Федор Михайлович Достоевский icon

Федор Михайлович Достоевский



НазваниеФедор Михайлович Достоевский
страница14/32
Дата конвертации05.09.2012
Размер7.32 Mb.
ТипДокументы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   32
1. /o5.docФедор Михайлович Достоевский
Глава четвертая


I.

Теперь я боюсь и рассказывать. Все это было давно; но все это и теперь

для меня как мираж. Как могла бы такая женщина назначить свидание такому

гнусному тогдашнему мальчишке, каким был я? - вот что было с первого

взгляда! Когда я, оставив Лизу, помчался и у меня застучало сердце, я прямо

подумал, что я сошел с ума: идея о назначенном свидании показалась мне вдруг

такою яркою нелепостью, что не было возможности верить. И что же, я совсем

не сомневался; даже так: чем ярче казалась нелепость, тем пуще я верил.

То, что пробило уже три часа, меня беспокоило: "Если мне дано свидание,

то как же я опаздываю на свидание", - думал я. Мелькали тоже глупые вопросы,

вроде таких: "Что мне теперь лучше, смелость или робость?". Но все это

только мелькало, потому что в сердце было главное, и такое, что я определить

не мог. Накануне сказано было так: "Завтра я в три часа буду у Татьяны

Павловны" - вот и все. Но, во-первых, я и у ней, в ее комнате, всегда был

принят наедине, и она могла сказать мне все что угодно, и не переселяясь к

Татьяне Павловне; стало быть, зачем же назначать другое место у Татьяны

Павловны? И опять вопрос: Татьяна Павловна будет дома или не дома? Если это

- свидание, то, значит, Татьяны Павловны не будет дома. А как этого

достигнуть, не объяснив всего заранее Татьяне Павловне? Значит, и Татьяна

Павловна в секрете? Эта мысль казалась мне дикою и как-то нецеломудренною,

почти грубою.

И, наконец, она просто-запросто могла захотеть побывать у Татьяны

Павловны и сообщила мне вчера безо всякой цели, а я навообразил. Да и

сказано было так мельком, небрежно, спокойно и после весьма скучного сеанса,

потому что во все время, как я у ней был вчера, я почему-то был как сбитый с

толку: сидел, мямлил и не знал, что сказать, злился и робел ужасно, а она

куда-то собиралась, как вышло после, и видимо была рада, когда я стал

уходить. Все эти рассуждения толпились в моей голове. Я решил наконец, что

войду, позвоню, отворит кухарка, и я спрошу: "Дома Татьяна Павловна?" Коли

нет дома, значит "свидание". Но я не сомневался, не сомневался!

Я взбежал на лестницу и-на лестнице, перед дверью, весь мой страх

пропал: "Ну пускай, - думал я, - поскорей бы только!" Кухарка отворила и с

гнусной своей флегмой прогнусила, что Татьяны Павловны нет.
"А нет ли

другого кого, не ждет ли кто Татьяну Павловну?" - хотел было я спросить, но

не спросил: "лучше сам увижу", и, пробормотав кухарке, что я подожду,

сбросил шубу и отворил дверь...

Катерина Николавна сидела у окна и "дожидалась Татьяну Павловну".

- Ее нет? - вдруг спросила она меня как бы с заботой и досадой, только

что меня увидала. И голос и лицо до того не соответствовали моим ожиданиям,

что я так и завяз на пороге.

- Кого нет? - пробормотал я.

- Татьяны Павловны! Ведь я же вас просила вчера передать, что буду у

ней в три часа?

- Я... я и не видал ее вовсе.

- Вы забыли?

Я сел как убитый. Так вот что оказывалось! И, главное, все было так

ясно, как дважды два, а я - я все еще упорно верил.

- Я и не помню, что вы просили ей передать. Да вы и не просили: вы

просто сказали, что будете в три часа, - оборвал я нетерпеливо. Я не глядел

на нее.

- Ах! - вдруг вскричала она, - так если вы забыли сказать, а сами

знали, что я буду здесь, так вы-то сюда зачем приехали?

Я поднял голову: ни насмешки, ни гнева в ее лице, а была лишь ее

светлая, веселая улыбка и какая-то усиленная шаловливость в выражении лица,

- ее всегдашнее выражение, впрочем, - шаловливость почти детская. "Вот

видишь, я тебя поймала всего; ну, что ты теперь скажешь?" - как бы говорило

все ее лицо.

Я не хотел отвечать и опять потупился. Молчание продолжалось с

полминуты.

- Вы теперь от папа? - вдруг спросила она.

- Я теперь от Анны Андреевны, а у князя Николая Ивановича вовсе не

был... и вы это знали, - вдруг прибавил я.

- С вами ничего не случилось у Анны Андреевны?

- То есть что я имею теперь сумасшедший вид? Нет, я и до Анны Андреевны

имел сумасшедший вид.

- И у ней не поумнели?

- Нет, не поумнел. Я там, кроме того, слышал, что вы выходите замуж за

барона Бьоринга.

- Это она вам сказала? - вдруг заинтересовалась она. - Нет, это я ей

передал, а слышал, как говорил давеча Нащокин князю Сергею Петровичу у него

в гостях.

Я все не подымал на нее глаз: поглядеть на нее значило облиться светом,

радостью, счастьем, а я не хотел быть счастливым. Жало негодования вонзилось

в мое сердце, и в один миг я принял огромное решение. Затем я вдруг начал

говорить, едва помню о чем. Я задыхался и как-то бормотал, но глядел я уже

смело. Сердце у меня стучало. Я заговорил о чем-то ни к чему не относящемся,

впрочем, может быть, и складно. Она сначала было слушала с своей ровной,

терпеливой улыбкой, никогда не покидавшей ее лица, но мало-помалу удивление,

а потом даже испуг мелькнули в ее пристальном взгляде. Улыбка все еще не

покидала ее, но и улыбка подчас как бы вздрагивала.

- Что с вами? - спросил я вдруг, заметив, что она вся вздрогнула.

- Я вас боюсь, - ответила она мне почти тревожно.

- Почему вы не уезжаете? Вот, как теперь Татьяны Павловны нет, и вы

знаете, что не будет, то, стало быть, вам надо встать и уехать?

- Я хотела подождать, но теперь... в самом деле... О Она было

приподнялась.

- Нет, нет, сядьте, - остановил я ее, - вот вы опять вздрогнули, но вы

и в страхе улыбаетесь... У вас всегда улыбка. Вот вы теперь совсем

улыбнулись...

- Вы в бреду?

- В бреду.

- Я боюсь... - прошептала она опять.

- Чего?

- Что вы стену ломать начнете... - опять улыбнулась она, но уже в самом

деле оробев.

- Я не могу выносить вашу улыбку!..

И я опять заговорил. Я весь как бы летел. Меня как бы что-то толкало. Я

никогда, никогда так не говорил с нею, а всегда робел. Я и теперь робел

ужасно, но говорил; помню, я заговорил о ее лице.

- Я не могу больше выносить вашу улыбку! - вскричал я вдруг, - зачем я

представлял вас грозной, великолепной и с ехидными светскими словами еще в

Москве? Да, в Москве; мы об вас еще там говорили с Марьей Ивановной и

представляли вас, какая вы должны быть... Помните Марью Ивановну? Вы у ней

были. Когда я ехал сюда, вы всю ночь снились мне в вагоне. Я здесь до вашего

приезда глядел целый месяц на ваш портрет у вашего отца в кабинете и ничего

не угадал. Выражение вашего лица есть детская шаловливость и бесконечное

простодушие - вот! Я ужасно дивился на это все время, как к вам ходил. О, и

вы умеете смотреть гордо и раздавливать взглядом: я помню, как вы посмотрели

на меня у вашего отца, когда приехали тогда из Москвы... Я вас тогда видел,

а между тем спроси меня тогда, как я вышел: какая вы? - и я бы не сказал.

Даже росту вашего бы не сказал. Я как увидал вас, так и ослеп. Ваш портрет

совсем на вас не похож: у вас глаза не темные, а светлые, и только от

длинных ресниц кажутся темными. Вы полны, вы среднего роста, но у вас

плотная полнота, легкая, полнота здоровой деревенской молодки. Да и лицо у

вас совсем деревенское, лицо деревенской красавицы, - не обижайтесь, ведь

это хорошо, это лучше - круглое, румяное, ясное, смелое, смеющееся и...

застенчивое лицо! Право, застенчивое. Застенчивое у Катерины Николаевны

Ахмаковой! Застенчивое и целомудренное, клянусь! Больше чем целомудренное -

детское! - вот ваше лицо! Я все время был поражен и все время спрашивал

себя: та ли это женщина? Я теперь знаю, что вы очень умны, но ведь сначала я

думал, что вы простоваты. У вас ум веселый, но без всяких прикрас... Еще я

люблю, что с вас не сходит улыбка: это - мой рай! Еще люблю ваше

спокойствие, вашу тихость и то, что вы выговариваете слова плавно, спокойно

и почти лениво, - именно эту ленивость люблю. Кажется, подломись под вами

мост, вы и тут что-нибудь плавно и мерно скажете... Я воображал вас верхом

гордости и страстей, а вы все два месяца говорили со мной как студент с

студентом... Я никогда не воображал, что у вас такой лоб: он немного низок,

как у статуй, но бел и нежен, как мрамор, под пышными волосами. У вас грудь

высокая, походка легкая, красоты вы необычайной, а гордости нет никакой. Я

ведь только теперь поверил, все не верил!

Она с большими открытыми глазами слушала всю эту дикую тираду; она

видела, что я сам дрожу. Несколько раз она приподымала с милым, опасливым

жестом свою гантированную ручку, чтоб остановить меня, но каждый раз

отнимала ее в недоумении и страхе назад. Иногда даже быстро отшатывалась вся

назад. Два-три раза улыбка опять просвечивалась было на ее лице; одно время

она очень покраснела, но под конец решительно испугалась и стала бледнеть.

Только что я приостановился, она протянула было руку и как бы просящим, но

все-таки плавным голосом промолвила:

- Этак нельзя говорить... этак невозможно говорить... И вдруг поднялась

с места, неторопливо захватывая свой шейный платок и свою соболью муфту.

- Вы идете? - вскричал я.

- Я решительно вас боюсь... вы злоупотребляете... - протянула она как

бы с сожалением и упреком.

- Послушайте, я, ей-богу, стену не буду ломать.

- Да вы уж начали, - не удержалась она и улыбнулась. - Я даже не знаю,

пустите ли вы меня пройти? - И кажется, она впрямь опасалась, что я ее не

пущу.

- Я вам сам дверь отворю, идите, но знайте: я принял одно огромное

решение; и если вы захотите дать свет моей душе, то воротитесь, сядьте и

выслушайте только два слова. Но если не хотите, то уйдите, и я вам сам дверь

отворю!

Она посмотрела на меня и села на место.

- С каким бы негодованием вышла иная, а вы сели! - вскричал я в

упоении.

- Вы никогда так прежде не позволяли себе говорить.

- Я всегда робел прежде. Я и теперь вошел, не зная, что говорить. Вы

думаете, я теперь не робею? Я робею. Но я вдруг принял огромное решение и

почувствовал, что его выполню. А как принял это решение, то сейчас и сошел с

ума и стал все это говорить... Выслушайте, вот мои два слова: шпион я ваш

или нет? Ответьте мне - вот вопрос!

Краска быстро залила ее лицо.

- Не отвечайте еще, Катерина Николавна, а выслушайте все и потом

скажите всю правду.

Я разом сломал все заборы и полетел в пространство.


II.

- Два месяца назад я здесь стоял за портьерой... вы знаете... а вы

говорили с Татьяной Павловной про письмо. Я выскочил и, вне себя,

проговорился. Вы тотчас поняли, что я что-то знаю... вы не могли не

понять... вы искали важный документ и опасались за него... Подождите,

Катерина Николавна, удерживайтесь еще говорить. Объявляю вам, что ваши

подозрения были основательны: этот документ существует... то есть был... я

его видел; это - ваше письмо к Андроникову, так ли?

- Вы видели это письмо? - быстро спросила она, в смущении и волнении. -

Где вы его видели?

- Я видел... я видел у Крафта... вот у того, который застрелился...

- В самом деле? Вы сами видели? Что ж с ним сталось?

- Крафт его разорвал.

- При вас, вы видели?

- При мне. Он разорвал, вероятно, перед смертью... Я ведь не знал

тогда, что он застрелится...

- Так оно уничтожено, слава богу! - проговорила она медленно, вздохнув,

и перекрестилась.

Я не солгал ей. То есть я и солгал, потому что документ был у меня и

никогда у Крафта, но это была лишь мелочь, а в самом главном я не солгал,

потому что в ту минуту, когда лгал, то дал себе слово сжечь это письмо в тот

же вечер. Клянусь, если б оно было у меня в ту минуту в кармане, я бы вынул

и отдал ей; но его со мною не было, оно было на квартире. Впрочем, может

быть, и не отдал бы, потому что мне было бы очень стыдно признаться ей

тогда, что оно у меня и что я сторожил ее так долго, ждал и не отдавал. Все

одно: сжег бы дома, во всяком случае, и не солгал! Я был чист в ту минуту,

клянусь.

- А коли так, - продолжал я почти вне себя, - то скажите мне: для того

ли вы привлекали меня, ласкали меня, принимали меня, что подозревали во мне

знание о документе? Постойте, Катерина Николаевна, еще минутку не говорите,

а дайте мне все докончить: я все время, как к вам ходил, все это время

подозревал, что вы для того только и ласкали меня, чтоб из меня выпытать это

письмо, довести меня до того, чтоб я признался... Постойте, еще минуту: я

подозревал, но я страдал. Двоедушие ваше было для меня невыносимо, потому

что... потому что я нашел в вас благороднейшее существо! Я прямо говорю, я

прямо говорю: я был вам враг, но я нашел в вас благороднейшее существо! Все

было побеждено разом. Но двоедушие, то есть подозрение в двоедушии,

томило... Теперь должно все решиться, все объясниться, такое время пришло;

но постойте еще немного, не говорите, узнайте, как я смотрю сам на все это,

именно сейчас, в теперешнюю минуту; прямо говорю: если это и так было, то я

не рассержусь... то есть я хотел сказать - не обижусь, потому что это так

естественно, я ведь понимаю. Что ж тут может быть неестественного и дурного?

Вы мучаетесь документом, вы подозреваете, что такой-то все знает; что ж, вы

очень могли желать, чтоб такой-то высказался... Тут ничего нет дурного,

ровно ничего. Искренно говорю. Но все-таки надо, чтобы вы теперь мне

что-нибудь сказали... признались (простите это слово). Мне надо правду.

Почему-то так надо! Итак, скажите: для того ли вы обласкали меня, чтоб

выпытать у меня документ... Катерина Николаевна?

Я говорил как будто падал, и лоб мой горел. Она слушала меня уже без

тревоги, напротив, чувство было в лице; но она смотрела как-то застенчиво,

как будто стыдясь.

- Для того, - проговорила она медленно и вполголоса. - Простите меня, я

была виновата, - прибавила она вдруг, слегка приподымая ко мне руки. Я никак

не ожидал этого. Я всего ожидал, но только не этих двух слов; даже от нее,

которую знал уже.

- И вы говорите мне: "виновата"! Так прямо: "виновата"? - вскричал я.

- О, я уже давно стала чувствовать, что пред вами виновата... и даже

рада теперь, что вышло наружу...

- Давно чувствовали? Для чего же вы не говорили прежде?

- Да я не умела как и сказать, - улыбнулась она, - то есть я и сумела

бы, - улыбнулась она опять, - но как-то становилось все совестно... потому

что я действительно вначале вас только для этого "привлекала", как вы

выразились, ну а потом мне очень скоро стало противно... и надоело мне все

это притворство, уверяю вас! - прибавила она с горьким чувством, - да и все

эти хлопоты тоже!

- И почему, почему бы вам не спросить тогда прямехоньким образом? Так

бы и сказали: "Ведь ты знаешь про письмо, чего же ты притворяешься?" И я бы

вам тотчас все сказал, тотчас признался!

- Да я вас... боялась немного. Признаюсь, я тоже вам и не Доверяла. Да

и вправду: если я хитрила, то ведь и вы тоже, - прибавила она, усмехнувшись.

- Да, да, я был недостоин! - вскричал я пораженный. - О, вы еще не

знаете всех бездн моего падения!

- Ну уж и бездн! Узнаю ваш слог, - тихо улыбнулась она. - Это письмо, -

прибавила она грустно, - было самым грустным и легкомысленным поступком моей

жизни. Сознание об этом поступке было мне всегдашним укором. Под влиянием

обстоятельств и опасений я усумнилась в моем милом, великодушном отце. Зная,

что это письмо могло попасть... в руки злых людей... имея полные основания

так думать (с жаром произнесла она), я трепетала, что им воспользуются,

покажут папа... а на него это могло произвести чрезвычайное впечатление... в

его положении... на здоровье его... и он бы меня разлюбил... Да, - прибавила

она, смотря мне ясно в глаза и, вероятно, поймав на лету что-то в моем

взгляде, - да, я боялась тоже и за участь мою: я боялась, что он... под

влиянием своей болезни... мог лишить меня и своих милостей... Это чувство

тоже входило, но я, наверно, и тут перед ним виновата: он так добр и

великодушен, что, конечно, бы меня простил. Вот и все, что было. А что я так

поступила с вами, то так не надо было, - кончила она, опять вдруг

застыдившись. - Вы меня привели в стыд.

- Нет, вам нечего стыдиться! - вскричал я.

- Я действительно рассчитывала... на вашу пылкость... и сознаюсь в

этом, - вымолвила она потупившись.

- Катерина Николаевна! Кто, кто, скажите, заставляет вас делать такие

признания мне вслух? - вскрикнул я, как опьянелый, - ну что бы вам стоило

встать и в отборнейших выражениях, самым тонким образом доказать мне, как

дважды два, что хоть оно и было, но все-таки ничего не было, - понимаете,

как обыкновенно умеют у вас в высшем свете обращаться с правдой? Ведь я глуп

и груб, я бы вам тотчас поверил, я бы всему поверил от вас, что бы вы ни

сказали! Ведь вам бы ничего не стоило так поступить? Ведь не боитесь же вы

меня в самом деле? Как могли вы так добровольно унизиться перед выскочкой,

перед жалким подростком?

- В этом по крайней мере я не унизилась перед вами, - промолвила она с

чрезвычайным достоинством, по-видимому не поняв мое восклицание.

- О, напротив, напротив! я только это и кричу!..

- Ах, это было так дурно и так легкомысленно с моей стороны! -

воскликнула она, приподнимая к лицу свою руку и как бы стараясь закрыться

рукой, - мне стыдно было еще вчера, а потому я и была так не по себе, когда

вы у меня сидели... Вся правда в том, - прибавила она, - что теперь

обстоятельства мои вдруг так сошлись, что мне необходимо надо было узнать

наконец всю правду об участи этого несчастного письма, а то я было уж стала

забывать о нем... потому что я вовсе не из этого только принимала вас у

себя, - прибавила она вдруг.

Сердце мое задрожало.

- Конечно нет, - улыбнулась она тонкой улыбкой, - конечно нет! Я... Вы

очень метко заметили это давеча, Аркадий Макарович, что мы часто с вами

говорили как студент с студентом. Уверяю вас, что мне очень скучно бывает

иногда в людях; особенно стало это после заграницы и всех этих наших

семейных несчастий... Я даже мало теперь и бываю где-нибудь, и не от одной

только лени. Мне часто хочется уехать в деревню. Я бы там перечла мои

любимые книги, которые уж давно отложила, а все никак не сберусь прочесть. Я

вам про это уж говорила. Помните, вы смеялись, что я читаю русские газеты,

по две газеты в день?

- Я не смеялся...

- Конечно, потому что и вас это так же волновало, а я вам давно

призналась: я русская и Россию люблю. Вы помните, мы все с вами читали

"факты", как вы это называли (улыбнулась она). Вы хоть и очень часто бываете

какой-то... странный, но вы иногда так оживлялись, что всегда умели сказать

меткое слово, и интересовались именно тем, что меня интересовало. Когда вы

бываете "студентом", вы, право, бываете милы и оригинальны. Вот другие роли

вам, кажется, мало идут, - прибавила она с прелестной, хитрой усмешкой. - Вы

помните, мы иногда по целым часам говорили про одни только цифры, считали и

примеривали, заботились о том, сколько школ у нас, куда направляется

просвещение. Мы считали убийства и уголовные дела, сравнивали с хорошими

известиями... хотелось узнать, куда это все стремится и что с нами самими,

наконец, будет. Я в вас встретила искренность. В свете с нами, с женщинами,

так никогда не говорят. Я на прошлой неделе заговорила было с князем -вым о

Бисмарке, потому что очень интересовалась, а сама не умела решить, и

вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень подробно, но

все с какой-то иронией и с тою именно нестерпимою для меня

снисходительностью, с которою обыкновенно говорят "великие мужи" с нами,

женщинами, если те сунутся "не в свое дело"... А помните, как мы о Бисмарке

с вами чуть не поссорились? Вы мне доказывали, что у вас есть своя идея

"гораздо почище" Бисмарковой, - засмеялась вдруг она. - Я в жизни встретила

лишь двух людей, которые со мной говорили вполне серьезно: покойного мужа,

очень, очень умного и... бла-го-родного человека, - произнесла она

внушительно, - и еще - вы сами знаете кого...

- Версилова! - вскричал я. Я чуть дышал над каждым ее словом.

- Да; я очень любила его слушать, я стала с ним под конец вполне...

слишком, может быть, откровенною, но тогда-то он мне и не поверил!

- Не поверил?

- Да, ведь и никто никогда мне не верил.

- Но Версилов, Версилов!

- Он не просто не поверил, - промолвила она, опустив глаза и странно

как-то улыбнувшись, - а счел, что во мне "все пороки".

- Которых у вас нет ни одного!

- Нет, есть некоторые и у меня.

- Версилов не любил вас, оттого и не понял вас, - вскричал я, сверкая

глазами.

Что-то передернулось в ее лице.

- Оставьте об этом и никогда не говорите мне об... этом человеке... -

прибавила она горячо и с сильною настойчивостью. - Но довольно; пора. (Она

встала, чтоб уходить.) - Что ж, прощаете вы меня или нет? - проговорила она,

явно смотря на меня.

- Мне... вас... простить! Послушайте, Катерина Николаевна, и не

рассердитесь! правда, что вы выходите замуж?

- Это еще совсем не решено, - проговорила она, как бы испугавшись

чего-то, в смущении.

- Хороший он человек? Простите, простите мне этот вопрос!

- Да, очень хороший...

- Не отвечайте больше, не удостоивайте меня ответом! Я ведь знаю, что

такие вопросы от меня невозможны! Я хотел лишь знать, достоин он или нет, но

я про него узнаю сам.

- Ах, послушайте! - с испугом проговорила она.

- Нет, не буду, не буду. Я пройду мимо... Но вот что только скажу: дай

вам бог всякого счастия, всякого, какое сами выберете... за то, что вы сами

дали мне теперь столько счастья, в один этот час! Вы теперь отпечатались в

душе моей вечно. Я приобрел сокровище: мысль о вашем совершенстве. Я

подозревал коварство, грубое кокетство и был несчастен... потому что не мог

с вами соединить эту мысль... в последние дни я думал день и ночь; и вдруг

все становится ясно как день! Входя сюда, я думал, что унесу иезуитство,

хитрость, выведывающую змею, а нашел честь, славу, студента!.. Вы смеетесь?

Пусть, пусть! Ведь вы - святая, вы не можете смеяться над тем, что

священно...

- О нет, я тому только, что у вас такие ужасные слова... Ну, что такое

"выведывающая змея"? - засмеялась она.

- У вас вырвалось сегодня одно драгоценное слово, - продолжал я в

восторге. - Как могли вы только выговорить предо мной, "что рассчитывали на

мою пылкость"? Ну пусть вы святая и признаетесь даже в этом, потому что

вообразили в себе какую-то вину и хотели себя казнить... Хотя, впрочем,

никакой вины не было, потому что если и было что, то от вас все свято! Но

все-таки вы могли не сказать именно этого слова, этого выражения!.. Такое

неестественное даже чистосердечие показывает лишь высшее ваше целомудрие,

уважение ко мне, веру в меня, - бессвязно восклицал я. - О, не краснейте, не

краснейте!.. И кто, кто мог клеветать и говорить, что вы - страстная

женщина? О, простите: я вижу мучительное выражение на вашем лице; простите

исступленному подростку его неуклюжие слова! Да и в словах ли, в выражениях

ли теперь дело? Не выше ли вы всех выражений?.. Версилов раз говорил, что

Отелло не для того убил Дездемону, а потом убил себя, что ревновал, а

потому, что у него отняли его идеал!.. Я это понял, потому что и мне сегодня

возвратили мой идеал!

- Вы меня слишком хвалите: я не стою того, - произнесла она с чувством.

- Помните, что я говорила вам про ваши глаза? - прибавила она шутливо.

- Что у меня не глаза, а вместо глаз два микроскопа, и что я каждую

муху преувеличиваю в верблюда! Нет-с, тут не верблюд!.. Как, вы уходите?

Она стояла среди комнаты, с муфтой и с шалью в руке.

- Нет, я подожду, когда вы выйдете, а сама выйду потом. Я еще напишу

два слова Татьяне Павловне.

- Я сейчас уйду, сейчас, но еще раз: будьте счастливы, одни или с тем,

кого выберете, и дай вам бог! А мне - мне нужен лишь идеал!

- Милый, добрый Аркадий Макарович, поверьте, что я об вас... Про вас

отец мой говорит всегда: "милый, добрый мальчик!" Поверьте, я буду помнить

всегда ваши рассказы о бедном мальчике, оставленном в чужих людях, и об

уединенных его мечтах... Я слишком понимаю, как сложилась душа ваша... Но

теперь хоть мы и студенты, - прибавила она с просящей и стыдливой улыбкой,

пожимая руку мою, - но нам нельзя уже более видеться как прежде и, и...

верно, вы это понимаете?

- Нельзя?

- Нельзя, долго нельзя... в этом уж я виновата... Я вижу, что это

теперь совсем невозможно... Мы будем встречаться иногда у папа...

"Вы боитесь "пылкости" моих чувств, вы не верите мне?" - хотел было я

вскричать; но она вдруг так предо мной застыдилась, что слова мои сами не

выговорились.

- Скажите, - вдруг остановила она меня уже совсем у дверей, - вы сами

видели, что... то письмо... разорвано? Вы хорошо это запомнили? Почему вы

тогда узнали, что это было то самое письмо к Андроникову?

- Крафт мне рассказал его содержание и даже показал мне его...

Прощайте! Когда я бывал у вас в кабинете, то робел при вас, а когда вы

уходили, я готов был броситься и целовать то место на полу, где стояла ваша

нога... - проговорил я вдруг безотчетно, сам не зная как и для чего, и, не

взглянув на нее, быстро вышел.

Я пустился домой; в моей душе был восторг. Все мелькало в уме, как

вихрь, а сердце было полно. Подъезжая к дому мамы, я вспомнил вдруг о

Лизиной неблагодарности к Анне Андреевне, об ее жестоком, чудовищном слове

давеча, и у меня вдруг заныло за них всех сердце! "Как у них у всех жестко

на сердце! Да и Лиза, что с ней?" - подумал я, став на крыльцо.

Я отпустил Матвея и велел приехать за мной, ко мне на квартиру в девять

часов.


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   32



Похожие:

Федор Михайлович Достоевский iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Жена моя вчера, в бытность нашу у Семена Алексеича, весьма кстати подшутила над вами, говоря, что вас с Татьяной Петровной вышла
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский ползунков
Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
А уж известно, что если один петербургский господин вдруг заговорит на улице о чем нибудь с другим, совершенно незнакомым ему господином,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда то. Разумеется, она сделала это...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С м...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский. Хозяйка
Ордынов решился наконец переменить квартиру. Хозяйка его, очень бедная пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов