Федор Михайлович Достоевский icon

Федор Михайлович Достоевский



НазваниеФедор Михайлович Достоевский
страница5/32
Дата конвертации05.09.2012
Размер7.32 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32
1. /o5.docФедор Михайлович Достоевский
Глава пятая


I.

Моя идея - это стать Ротшильдом. Я приглашаю читателя к спокойствию и к

серьезности.

Я повторяю: моя идея - это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как

Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд. Для чего, зачем, какие я

именно преследую цели - об этом будет после. Сперва лишь докажу, что

достижение моей цели обеспечено математически.

Дело очень простое, вся тайна в двух словах: упорство и непрерывность.

- Слышали, - скажут мне, - не новость. Всякий фатер в Германии

повторяет это своим детям, а между тем ваш Ротшильд (то есть покойный Джемс

Ротшильд, парижский, я о нем говорю) был всего только один, а фатеров

мильоны.

Я ответил бы:

- Вы уверяете, что слышали, а между тем вы ничего не слышали. Правда, в

одном и вы справедливы: если я сказал, что это дело "очень простое", то

забыл прибавить, что и самое трудное.

Все религии и все нравственности в мире сводятся на одно: "Надо любить

добродетель и убегать пороков". Чего бы, кажется, проще? Ну-тка, сделайте-ка

что-нибудь добродетельное и убегите хоть одного из ваших пороков,

попробуйте-ка, - а?

Так и тут.

Вот почему бесчисленные ваши фатеры в течение бесчисленных веков могут

повторять эти удивительные два слова, составляющие весь секрет, а между тем

Ротшильд остается один. Значит: то, да не то, и фатеры совсем не ту мысль

повторяют.

Про упорство и непрерывность, без сомнения, слышали и они; но для

достижения моей цели нужны не фатерское упорство и не фатерская

непрерывность.

Уж одно слово, что он фатер, - я не об немцах одних говорю, - что у

него семейство, он живет как и все, расходы как и у всех, обязанности как и

у всех, - тут Ротшильдом не сделаешься, а станешь только умеренным

человеком. Я же слишком ясно понимаю, что, став Ротшильдом или даже только

пожелав им стать, но не по-фатерски, а серьезно, - я уже тем самым разом

выхожу из общества.

Несколько лет назад я прочел в газетах, что на Волге, на одном из

пароходов, умер один нищий, ходивший в отрепье, просивший о милостыню, всем

там известный. У него, по смерти его, нашли зашитыми в его рубище до трех

тысяч кредитными билетами. На днях я опять читал про одного нищего, из

благородных, ходившего по трактирам и протягивавшего там руку. Его

арестовали и нашли при нем до пяти тысяч рублей.
Отсюда прямо два вывода:

первый - упорство в накоплении, даже копеечными суммами, впоследствии дает

громадные результаты (время тут ничего не значит), и второй - что самая

нехитрая форма наживания, но лишь непрерывная, обеспечена в успехе

математически.

Между тем есть, может быть, и очень довольно людей почтенных, умных и

воздержных, но у которых (как ни бьются они) нет ни трех, ни пяти тысяч и

которым, однако, ужасно бы хотелось иметь их. Почему это так? Ответ ясный:

потому что ни один из них, несмотря на все их хотенье, все-таки не до такой

степени хочет, чтобы, например, если уж никак нельзя иначе нажить, то стать

даже и нищим; и не до такой степени упорен, чтобы, даже и став нищим, не

растратить первых же полученных копеек на лишний кусок себе или своему

семейству. Между тем при этом способе накопления, то есть при нищенстве,

нужно питаться, чтобы скопить такие деньги, хлебом с солью и более ничем; по

крайней мере я так понимаю. Так, наверно, делали и вышеозначенные двое

нищих, то есть ели один хлеб, а жили чуть не под открытым небом. Сомнения

нет, что намерения стать Ротшильдом у них не было: это были лишь Гарпагоны

или Плюшкины в чистейшем их виде, не более; но и при сознательном наживании

уже в совершенно другой форме, но с целью стать Ротшильдом, - потребуется не

меньше хотения и силы воли, чем у этих двух нищих. Фатер такой силы не

окажет. На свете силы многоразличны, силы воли и хотения особенно. Есть

температура кипения воды и есть температура красного каления железа.

Тут тот же монастырь, те же подвиги схимничества. Тут чувство, а не

идея. Для чего? Зачем? Нравственно ли это и не уродливо ли ходить в дерюге и

есть черный хлеб всю жизнь, таская на себе такие деньжища? Эти вопросы

потом, а теперь только о возможности достижения цели.

Когда я выдумал "мою идею" (а в красном-то каленье она и состоит), я

стал себя пробовать: способен ли я на монастырь и на схимничество? С этою

целью я целый первый месяц ел только один хлеб с водой. Черного хлеба

выходило не более двух с половиною фунтов ежедневно. Чтобы исполнить это, я

должен был обманывать умного Николая Семеновича и желавшую мне добра Марью

Ивановну. Я настоял на том, к ее огорчению и к некоторому недоумению

деликатнейшего Николая Семеновича, чтобы обед приносили в мою комнату. Там я

просто истреблял его: суп выливал в окно в крапиву или в одно другое место,

говядину - или кидал в окно собаке, или, завернув в бумагу, клал в карман и

выносил потом вон, ну и все прочее. Так как хлеба к обеду подавали гораздо

менее двух с половиной фунтов, то потихоньку хлеб прикупал от себя. Я этот

месяц выдержал, может быть только несколько расстроил желудок; но с

следующего месяца я прибавил к хлебу суп, а утром и вечером по стакану чаю -

и, уверяю вас, так провел год в совершенном здоровье и довольстве, а

нравственно - в упоении и в непрерывном тайном восхищении. Я не только не

жалел о кушаньях, но был в восторге. По окончании года, убедившись, что я в

состоянии выдержать какой угодно пост, я стал есть, как и они, и перешел

обедать с ними вместе. Не удовлетворившись этой пробой, я сделал и вторую:

на карманные расходы мои, кроме содержания, уплачиваемого Николаю

Семеновичу, мне полагалось ежемесячно по пяти рублей. Я положил из них

тратить лишь половину. Это было очень трудное испытание, но через два с

лишком года, при приезде в Петербург, у меня в кармане, кроме других денег,

было семьдесят рублей, накопленных единственно из этого сбережения.

Результат двух этих опытов был для меня громадный: я узнал положительно, что

могу настолько хотеть, что достигну моей цели, а в этом, повторяю, вся "моя

идея"; дальнейшее - все пустяки.


II.

Однако рассмотрим и пустяки.

Я описал мои два опыта; в Петербурге, как известно уже, я сделал третий

- сходил на аукцион и, за один удар, взял семь рублей девяносто пять копеек

барыша. Конечно, это был не настоящий опыт, а так лишь - игра, утеха:

захотелось выкрасть минутку из будущего и попытать, как это я буду ходить и

действовать. Вообще же настоящий приступ к делу у меня был отложен, еще с

самого начала, в Москве, до тех пор пока я буду совершенно свободен; я

слишком понимал, что мне надо было хотя бы, например, сперва кончить с

гимназией. (Университетом, как уже известно, я пожертвовал.) Бесспорно, я

ехал в Петербург с затаенным гневом: только что я сдал гимназию и стал в

первый раз свободным, я вдруг увидел, что дела Версилова вновь отвлекут меня

от начала дела на неизвестный срок! Но хоть и с гневом, а я все-таки ехал

совершенно спокойный за цель мою.

Правда, я не знал практики; но я три года сряду обдумывал и сомнений

иметь не мог. Я воображал тысячу раз, как я приступлю: я вдруг очутываюсь,

как с неба спущенный, в одной из двух столиц наших (я выбрал для начала наши

столицы, и именно Петербург, которому, по некоторому расчету, отдал

преимущество); итак, я спущен с неба, но совершенно свободный, ни от кого не

завишу, здоров и имею затаенных в кармане сто рублей для первоначального

оборотного капитала. Без ста рублей начинать невозможно, так как на слишком

уже долгий срок отдалился бы даже самый первый период успеха. Кроме ста

рублей у меня, как уже известно, мужество, упорство, непрерывность,

полнейшее уединение и тайна. Уединение - главное: я ужасно не любил до самой

последней минуты никаких сношений и ассоциаций с людьми; говоря вообще,

начать "идею" я непременно положил один, это sine qua. Люди мне тяжелы, и я

был бы неспокоен духом, а беспокойство вредило бы цели. Да и вообще до сих

пор, во всю жизнь, во всех мечтах моих о том, как я буду обращаться с

людьми, - у меня всегда выходило очень умно; чуть же на деле - всегда очень

глупо. И признаюсь в этом с негодованием и искренно, я всегда выдавал себя

сам словами и торопился, а потому и решился сократить людей. В выигрыше -

независимость, спокойствие духа, ясность цели.

Несмотря на ужасные петербургские цены, я определил раз навсегда, что

более пятнадцати копеек на еду не истрачу, и знал, что слово сдержу. Этот

вопрос об еде я обдумывал долго и обстоятельно; я положил, например, иногда

по два дня сряду есть один хлеб с солью, но с тем чтобы на третий день

истратить сбережения, сделанные в два дня; мне казалось, что это будет

выгоднее для здоровья, чем вечный ровный пост на минимуме в пятнадцать

копеек. Затем, для житья моего мне нужен был угол, угол буквально,

единственно чтобы выспаться ночью или укрыться уже в слишком ненастный день.

Жить я положил на улице, и за нужду я готов был ночевать в ночлежных

приютах, где, сверх ночлега, дают кусок хлеба и стакан чаю. О, я слишком

сумел бы спрятать мои деньги, чтобы их у меня в угле или в приюте не украли;

и не подглядели бы даже, ручаюсь! "У меня-то украдут? Да я сам боюсь, у кого

б не украсть", - слышал я раз это веселое слово на улице от одного

проходимца. Конечно, я к себе из него применяю лишь одну осторожность и

хитрость, а воровать не намерен. Мало того, еще в Москве, может быть с

самого первого дня "идеи", порешил, что ни закладчиком, ни процентщиком тоже

не буду: на это есть жиды да те из русских, у кого ни ума, ни характера.

Заклад и процент - дело ординарности.

Что касается до одежи, то я положил иметь два костюма: расхожий и

порядочный. Раз заведя, я был уверен, что проношу долго; я два с половиной

года нарочно учился носить платье и открыл даже секрет: чтобы платье было

всегда ново и не изнашивалось, надо чистить его щеткой сколь возможно чаще,

раз по пяти и шести в день. Щетки сукно не боится, говорю достоверно, а

боится пыли и сору. Пыль - это те же камни, если смотреть в микроскоп, а

щетка, как ни тверда, все та же почти шерсть. Равномерно выучился я и сапоги

носить: тайна в том, что надо с оглядкой ставить ногу всей подошвой разом,

как можно реже сбиваясь набок. Выучиться этому можно в две недели, далее уже

пойдет бессознательно. Этим способом сапоги носятся, в среднем выводе, на

треть времени дольше. Опыт двух лет.

Затем начиналась уже самая деятельность.

Я шел из такого соображения: у меня сто рублей. В Петербурге же столько

аукционов, распродаж, мелких лавочек на Толкучем и нуждающихся людей, что

невозможно, купив вещь за столько-то, не продать ее несколько дороже. За

альбом я взял семь рублей девяносто пять копеек барыша на два рубля пять

копеек затраченного капитала. Этот огромный барыш взят был без риску: я по

глазам видел, что покупщик не отступится. Разумеется, я слишком понимаю, что

это только случай; но ведь таких-то случаев я и ищу, для того-то и порешил

жить на улице. Ну пусть эти случаи даже слишком редки; все равно, главным

правилом будет у меня - не рисковать ничем, и второе - непременно в день

хоть сколько-нибудь нажить сверх минимума, истраченного на мое содержание,

для того чтобы ни единого дня не прерывалось накопление.

Мне скажут: все это мечты, вы не знаете улицы, и вас с первого шага

надуют. Но я имею волю и характер, а уличная наука есть наука, как и всякая,

она дается упорству, вниманию и способностям.

В гимназии я до самого седьмого класса был из первых, я был очень хорош

в математике. Ну можно ли до такой кумирной степени превозносить опыт и

уличную науку, чтобы непременно предсказывать неудачу! Это всегда только те

говорят, которые никогда никакого опыта ни в чем не делали, никакой жизни не

начинали и прозябали на готовом. "Один расшиб нос, так непременно и другой

расшибет его". Нет, не расшибу. У меня характер, и при внимании я всему

выучусь. Ну есть ли возможность представить себе, что при беспрерывном

упорстве, при беспрерывной зоркости взгляда и беспрерывном обдумывании и

расчете, при беспредельной деятельности и беготне, вы не дойдете наконец до

знания, как ежедневно нажить лишний двугривенный? Главное, я порешил никогда

не бить на максимум барыша, а всегда быть спокойным. Там, дальше, уже нажив

тысячу и другую, я бы, конечно, и невольно вышел из факторства и уличного

перекупства. Мне, конечно, слишком мало еще известны биржа, акции,

банкирское дело и все прочее. Но, взамен того, мне известно как пять моих

пальцев, что все эти биржи и банкирства я узнаю и изучу в свое время, как

никто другой, и что наука эта явится совершенно просто, потому только, что

до этого дойдет дело. Ума, что ли, тут так много надо? Что за Соломонова

такая премудрость! Был бы только характер; уменье, ловкость, знание придут

сами собою. Только бы не переставалось "хотеть".

Главное, не рисковать, а это именно возможно только лишь при характере.

Еще недавно была, при мне уже, в Петербурге одна подписка на железнодорожные

акции; те, которым удалось подписаться, нажили много. Некоторое время акции

шли в гору. И вот вдруг не успевший подписаться или жадный, видя акции у

меня в руках, предложил бы их продать ему, за столько-то процентов премии.

Что ж, я непременно бы и тотчас же продал. Надо мной бы, конечно, стали

смеяться: дескать, подождали бы, в десять бы раз больше взяли. Так-с, но моя

премия вернее уже тем, что в кармане, а ваша-то еще летает. Скажут, что этак

много не наживешь; извините, тут-то и ваша ошибка, ошибка всех этих наших

Кокоревых, Поляковых, Губониных. Узнайте истину: непрерывность и упорство в

наживании и, главное, в накоплении сильнее моментальных выгод даже хотя бы и

в сто на сто процентов!

Незадолго до французской революции явился в Париже некто Лоу и затеял

один, в принципе гениальный, проект (который потом на деле ужасно лопнул).

Весь Париж взволновался; акции Лоу покупались нарасхват, до давки. В дом, в

котором была открыта подписка, сыпались деньги со всего Парижа как из мошка;

но и дома наконец недостало: публика толпилась на улице - всех званий,

состояний, возрастов; буржуа, дворяне, дети их, графини, маркизы, публичные

женщины - все сбилось в одну яростную, полусумасшедшую массу укушенных

бешеной собакой; чины, предрассудки породы и гордости, даже честь и доброе

имя - все стопталось в одной грязи; всем жертвовали (даже женщины), чтобы

добыть несколько акций. Подписка перешла наконец на улицу, но негде было

писать. Тут одному горбуну предложили уступить на время свой горб, в виде

стола для подписки на нем акций. Горбун согласился - можно представить, за

какую цену! Некоторое время спустя (очень малое) все обанкрутилось, все

лопнуло, вся идея полетела к черту, и акции потеряли всякую цену. Кто ж

выиграл? Один горбун, именно потому, что брал не акции, а наличные луидоры.

Ну-с, я вот и есть тот самый горбун! У меня достало же силы не есть и из

копеек скопить семьдесят два рубля; достанет и настолько, чтобы и в самом

вихре горячки, всех охватившей, удержаться и предпочесть верные деньги

большим. Я мелочен лишь в мелочах, но в великом - нет. На малое терпение у

меня часто недоставало характера, даже и после зарождения "идеи", а на

большое - всегда достанет. Когда мне мать подавала утром, перед тем как мне

идти на службу, простылый кофей, я сердился и грубил ей, а между тем я был

тот самый человек, который прожил весь месяц только на хлебе и на воде.

Одним словом, не нажить, не выучиться, как нажить, - было бы

неестественно. Неестественно тоже при беспрерывном и ровном накоплении, при

беспрерывной приглядке и трезвости мысли, воздержности, экономии, при

энергии, все возрастающей, неестественно, повторяю я, не стать и

миллионщиком. Чем нажил нищий свои деньги, как не фанатизмом характера и

упорством? Неужели я хуже нищего? "А наконец, пусть я не достигну ничего,

пусть расчет неверен, пусть лопну и провалюсь, все равно - я иду. Иду

потому, что так хочу". Вот что я говорил еще в Москве.

Мне скажут, что тут нет никакой "идеи" и ровнешенько ничего нового. А я

скажу, и уже в последний раз, что тут бесчисленно много идеи и бесконечно

много нового.

О, я ведь предчувствовал, как тривиальны будут все возражения и как

тривиален буду я сам, излагая "идею": ну что я высказал? Сотой доли не

высказал; я чувствую, что вышло мелочно, грубо, поверхностно и даже как-то

моложе моих лет.


III.

Остаются ответы на "зачем" и "почему", "нравственно или нет" и пр., и

пр., на это я обещал ответить.

Мне грустно, что разочарую читателя сразу, грустно, да и весело. Пусть

знают, что ровно никакого-таки чувства "мести" нет в целях моей "идеи",

ничего байроновского - ни проклятия, ни жалоб сиротства, ни слез

незаконнорожденности, ничего, ничего. Одним словом, романтическая дама, если

бы ей попались мои записки, тотчас повесила бы нос. Вся цель моей "идеи" -

уединение.

- Но уединения можно достигнуть вовсе не топорщась стать Ротшильдом. К

чему тут Ротшильд?

- А к тому, что кроме уединения мне нужно и могущество.

Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей

исповеди и простодушно спросит себя: как это не краснел сочинитель? Отвечу,

я пишу не для издания; читателя же, вероятно, буду иметь разве через десять

лет, когда все уже до такой степени обозначится, пройдет и докажется, что

краснеть уж нечего будет. А потому, если я иногда обращаюсь в записках к

читателю, то это только прием. Мой читатель - лицо фантастическое.

Нет, не незаконнорожденность, которою так дразнили меня у Тушара, не

детские грустные годы, не месть и не право протеста явились началом моей

"идеи"; вина всему - один мой характер. С двенадцати лет, я думаю, то есть

почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что

не любить, а как-то стали они мне тяжелы. Слишком мне грустно было иногда

самому, в чистые минуты мои, что я никак не могу всего высказать даже

близким людям, то есть и мог бы, да не хочу, почему-то удерживаюсь; что я

недоверчив, угрюм и несообщителен. Опять-таки, я давно уже заметил в себе

черту, чуть не с детства, что слишком часто обвиняю, слишком наклонен к

обвинению других; но за этой наклонностью весьма часто немедленно следовала

другая мысль, слишком уже для меня тяжелая: "Не я ли сам виноват вместо

них?" И как часто я обвинял себя напрасно! Чтоб не разрешать подобных

вопросов, я, естественно, искал уединения. К тому же и не находил ничего в

обществе людей, как ни старался, а я старался; по крайней мере все мои

однолетки, все мои товарищи, все до одного, оказывались ниже меня мыслями; я

не помню ни единого исключения.

Да, я сумрачен, я беспрерывно закрываюсь. Я часто желаю выйти из

общества. Я, может быть, и буду делать добро людям, но часто не вижу ни

малейшей причины им делать добро. И совсем люди не так прекрасны, чтоб о них

так заботиться. Зачем они не подходят прямо и откровенно и к чему я

непременно сам и первый обязан к ним лезть? - вот о чем я себя спрашивал. Я

существо благодарное и доказал это уже сотнею дурачеств. Я мигом бы отвечал

откровенному откровенностью и тотчас же стал бы любить его. Так я и делал;

но все они тотчас же меня надували и с насмешкой от меня закрывались. Самый

открытый из всех был Ламберт, очень бивший меня в детстве; но и тот - лишь

открытый подлец и разбойник; да и тут открытость его лишь из глупости. Вот

мои мысли, когда я приехал в Петербург.

Выйдя тогда от Дергачева (к которому бог знает зачем меня сунуло), я

подошел к Васину и, в порыве восторженности, расхвалил его. И что же? В тот

же вечер я уже почувствовал, что гораздо меньше люблю его. Почему? Именно

потому, что, расхвалив его, я тем самым принизил перед ним себя. Между тем,

казалось бы, обратно: человек настолько справедливый и великодушный, что

воздает другому, даже в ущерб себе, такой человек чуть ли не выше, по

собственному достоинству, всякого. И что же- я это понимал, а все-таки

меньше любил Васина, даже очень меньше любил, я нарочно беру пример, уже

известный читателю. Даже про Крафта вспоминал с горьким и кислым чувством за

то, что тот меня вывел сам в переднюю, и так было вплоть до другого дня,

когда уже все совершенно про Крафта разъяснилось и сердиться нельзя было. С

самых низших классов гимназии, чуть кто-нибудь из товарищей опережал меня

или в науках, или в острых ответах, или в физической силе, я тотчас же

переставал с ним водиться и говорить. Не то чтоб я его ненавидел или желал

ему неудачи; просто отвертывался, потому что таков мой характер.

Да, я жаждал могущества всю мою жизнь, могущества и уединения. Я мечтал

о том даже в таких еще летах, когда уж решительно всякий засмеялся бы мне в

глаза, если б разобрал, что у меня под черепом. Вот почему я так полюбил

тайну. Да, я мечтал изо всех сил и до того, что мне некогда было

разговаривать; из этого вывели, что я нелюдим, а из рассеянности моей делали

еще сквернее выводы на мой счет, но розовые щеки мои доказывали противное.

Особенно счастлив я был, когда, ложась спать и закрываясь одеялом,

начинал уже один, в самом полном уединении, без ходящих кругом людей и без

единого от них звука, пересоздавать жизнь на иной лад. Самая яростная

мечтательность сопровождала меня вплоть до открытия "идеи", когда все мечты

из глупых разом стали разумными и из мечтательной формы романа перешли в

рассудочную форму действительности.

Все слилось в одну цель. Они, впрочем, и прежде были не так уж очень

глупы, хотя их была тьма тем и тысяча тысяч. Но были любимые... Впрочем, не

приводить же их здесь.

Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б

узнали, что такая "дрянь" бьет на могущество. Но я еще более изумлю: может

быть, с самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я

иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах

жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих

пор. При этом замечу, что я прощения не прошу.

В том-то и "идея" моя, в том-то и сила ее, что деньги - это

единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество. Я,

может быть, и не ничтожество, но я, например, знаю, по зеркалу, что моя

наружность мне вредит, потому что лицо мое ординарно. Но будь я богат, как

Ротшильд, - кто будет справляться с лицом моим и не тысячи ли женщин, только

свистни, налетят ко мне с своими красотами? Я даже уверен, что они сами,

совершенно искренно, станут считать меня под конец красавцем. Я, может быть,

и умен. Но будь я семи пядей во лбу, непременно тут же найдется в обществе

человек в восемь пядей во лбу - и я погиб. Между тем, будь я Ротшильдом,

разве этот умник в восемь пядей будет что-нибудь подле меня значить? Да ему

и говорить не дадут подле меня! Я, может быть, остроумен; но вот подле меня

Талейран, Пирон - и я затемнен, а чуть я Ротшильд - где Пирон, да может

быть, где и Талейран? Деньги, конечно, есть деспотическое могущество, но в

то же время и высочайшее равенство, и в этом вся главная их сила. Деньги

сравнивают все неравенства. Все это я решил еще в Москве.

Вы в этой мысли увидите, конечно, одно нахальство, насилие, торжество

ничтожества над талантами. Согласен, что мысль эта дерзка (а потому

сладостна). Но пусть, пусть: вы думаете, я желал тогда могущества, чтоб

непременно давить, мстить? В том-то и дело, что так непременно поступила бы

ординарность. Мало того, я уверен, что тысячи талантов и умников, столь

возвышающихся, если б вдруг навалить на них ротшильдские миллионы, тут же не

выдержали бы и поступили бы как самая пошлая ординарность и давили бы пуще

всех. Моя идея не та. Я денег не боюсь; они меня не придавят и давить не

заставят.

Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не

могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего никак

нельзя приобрести без могущества: это уединенное и спокойное сознание силы!

Вот самое полное определение свободы, над которым так бьется мир! Свобода! Я

начертал наконец это великое слово... Да, уединенное сознание силы -

обаятельно и прекрасно. У меня сила, и я спокоен. Громы в руках Юпитера, и

что ж: он спокоен; часто ли слышно, что он загремит? Дураку покажется, что

он спит. А посади на место Юпитера какого-нибудь литератора или дуру

деревенскую бабу - грому-то, грому-то что будет!

Будь только у меня могущество, рассуждал я, мне и не понадобится оно

вовсе; уверяю, что сам, по своей воле, займу везде последнее место. Будь я

Ротшильд, я бы ходил в стареньком пальто и с зонтиком. Какое мне дело, что

меня толкают на улице, что я принужден перебегать вприпрыжку по грязи, чтоб

меня не раздавили извозчики. Сознание, что это я сам Ротшильд, даже веселило

бы меня в ту минуту. Я знаю, что у меня может быть обед, как ни у кого, и

первый в свете повар, с меня довольно, что я это знаю. Я съем кусок хлеба и

ветчины и буду сыт моим сознанием. Я даже теперь так думаю.

Не я буду лезть в аристократию, а она полезет ко мне, не я буду

гоняться за женщинами, а они набегут как вода, предлагая мне все, что может

предложить женщина. "Пошлые" прибегут за деньгами, а умных привлечет

любопытство к странному, гордому, закрытому и ко всему равнодушному

существу. Я буду ласков и с теми и с другими и, может быть, дам им денег, но

сам от них ничего не возьму. Любопытство рождает страсть, может быть, я и

внушу страсть. Они уйдут ни с чем, уверяю вас, только разве с подарками. Я

только вдвое стану для них любопытнее. ... с меня довольно Сего сознанья.

Странно то, что этой картинкой (впрочем, верной) я прельщался еще

семнадцати лет.

Давить и мучить я никого не хочу и не буду; но я знаю, что если б

захотел погубить такого-то человека, врага моего, то никто бы мне в том не

воспрепятствовал, а все бы подслужились; и опять довольно. Никому бы я даже

не отомстил. Я всегда удивлялся, как мог согласиться Джемс Ротшильд стать

бароном! Зачем, для чего, когда он и без того всех выше на свете? "О, пусть

обижает меня этот нахал генерал, на станции, где мы оба ждем лошадей; если б

знал он, кто я, он побежал бы сам их запрягать и выскочил бы сажать меня в

скромный мой тарантас! Писали, что один заграничный граф или барон на одной

венской железной дороге надевал одному тамошнему банкиру, при публике, на

ноги туфли, а тот был так ординарен, что допустил это. О, пусть, пусть эта

страшная красавица (именно страшная, есть такие!) - эта дочь этой пышной и

знатной аристократки, случайно встретясь со мной на пароходе или где-нибудь,

косится и, вздернув нос, с презрением удивляется, как смел попасть в первое

место, с нею рядом, этот скромный и плюгавый человечек с книжкой или с

газетой в руках? Но если б только знала она, кто сидит подле нее! И она

узнает - узнает и сядет подле меня сама, покорная, робкая, ласковая, ища

моего взгляда, радостная от моей улыбки..." Я нарочно вставляю эти ранние

картинки, чтоб ярче выразить мысль; но картинки бледны и, может быть,

тривиальны. Одна действительность все оправдывает.

Скажут, глупо так жить: зачем не иметь отеля, открытого дома, не

собирать общества, не иметь влияния, не жениться? Но чем же станет тогда

Ротшильд? Он станет как все. Вся прелесть "идеи" исчезнет, вся нравственная

сила ее. Я еще в детстве выучил наизусть монолог Скупого рыцаря у Пушкина;

выше этого, по идее, Пушкин ничего не производил! Тех же мыслей я и теперь.

"Но ваш идеал слишком низок, - скажут с презрением, - деньги,

богатство! То ли дело общественная польза, гуманные подвиги?"

Но почем кто знает, как бы я употребил мое богатство? Чем

безнравственно и чем низко то, что из множества жидовских, вредных и грязных

рук эти миллионы стекутся в руки трезвого и твердого схимника, зорко

всматривающегося в мир? Вообще, все эти мечты о будущем, все эти гадания -

все это теперь еще как роман, и я, может быть, напрасно записываю; пускай бы

оставалось под черепом; знаю тоже, что этих строк, может быть, никто не

прочтет; но если б кто и прочел, то поверил ли бы он, что, может быть, я бы

и не вынес ротшильдских миллионов? Не потому, чтоб придавили они меня, а

совсем в другом смысле, в обратном. В мечтах моих я уже не раз схватывал тот

момент в будущем, когда сознание мое будет слишком удовлетворено, а

могущества покажется слишком мало. Тогда - не от скуки и не от бесцельной

тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю большего, - я отдам все мои миллионы

людям; пусть общество распределит там все мое богатство, а я - я вновь

смешаюсь с ничтожеством! Может быть, даже обращусь в того нищего, который

умер на пароходе, с тою разницею, что в рубище моем не найдут ничего

зашитого. Одно сознание о том, что в руках моих были миллионы и я бросил их

в грязь, как вран, кормило бы меня в моей пустыне. Я и теперь готов так же

мыслить. Да, моя "идея"- это та крепость, в которую я всегда и во всяком

случае могу скрыться от всех людей, хотя бы и нищим, умершим на пароходе.

Вот моя поэма! И знайте, что мне именно нужна моя порочная воля вся, -

единственно чтоб доказать самому себе, что я в силах от нее отказаться.

Без сомнения, возразят, что это уж поэзия и что никогда я не выпущу

миллионов, если они попадутся, и не обращусь в саратовского нищего. Может

быть, и не выпущу; я начертал лишь идеал моей мысли. Но прибавлю уже

серьезно: если б я дошел, в накоплении богатства, до такой цифры, как у

Ротшильда, то действительно могло бы кончиться тем, что я бросил бы их

обществу. (Впрочем, раньше ротшильдской цифры трудно бы было это исполнить.)

И не половину бы отдал, потому что тогда вышла бы одна пошлость: я стал бы

только вдвое беднее и больше ничего; но именно все, все до копейки, потому

что, став нищим, я вдруг стал бы вдвое богаче Ротшильда! Если этого не

поймут, то я не виноват; разъяснять не буду!

"Факирство, поэзия ничтожества и бессилия! - решат люди, - торжество

бесталанности и средины". Да, сознаюсь, что отчасти торжество и

бесталанности и средины, но вряд ли бессилия. Мне нравилось ужасно

представлять себе существо, именно бесталанное и серединное, стоящее перед

миром и говорящее ему с улыбкой: вы Галилеи и Коперники, Карлы Великие и

Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры, вы фельдмаршалы и гофмаршалы, а вот я -

бездарность и незаконность, и все-таки выше вас, потому что вы сами этому

подчинились. Сознаюсь, я доводил эту фантазию до таких окраин, что похеривал

даже самое образование. Мне казалось, что красивее будет, если человек этот

будет даже грязно необразованным. Эта, уже утрированная, мечта повлияла даже

тогда на мой успех в седьмом классе гимназии; я перестал учиться именно из

фанатизма: без образования будто прибавлялось красоты к идеалу. Теперь я

изменил убеждение в этом пункте; образование не помешает.

Господа, неужели независимость мысли, хотя бы и самая малая, столь

тяжела для вас? Блажен, кто имеет идеал красоты, хотя бы даже ошибочный! Но

в свой я верую. Я только не так изложил его, неумело, азбучно. Через десять

лет, конечно, изложил бы лучше. А это сберегу на память.


IV.

Я кончил "идею". Если описал пошло, поверхностно - виноват я, а не

"идея". Я уже предупредил, что простейшие идеи понимаются всех труднее;

теперь прибавлю, что и излагаются труднее, тем более что я описывал "идею"

еще в прежнем виде. Есть и обратный закон для идей: идеи пошлые, скорые -

понимаются необыкновенно быстро, и непременно толпой, непременно всей

улицей; мало того, считаются величайшими и гениальнейшими, но - лишь в день

своего появления. Дешевое не прочно. Быстрое понимание - лишь признак

пошлости понимаемого. Идея Бисмарка стала вмиг гениальною, а сам Бисмарк -

гением; но именно подозрительна эта быстрота: я жду Бисмарка через десять

лет, и увидим тогда, что останется от его идеи, а может быть, и от самого

господина канцлера. Эту в высшей степени постороннюю и не подходящую к делу

заметку я вставляю, конечно, не для сравнения, а тоже для памяти.

(Разъяснение для слишком уж грубого читателя.)

А теперь расскажу два анекдота, чтобы тем покончить с "идеей" совсем и

так, чтоб она ничем уж не мешала в рассказе.

Летом, в июле, за два месяца до поездки в Петербург и когда я уже стал

совершенно свободен, Марья Ивановна попросила меня съездить в Троицкий посад

к одной старой поселившейся там девице с одним поручением - весьма

неинтересным, чтобы упоминать о нем в подробности. Возвращаясь в тот же

день, я заметил в вагоне одного плюгавенького молодого человека, недурно, но

нечисто одетого, угреватого, из грязновато-смуглых брюнетов. Он отличался

тем, что на каждой станции и полустанции непременно выходил и пил водку. Под

конец пути образовался около него веселый кружок весьма дрянной, впрочем,

компании. Особенно восхищался один купец, тоже немного пьяный, способностью

молодого человека пить беспрерывно, оставаясь трезвым.

Очень доволен был и еще один молодой парень, ужасно глупый и ужасно

много говоривший, одетый по-немецки и от которого весьма скверно пахло, -

лакей, как я узнал после; этот с пившим молодым человеком даже подружился и

при каждой остановке поезда поднимал его приглашением: "Теперь пора водку

пить" - и оба выходили обнявшись. Пивший молодой человек почти совсем не

говорил ни слова, а собеседников около него усаживалось все больше и больше;

он только всех слушал, беспрерывно ухмылялся с слюнявым хихиканьем и, от

времени до времени, но всегда неожиданно, производил какой-то звук, вроде

"тюр-люр-лю!", причем как-то очень карикатурно подносил палец к своему носу.

Это-то и веселило и купца, и лакея, и всех, и они чрезвычайно громко и

развязно смеялись. Понять нельзя, чему иногда смеются люди. Подошел и я - и

не понимаю, почему мне этот молодой человек тоже как бы понравился; может

быть, слишком ярким нарушением общепринятых и оказенившихся приличий, -

словом, я не разглядел дурака; однако с ним сошелся тогда же на ты и, выходя

из вагона, узнал от него, что он вечером, часу в девятом, придет на Тверской

бульвар. Оказался он бывшим студентом. Я пришел на бульвар, и вот какой

штуке он меня научил: мы ходили с ним вдвоем по всем бульварам и чуть

попозже замечали идущую женщину из порядочных, но так, что кругом близко не

было публики, как тотчас же приставали к ней. Не говоря с ней ни слова, мы

помещались, он по одну сторону, а я по другую, и с самым спокойным видом,

как будто совсем не замечая ее, начинали между собой самый неблагопристойный

разговор. Мы называли предметы их собственными именами, с самым безмятежным

видом и как будто так следует, и пускались в такие тонкости, объясняя разные

скверности и свинства, что самое грязное воображение самого грязного

развратника того бы не выдумало. (Я, конечно, все эти знания приобрел еще в

школах, даже еще до гимназии, но лишь слова, а не дело.) Женщина очень

пугалась, быстро торопилась уйти, но мы тоже учащали шаги и - продолжали

свое. Жертве, конечно, ничего нельзя было сделать, не кричать же ей:

свидетелей нет, да и странно как-то жаловаться. В этих забавах прошло дней

восемь; не понимаю, как могло это мне понравиться; да и не нравилось же, а

так. Мне сперва казалось это оригинальным, как бы выходившим из обыденных

казенных условий; к тому же я терпеть не мог женщин. Я сообщил раз студенту,

что Жан-Жак Руссо признается в своей "Исповеди", что он, уже юношей, любил

потихоньку из-за угла выставлять, обнажив их, обыкновенно закрываемые части

тела и поджидал в таком виде проходивших женщин. Студент ответил мне своим

"тюр-люр-лю". Я заметил, что он был страшно невежествен и удивительно мало

чем интересовался. Никакой затаенной идеи, которую я ожидал в нем найти.

Вместо оригинальности я нашел лишь подавляющее однообразие. Я не любил его

все больше и больше. Наконец все кончилось совсем неожиданно: мы пристали

раз, уже совсем в темноте, к одной быстро и робко проходившей по бульвару

девушке, очень молоденькой, может быть только лет шестнадцати или еще

меньше, очень чисто и скромно одетой, может быть живущей трудом своим и

возвращавшейся домой с занятий, к старушке матери бедной вдове с детьми;

впрочем, нечего впадать в чувствительность. Девочка некоторое время слушала

и спешила-спешила, наклонив голову и закрывшись вуалем, боясь и трепеща, но

вдруг остановилась, откинула вуаль с своего очень недурного, сколько помню,

но худенького лица и с сверкающими глазами крикнула нам:

- Ах, какие вы подлецы!

Может быть, тут и заплакала бы, но произошло другое: размахнулась и

своею маленькой тощей рукой влепила студенту такую пощечину, которой ловче,

может быть, никогда не было дано. Так и хлястнуло! Он было выбранился и

бросился, но я удержал, и девочка успела убежать. Оставшись, мы тотчас

поссорились: я высказал все, что у меня за все время на него накипело;

высказал ему, что он лишь жалкая бездарность и ординарность и что в нем

никогда не было ни малейшего признака идеи. Он выбранил меня... (я раз

объяснил ему насчет моей незаконнорожденности), затем мы расплевались, и с

тех пор я его не видал. В тот вечер я очень досадовал, на другой день не так

много, на третий совсем забыл. И что ж, хоть и вспоминалась мне иногда потом

эта девочка, но лишь случайно и мельком. Только по приезде в Петербург,

недели две спустя, я вдруг вспомнил о всей этой сцене, - вспомнил, и до того

мне стало вдруг стыдно, что буквально слезы стыда потекли по щекам моим. Я

промучился весь вечер, всю ночь, отчасти мучаюсь и теперь. Я понять сначала

не мог, как можно было так низко и позорно тогда упасть и, главное - забыть

этот случай, не стыдиться его, не раскаиваться. Только теперь я осмыслил, в

чем дело: виною была "идея". Короче, я прямо вывожу, что, имея в уме нечто

неподвижное, всегдашнее, сильное, которым страшно занят, - как бы удаляешься

тем самым от всего мира в пустыню, и все, что случается, проходит лишь

вскользь, мимо главного. Даже впечатления принимаются неправильно. И кроме

того, главное в том, что имеешь всегда отговорку. Сколько я мучил мою мать

за это время, как позорно я оставлял сестру: "Э, у меня "идея", а то все

мелочи" - вот что я как бы говорил себе. Меня самого оскорбляли, и больно, -

я уходил оскорбленный и потом вдруг говорил себе: "Э, я низок, а все-таки у

меня "идея", и они не знают об этом". "Идея" утешала в позоре и ничтожестве;

но и все мерзости мои тоже как бы прятались под идею; она, так сказать, все

облегчала, но и все заволакивала передо мной; но такое неясное понимание

случаев и вещей, конечно, может вредить Даже и самой "идее", не говоря о

прочем.

Теперь другой анекдот.

Марья Ивановна, первого апреля прошлого года, была именинница. Ввечеру

пришло несколько гостей, очень немного. Вдруг входит запыхавшись Аграфена и

объявляет, что в сенях, перед кухней, пищит подкинутый младенец и что она не

знает, как быть. Известие всех взволновало, все пошли и увидели лукошко, а в

лукошке - трех- или четырехнедельную пищавшую девочку. Я взял лукошко и внес

в кухню и тотчас нашел сложенную записку: "Милые благодетели, окажите

доброжелательную помощь окрещенной девочке Арине; а мы с ней за вас будем

завсегда воссылать к престолу слезы наши, и поздравляем вас с днем

тезоименитства; неизвестные вам люди". Тут Николай Семенович, столь мною

уважаемый, очень огорчил меня: он сделал очень серьезную мину и решил

отослать девочку немедленно в воспитательный дом. Мне очень стало грустно.

Они жили очень экономно, но не имели детей, и Николай Семенович был всегда

этому рад. Я бережно вынул из лукошка Ариночку и приподнял ее за плечики; из

лукошка пахло каким-то кислым и острым запахом, какой бывает от долго не

мытого грудного ребеночка. Поспорив с Николаем Семеновичем, я вдруг объявил

ему, что беру девочку на свой счет. Тот стал возражать с некоторою

строгостью, несмотря на всю свою мягкость, и хоть кончил шуткой, но

намерение насчет воспитательного оставил во всей силе. Однако сделалось

по-моему: на том же дворе, но в другом флигеле, жил очень бедный столяр,

человек уже пожилой и пивший; но у жены его, очень еще не старой и очень

здоровой бабы, только что помер грудной ребеночек и, главное, единственный,

родившийся после восьми лет бесплодного брака, тоже девочка и, по странному

счастью, тоже Ариночка. Я говорю, по счастью, потому что когда мы спорили в

кухне, эта баба, услыхав о случае, прибежала поглядеть, а когда узнала, что

это Ариночка, - умилилась. Молоко еще у ней не прошло, она открыла грудь и

приложила к груди ребенка. Я припал к ней и стал просить, чтоб унесла к

себе, а что я буду платить ежемесячно.

Она боялась, позволит ли муж, но взяла на ночь. Наутро муж позволил за

восемь рублей в месяц, и я тут же отсчитал ему за первый месяц вперед; тот

тотчас же пропил деньги. Николай Семенович, все еще странно улыбаясь,

согласился поручиться за меня столяру, что деньги, по восьми рублей

ежемесячно, будут вноситься мною неуклонно. Я было стал отдавать Николаю

Семеновичу, чтоб обеспечить его, мои шестьдесят рублей на руки, но он не

взял; впрочем, он знал, что у меня есть деньги, и верил мне. Этою

деликатностью его наша минутная ссора была изглажена. Марья Ивановна ничего

не говорила, но удивлялась, как я беру такую заботу. Я особенно оценил их

деликатность в том, что они оба не позволили себе ни малейшей шутки надо

мною, а стали, напротив, относиться к делу так же серьезно, как и следовало.

Я каждый день бегал к Дарье Родивоновне, раза по три, а через неделю подарил

ей лично, в руку, потихоньку от мужа, еще три рубля. На другие три рубля я

завел одеяльце и пеленки. Но через десять дней Риночка вдруг заболела. Я

тотчас привез доктора, он что-то прописал, и мы провозились всю ночь, мучая

крошку его скверным лекарством, а на другой день он объявил, что уже поздно,

и на просьбы мои - а впрочем, кажется, на укоры - произнес с благородною

уклончивостью: "Я не бог". Язычок, губки и весь рот у девочки покрылись

какой-то мелкой белой сыпью, и она к вечеру же умерла, упирая в меня свои

большие черные глазки, как будто она уже понимала. Не понимаю, как не пришло

мне на мысль снять с нее, с мертвенькой, фотографию. Ну, поверят ли, что я

не то что плакал, а просто выл в этот вечер, чего прежде никогда не позволял

себе, и Марья Ивановна принуждена была утешать меня - и опять-таки

совершенно без насмешки ни с ее, ни с его стороны. Столяр же сделал и

гробик; Марья Ивановна отделала его рюшем и положила хорошенькую подушечку,

а я купил цветов и обсыпал ребеночка: так и снесли мою бедную былиночку,

которую, поверят ли, до сих пор не могу позабыть. Немного, однако, спустя

все это почти внезапное происшествие заставило меня даже очень задуматься.

Конечно, Риночка обошлась недорого - со всем: с гробиком, с погребением, с

доктором, с цветами и с платой Дарье Родивоновне - тридцать рублей. Эти

деньги, отъезжая в Петербург, я наверстал на присланных мне на выезд

Версиловым сорока рублях и продажею кой-каких вещиц перед отъездом, так что

весь мой "капитал" остался неприкосновенным. "Но, - подумал я, - если я буду

так сбиваться в сторону, то недалеко уеду". В истории с студентом выходило,

что "идея" может увлечь до неясности впечатлений и отвлечь от текущей

действительности. Из истории с Риночкой выходило обратное, что никакая

"идея" не в силах увлечь (по крайней мере меня) до того, чтоб я не

остановился вдруг перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему

разом всем тем, что уже годами труда сделал для "идеи". Оба вывода были тем

не менее верны.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32



Похожие:

Федор Михайлович Достоевский iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Жена моя вчера, в бытность нашу у Семена Алексеича, весьма кстати подшутила над вами, говоря, что вас с Татьяной Петровной вышла
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский ползунков
Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
А уж известно, что если один петербургский господин вдруг заговорит на улице о чем нибудь с другим, совершенно незнакомым ему господином,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда то. Разумеется, она сделала это...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С м...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский. Хозяйка
Ордынов решился наконец переменить квартиру. Хозяйка его, очень бедная пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов