 1884, и «По прочтении псалма» — налицо возвышенность содержания, величие стиля и красота мастерства.

История развития русской кантаты позволяет различать в ней (как и в кантах) ряд жанров: приветственной («гимни­ческой») кантаты, эпической, лирической и философско-созерцательной. Первое направление проявилось раньше всего и коренится в празднествах по случаю побед, коронаций и т. п. Уже первый из прибывших в Россию итальянцев-композиторов Арайя дал образец коронационной кантаты. В XIX веке мало кто из русских выдающихся композиторов не коснулся этого жанра, начиная с юношеской кантаты Глинки (1826) по случаю кончины Александра I и восшествия на престол Нико­лая I. Не всегда сочинения такого рода были лишь официаль­ной данью событию. Коронационная кантата «Москва» Чайков­ского (1883) содержит страницы красивой лирической музыки и является цельным по форме и стилю произведением. Не­сколько ценных приветственных лирических кантат посвящено памяти выдающихся людей: такова кантата Балакирева на от­крытие памятника Глинке (1904), кантата Глазунова в память столетней годовщины А. С. Пушкина (1899), кантата памяти Антокольского, написанная Глазуновым и Лядовым (1902); множество институтских, консерваторских и различного содер­жания школьных кантат точно так же надо включить в круг кантат приветственных. Оригинальной по замыслу и компози­ции была кантата Кастальского на обиходные попевки «Стих о церковном русском пении» (1911).

Крайне разнообразными по своему содержанию являются кантаты лирические и лирико-эпические не приветственного, а общепоэтического склада. В 20-х годах был довольно рас­пространен тип лирической кантаты, бывшей иногда не чем иным, как распространенным сольным романсом. Таковы кан­таты Верстовского и, прежде всего, популярная «Черная шаль» на текст Пушкина. Эта песня-романс под названием кантаты исполнялась с большим успехом певцом Булаховым в сцениче­ской обстановке. Инсценировать более или менее крупные му­зыкально-лирические произведения, если только в них в какой-либо степени наличествовал драматический элемент (это слу­чалось особенно часто с романтическими балладами, повество­вательными песнями, монологами и т. д.), было тогда в обычае. В своей автобиографии Верстовский сообщает сам о несколь­ких сочиненных им лирических представлениях, как-то: «Гезиод и Гомер — певцы-соперники», лирическое представление, из сочинений Батюшкова, с хорами, борьбами и танцами; «Вы­куп барда, или Сила песнопения», драматическая картина, слова М. Дмитриева; «Певец во стане русских воинов», из сочинений Жуковского, лирическое представление с хорами; «Пустынник», баллада Жуковского, исполненная на сцене с ор­кестром, и т. д. Верстовскому же принадлежат и кантаты в пол­ном смысле слова, то есть циклические вокально-инструмен­тальные произведения, скомпонованные из чередования арий, речитативов, хоров и оркестровых эпизодов. В цитируемой ав­тобиографии своей он упоминает о «кантате» с речитативами, хором, с четырьмя арфами и большим оркестром: «Торжество муз».

Логическим завершением развития лирической кантаты с инсценировкой является исторически ценное и своеобразное произведение Даргомыжского «Торжество Вакха» — театраль­ная кантата на текст Пушкина (исполнена концертно в 1846 году, а в виде оперы только в 1867 году в Москве, и уже в наше время недавно в Ленинграде на сцене театра б. Народного дома в 1920 году). Если разделить композиторов на завершите­лей, блестяще и гармонично синтезирующих завоевания пред­шественников, и на композиторов открывателей и изобретате­лей, сочиняющих новую музыку или ищущих новых концепций и нового приложения материала, то Даргомыжский входит в число последних. Он всегда весь в опыте, в экспериментиро­вании. Понятно поэтому, что его не могла не заинтересовать идея театрализации кантаты — наиболее лирико-статической из музыкальных форм. И он добился этого в «Торжестве Вакха». При всей неровности музыки данного произведения (ибо здесь нужен был вкус эпикурейца Глинки) оно дает возможность ис­торику понять и оценить любопытные по своему музыкально-те­атральному преломлению опыты.

Элементы кантаты, как и оратории («бездейственная во­кальность» или, наоборот, театрализация лирических состоя­ний), занимают немало места в русской опере. Такова, в сущ­ности, последняя картина «Китежа» или финальный хор в па­мять Гоголя в «Ночи перед рождеством» Римского-Корсакова.

Тип лирико-эпической кантаты не получил в России после­довательного развития и из-за прерывистой вообще эволюции русской кантаты вырабатывался не постепенно, а толчками, и очень спорадически. Рубинштейн дал красивый образец поэти­ческой кантатной музыки в цикле лирических пьес «Стихи и реквием по Миньоне» из «Вильгельма Мейстера» Гёте (для солистов, смешанного хора, фортепиано и фисгармонии).

Значительную ценность, несмотря на ощущаемую момен­тами формальную установку, имеют работы Римского-Корса­кова в области лирической и лирико-эпической кантаты. Его кантаты: «Свитезянка» для сопрано и тенора соло, хора и ор­кестра (1897), «Песнь о вещем Олеге» — памяти Пушкина — для тенора, баса соло и мужского хора с оркестром, и «Из Го­мера», прелюдия-кантата для женского трио и женского хора с оркестром (1905). В некотором отношении хоровой кантатой можно считать его «Стих об Алексее, божием человеке» для хора и оркестра (1877—1878) как опыт концертной стилизации напева народного духовного стиха.

Лирико-эпической и театрализованной кантатой является «Сказание о граде великом Китеже и о тихом озере Светояре» С. Василенко (1902 г.). Кантата Рахманинова «Весна» на текст Некрасова (для баритона соло, хора и оркестра) по своей напевной оснащенности и лирическому напряжению служит характерным продолжением линии развития московской лириче­ской кантаты с присущим ей стремлением быть эмоционально-симфонической. Эта линия прослеживается от кантаты «Мос­ква» Чайковского (1883) к «Дамаскину» Танеева (1884), к бал­ладам Аренского «Кубок», «Лесной царь», для соло, хора и оркестра, к «Весне» Рахманинова (1902) и разветвляется, со­храняя, однако, всегда за мелосом значение руководящего фак­тора, на эмоционально-драматическую (кантата «Колокола» Рахманинова, текст Эдгара По в переводе Бальмонта, 1913) и на возвышенно-созерцательную («По прочтении псалма» Та­неева, 1912—1914).

Эта же эпоха — предвоенная и годы войны — выдвинула еще новый тип кантаты, в полном соответствии с экстатиче­скими устремлениями скрябинского инструментального симфо­низма. В 1911—-1912 годах Стравинский сочинил на текст Баль­монта любопытную в интонационном отношении кантату для мужского хора с оркестром «Звездоликий». В 1917—1918 го­дах Прокофьев написал тоже на текст Бальмонта заклинание «Семеро их» для драматического тенора, смешанного хора и большого оркестра. Это произведение полно эмоционально-сти­хийного проявления симфонизма. Но его можно отнести к об­ласти кантаты, если перестать связывать с ней что-то либо при­ветственное, либо официально заказанное.

Оглядываясь теперь назад на предреволюционную эпоху, нельзя не обратить внимание на присущее передовой ее музыке состояние мятежности и экстатического возбуждения. Мятежность звенит в «Колоколах» Рахманинова — в стихии набата, и заворошке заклинания Прокофьева, в «Прометее» Скрябина, и культовых танцах «Весны священной» Стравинского и в за­чарованных гармониях «Звездоликого». Любопытно в связи с этим обращение к хоровым тембрам как факторам симфони­ческим. Прирожденный инструменталист Скрябин должен был в «Прометее» прибегнуть к хору. Стравинский пришел вновь к хору после «Звездоликого» в своей редакции заключительного хора из «Хованщины» Мусоргского (1913) и в «Свадебке» (1917), тоже, в сущности, экстатической кантате, но театрали­зованной в плане действа-обряда. Для всех этих сочинений, включая набат в Кантате Рахманинова, характерно вызывание и музыке ощущений стихийного (динамика огня, власть ин­стинкта пола, экстатические состояния). Один Танеев, тоже выводя симфонизм за пределы только инструментальных средств выражения, воплощает в кантате поэму о космосе — и величии организованного движения. Таким образом, музы­кально-творческие силы лучших композиторов накануне вели­ких событий и в кругу их были направлены на внеобыденное и внемелочное. Вполне понятно, что ощущение неведомого и предчувствия грозы требовали большого напряжения всех ду­шенных способностей и чуткой настороженности. Этим обусловливается нервный подъем и экстатическое возбуждение му­зыки.

Таковы в самых сжатых чертах главные направления рус­ской оратории и кантаты как произведений, тесно примыкающих к хоровой культуре и от нее питающихся. Мы видели, как мно­гообразны проявления хоровой культуры, поскольку она не только вклиняется в оперу, и в ораторию, и в кантату, но высту­пает самостоятельно. В качественном отношении, если считаться с отбором, который производит жизнь, выдающихся отдельных хоров было не так уж много. Проследить линию их развития очень трудно вследствие разнообразия и раскинутости мате­риала. Но основные типы намечаются довольно легко: хоры с большим или меньшим уклоном в сторону инструментализма или же, наоборот, к вокальной, напевной выразительности. Хоры с преобладанием актуально-драматических положений (а следо­вательно, проявлений конфликтности и контрастности в музыке) над эпически-повествовательными или созерцательными состоя­ниями. Или же, обратно, пассивных состояний над активными. Хоры, формально стилизованные, и хоры, в которых господст­вует творчески организующая мысль (Танеев). Хоры, в которых преобладает декоративный элемент и, наоборот, хоры, исключи­тельно конструктивные. Кроме того, хоровые произведения как стиля a cappella (о чем уже была речь), так и с оркестровым или фортепианным сопровождением различимы по материалу (деревенские песенные интонации или интонации европейского города), по степени динамичности и по характеру, типу и тех­нике полифонии.

Среди композиторов Могучей кучки Мусоргский со своими двумя хорами с оркестром «Иисус Навин» и «Поражение Сеннахериба» шел впереди остальных. Эти драматически-яркие тем­пераментные композиции являются вокально-динамичными по существу своему и построены на свежем выразительном материале. Наоборот, большая часть хоров с сопровождением a cap­pella Римского-Корсакова (вроде «Татарского полона», под­блюдной песни «Слава» для хора и оркестра и других обработок песен) являются произведениями лирико-эпическими с сильным уклоном к формальной стилизации материала. Хоры Римского-Корсакова, не базирующиеся на народном материале, не отли­чаются подкупающей эмоциональной выразительностью и чужды подлинно вокальной полифонии. Хоры Кюи, гомофонные по фактуре, салонно благозвучны и изящны. Для Балакирева (им сделаны хоровые обработки былин «Никита Романович» и «Ко­ролевич из Кракова») хоровая сфера не характерна. Зато Бо­родин в своем хоре поселян из «Князя Игоря» сумел чутко и непосредственно приблизиться к деревенской культуре протяж­ной хоровой песни. Хор у него звенит и льется. Но ближе всех подошел к народной музыкальной речи один Кастальский. Что касается хоров Танеева, то здесь доминирует присущий ему, как композитору высшей музыкально-интеллектуальной культуры, вокально-симфонический принцип развития материала на рациональных основах, выработанных европейской полифо­нией. По своему содержанию музыка хоров Танеева включает в себя сложную цепь переживаний — от созерцательных состоя­ний до яркой драматической экспрессии.

Не касаясь в целом развития хоровой культуры в наше время, я замечу только, что в хорах a cappella современного композитора Пащенко нашла свое выражение как эмоционально-на­певная, так и инструментально-орнаментальная культура. В сво­их сюитах из русских песен Пащенко стремился перенести в хор типично-инструментальные приемы тематической обработки. В «Лунной сонате» для хора a cappella он добился впечатления инструментальных тембров и красок, но певчески преломлен­ных. В этом явлении, безусловно, переходном, можно видеть очередной этап обогащения вокальных интонаций инструмен­тальными и нового претворения их. Но нельзя считать подобного рода процесс окончательной инструментализацией вокально-песенной стихии, к чему всегда стремилась прежняя петербург­ская музыкальная культура, начиная еще от Прача.


^ [ЗНАМЕННЫЙ РОСПЕВ]


Древнерусская музыка обладала своим эпическим сокрови­щем музыкальных культовых напевов. Сокровище это, известное всему народу во множестве вариантов, слышимое во всех кон­цах русской земли, расширяло свое воздействие по мере собира­ния и распространения русского государства. Судьба этих на­певов частично разделяет историю летописных сводов. Хотя сам-то этот основной музыкальный свод напевов по всей струк­туре своей организован крепче и прочнее летописных сказаний. В нем очень сильны музыкально-напевные соотношения (гласы и роспевы), делающие свод почти независимым от скрепок текстового порядка. Но и зависимость от них, то есть напевов от текстов, в свою очередь, тоже сыграла положительную роль в дисциплине связей внешнего порядка: сводом этих великолеп­нейших, прочнейших в своей ладовой основе мелодий владела церковь и как организация, сильнейшая в распорядке своих служб, она не позволяла ему распадаться.

Что же касается центробежных течений, имевшихся в своде и обусловленных музыкальной красотой и эмоционально-воз­вышенным строем напевов, а следовательно, и их этическим воз­действием, то церковь тут ничего противопоставить не могла. Она обладала правом не пускать внутрь себя такие превраще­ния напевов, которые уводили бы слушателей в мирские и слиш­ком мирские помыслы. Но не могла мешать развитию повсемест­ных областных вкусов к вариантам первоосновных напевов и, наконец, просто распространению отдельных частей и частиц по различным участкам и отложениям мирской песни. Техника вариантов развивала чувство мелодического и стиль возвышен­ного пения, то есть пения, отвечавшего помыслам глубоко человечнейшим. Нельзя считать, что это пение означало точное вы­явление догматических тонкостей: интеллект специалистов мог в них разобраться, а для людей, в их массе, напевы «знаменного роспева» — так называется основной свод, о котором идет речь,— были начальным путем к пониманию музыки, в данном случае мелоса возвышенного мелодического содержания. Путем к различению, мы бы теперь сказали, музыки серьезной от музыки только развлекательной, не возвышающей ни помыс­лов, ни вкусов.

Когда в русском народе возникло и укрепилось ощущение напевов «знаменного роспева» как проводников высокого строя чувств сверх их только служебно-конфессиональной роли, трудно сказать. Но то, что «знаменный роспев» давно стал всенарод­ным достоянием и начал давать повсеместно чудесные своей песенностью побеги, заставляет думать, что не преуменьшено ли в создавании «знаменного роспева» творческое участие ин­теллигентных, книжных слоев русского народа? Не имеем ли мы здесь, в великолепных мелодических сводах, древнерусский песенно-распевный язык высокого эмоционально-мелодического склада? Ведь тут действуют не отдельные песни, а древнерус­ское чувство мелоса и эстетика песенности, проявившаяся в дальнейшем — с XVIII века до революции — в эстетическом увлечении хоровым концертирующим светским стилем барок­ко — Бортнянского. Такое увлечение могло, однако, возникнуть только в результате потери тонкого мелодического вкуса к красочности и ритмам древнего мелоса, подобно потере чутья к жизненной красочности и ритмике древнерусской жи­вописи!

Итак, не имеем ли мы действительно в древнейших памят­никах «знаменного роспева» уже и систему русского музыкаль­ного мелодического языка, то есть интонационного мышления, и ораторское слово с поэтическими образами? Тогда древнейшие памятники «знаменного роспева», как лирика тонов, отвечаю­щая возвышенным помыслам о жизни, о мире, о родной земле, о людях, близких и далеких, должны быть кругом мелодий, соотвечающим памятникам ораторской речи и особенно единственному памятнику русских словесных образно-поэтических интонаций — «Слову о полку Игореве». За это говорит вековая народная привязанность к напевам «знаменного роспева» и талантливость (явно русская) его вариантов XVII века.

Здесь приходится остановить прогнозы. У нас в русском музыкознании не было ученого, равного Шахматову в области русского языка. Только человеку подобного склада ума могло бы удаться разобрать своего рода слои «летописных сводов древнерусской распевности». К ним, к этим слоям, мы все еще подходим от аналогий позднейших памятников и от устных традиций, от сохранившегося живого интонирования напевов. Несомненно, однако, что тут перед нами великое, всецело рус­ское древнее звукоискусство распевания. В нем, с одной стороны, мерность звукозодческим принципам системы гласов, а с другой - процессы распевных метаморфоз («превращений») внутри данной ладовой оболочки, то есть близкое к тому, что проис­ходит в образовании вариантов народных песен.

Словом, и тут и там мастерство интонирования или «произ­несения» каждый раз с новыми смысловыми оттенками некоторого числа постоянных напевных стержней. Это искусство вариантности через распевание органически вкоренилось в рус­скую музыку и составляет одну из существенных особенностей русского развития тематического материала. <...>

Итак, роспев — это свод напевных стержней, и роспев, рас­певное — это качество народнопесенного эпического искусства. Свод мелодий, расположенных по годовому кругу богослужений, образует единство напевного стиля. Определяется это единство, главным образом, внутренне-музыкальными качествами напев­ности и строем мелодий, а также количественной их стороной. Поэтому в эпоху расцвета распевного искусства возникли, кроме «большого знаменного роспева» —круга, или цикла, напевов, еще и «средний знаменный» (обычно большой), затем Киев­ский, Греческий и ряд поместных.

Качество распевности — «вышивание» мелодий по стержне­вым напевам,— конечно, в сильной мере сказалось на первых опытах русского многоголосия в XVII веке, замечательном веке метаморфоз русской эпической вокальной музыки в сторону узорчатого пения барокко и уплотняющихся связей с Украиной и Польшей. Процесс естественный, и глубоко заблуждаются те, кто думает, что с распадением древних роспевных сводов и их строев под усиливающимися западными влияниями (XVIII век) совершенно исчезли из русской музыки органичные качества искусства распевности. Ведь за много веков они стали корен­ными качествами великого народно-песенного искусства, глу­боко независимыми от прикладного культового искусства. По­этому следы интонационного воздействия древнейших роспевов на русскую музыку не прекращались никогда. Происходило только их переосмысление в их странствованиях по мирской музыке, подобно как с григорианскими напевами в Европе.

Но исторические пути — путями, а монументальнейший свод мелодических сокровищ — «знаменный роспев» остается незыб­лемым эпическим памятником напевов возвышенного строя мысли русской-народности. <...>

Музыка народного прошлого не беднее всех прочих свиде­телей славности русской истории и русского имени. Она тоже владеет своими кладами, сбереженными народом. Только сами музыканты ими пренебрегают. Как умно расшифрованы и про­яснены сокровища и памятники древнерусского языка и изучены летописные своды! И как в очень малой мере вникали мыслью и слухом в «знаменный роспев», свод напевов мирового значе­ния, равный великим эпическим сказаниям. Но даже то немно­гое, что известно,— поражает. Это прежде всего — отражение в напевах неколебимой совести предков, строивших русскую землю. Будто здесь — озвученные панцирь и броня, а не просто звенья напевов живой для нас старины. Тут нет низменных, мел­коватых и изнеженных чувствований. Тут лирика глубоких ис­пытаний и героической железной выносливости и сопротивля­емости. Мелодии выдержанные, наделенные упругостью пру­жины. В них если слышится радость, то возвышенно ликующая, «юбиляционная», а если скорбь, то не имеющая ничего общего с нервными страданиями музыки близких нам эпох человечества.

Красота древних роспевов и составляющих их попевок вол­нует, как то сурово-сосредоточенный, то звонкий язык летописей. Та же сфера чувств, та же дисциплина характеров, та же упор­ная воля жить, тот же мерный ритм, что и в памятниках древне­русского слова, живописи, резьбы и тканей, в образах фресок и в плавности и мерности их поступи. Надо научиться доводить это напевное богатство до современного слушателя, найти сов­ременные формы и варианты для раскрытия перед современным сознанием души древних напевов. И этот якобы замурованный церковностью клад — на самом же деле область народных глу­боких дум — раскроется во всей красоте своей и лучистости. Нет и тени уныния в русских роспевах. И лучи их могли бы пронизать наши героические оратории, как в свое время лучи русской песенности озарили первую оперу Глинки, без того чтобы он прибегал к искусственной стилизации или натурали­стическому цитатничеству. <...>

Не следует ли драгоценные сокровища напевов сделать му­зыкально-музейным живым достоянием современности: найти формы их показа, формы интонационного воплощения? Ведь это столь же естественно, как то, что все время происходит в литературе: переводы и переиздания ценнейших народных эпических памятников Кавказа, Ирана и Средней Азии. Древний русский эпический свод музыкальных ценнейших напевов — то же сказа­ние о возвышенных помыслах людей прошлого — достоин зани­мать первое место в «Памятниках древнерусского музыкального искусства». С них надо начинать достойное нашего времени изучение прошлого русской музыки, народными родниками ко­торой питался весь великий классический ее период, начиная с восхождения национального гения Михаила Ивановича Глинки (1804—1857) —Пушкина русской музыки и родоначальника русской оперы. <...>

  1   2   3   4




Похожие:

Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconИскренность — это фундамент духовной жизни
Русская культура – открытая культура, культура добрая и смелая, всё принимающая и всё творчески осмысливающая
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconУрок в 4 классе по программе Д. Б. Кабалевского. Тема четверти: Между музыкой разных народов нет непереходимых границ. Тема урока: "Музыка и культура Японии" (урок-спектакль)
Художественно-педагогическая идея урока: музыка искусство человеческого общения!
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconДокументы
1. /Русская культура 14-17 вв.doc
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconИнструкция по проведению краевой диагностической работы прилагается к тексту диагностической работы
Выдержки из приказа №5175 департамента образования и науки Краснодарского края от 27 сентября 2011 г
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconН. К. Рерих об искусстве сборник статей
Р42 Об искусстве: Сб ст. / Предисл. А. Д. Алехина, сост. С. А. Пономаренко. – 2-е изд
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconМинералова И. Г. Курс читается в Госиря (4 курс, бакалавры)
Общие тенденции в развитии русской литературы к концу 30-х гг. ХХ века. Характерные черты русской прозы. Проза русская и советская....
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconКритерии и показатели профессиональной компетентности и результативности деятельности учителя-предметника (технология, изобразительное искусство, музыка, мировая художественная культура), инструктора по труду

Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconАктуальность пакта рериха в современном мире*
Красоты. Культура есть синтез возвышенных и утонченных достижений. Культура есть оружие Света. Культура есть спасение. Культура есть...
Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconПрезентация Музыка Животные Природа Спорт Книги Моя музыка Классика Релакс Поп-музыка Мои животные Собаки

Выдержки из работы Б. Асафьева «О хоровом искусстве» I. Русская и советская хоровая музыка хоровая культура iconГадовым тэрмiнам навучання фiзiчная культура
Фiзiчнае выхаванне вучняў у базавай школе ажыццяўляецца на уроках фiзiчнай культуры ў працэсе засваення абавязковага вучэбнага предмета...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов