Федор Михайлович Достоевский icon

Федор Михайлович Достоевский



НазваниеФедор Михайлович Достоевский
страница6/32
Дата конвертации05.09.2012
Размер7.32 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32
1. /o5.docФедор Михайлович Достоевский
Глава шестая


I.

Надежды мои не сбылись вполне - я не застал их одних: хоть Версилова и

не было, но у матери сидела Татьяна Павловна - все-таки чужой человек.

Половина великодушного расположения разом с меня соскочила. Удивительно, как

я скор и перевертлив в подобных случаях; песчинки или волоска достаточно,

чтобы разогнать хорошее и заменить дурным. Дурные же впечатления мои, к

моему сожалению, не так скоро изгоняются, хоть я и не злопамятен. Когда я

вошел, мне мелькнуло, что мать тотчас же и быстро прервала нить своего

разговора с Татьяной Павловной, кажется весьма оживленного. Сестра

воротилась с работы передо мной лишь за минуту и еще не выходила из своей

каморки.

Квартира эта состояла из трех комнат. Та, в которой все, по

обыкновению, сидели, серединная комната, или гостиная, была у нас довольно

большая и почти приличная. В ней все же были мягкие красные диваны, очень,

впрочем, истертые (Версилов не терпел чехлов), кой-какие ковры, несколько

столов и ненужных столиков. Затем, направо, находилась комната Версилова,

тесная и узкая, в одно окно; в ней стоял жалкий письменный стол, на котором

валялось несколько неупотребляемых книг и забытых бумаг, а перед столом не

менее жалкое мягкое кресло, со сломанной и поднявшейся вверх углом пружиной,

от которой часто стонал Версилов и бранился. В этом же кабинете, на мягком и

тоже истасканном диване, стлали ему и спать; он ненавидел этот свой кабинет

и, кажется, ничего в нем не делал, а предпочитал сидеть праздно в гостиной

по целым часам. Налево из гостиной была точно такая же комнатка, в ней спали

мать и сестра. В гостиную входили из коридора, который оканчивался входом в

кухню, где жила кухарка Лукерья, и когда стряпала, то чадила пригорелым

маслом на всю квартиру немилосердно. Бывали минуты, когда Версилов громко

проклинал свою жизнь и участь из-за этого кухонного чада, и в этом одном я

ему вполне сочувствовал; я тоже ненавижу эти запахи, хотя они и не проникали

ко мне: я жил вверху в светелке, под крышей, куда подымался по чрезвычайно

крутой и скрипучей лесенке. Там у меня было достопримечательного -

полукруглое окно, ужасно низкий потолок, клеенчатый диван, на котором

Лукерья к ночи постилала мне простыню и клала подушку, а прочей мебели лишь

два предмета - простейший тесовый стол и дырявый плетеный стул.


Впрочем, все-таки у нас сохранялись остатки некоторого, когда-то

бывшего комфорта; в гостиной, например, имелась весьма недурная фарфоровая

лампа, а на стене висела превосходная большая гравюра дрезденской Мадонны и

тут же напротив, на другой стене" дорогая фотография, в огромном размере,

литых бронзовых ворот флорентийского собора. В этой же комнате в углу висел

большой киот с старинными фамильными образами, из которых на одном (всех

святых) была большая вызолоченная серебряная риза, та самая, которую хотели

закладывать, а на другом (на образе божьей матери) - риза бархатная, вышитая

жемчугом. Перед образами висела лампадка, зажигавшаяся под каждый праздник.

Версилов к образам, в смысле их значения, был очевидно равнодушен и только

морщился иногда, видимо сдерживая себя, от отраженного от золоченой ризы

света лампадки, слегка жалуясь, что это вредит его зрению, но все же не

мешал матери зажигать.

Я обыкновенно входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь в угол, а

иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее этого раза, и мне

подавали обедать наверх. Войдя теперь, я вдруг сказал: "Здравствуйте, мама",

чего никогда прежде не делывал, хотя как-то все-таки, от стыдливости, не мог

и в этот раз заставить себя посмотреть на нее, и уселся в противоположном

конце комнаты. Я очень устал, но о том не думал.

- Этот неуч все так же у вас продолжает входить невежей, как и прежде,

- прошипела на меня Татьяна Павловна; ругательные слова она и прежде себе

позволяла, и это вошло уже между мною и ею в обычай.

- Здравствуй... - ответила мать, как бы тотчас же потерявшись оттого,

что я с ней поздоровался.

- Кушать давно готово, - прибавила она, почти сконфузившись, - суп

только бы не простыл, а котлетки я сейчас велю... Она было стала поспешно

вставать, чтоб идти на кухню, и в первый раз, может быть, в целый месяц мне

вдруг стало стыдно, что она слишком уж проворно вскакивает для моих услуг,

тогда как до сих пор сам же я того требовал.

- Покорно благодарю, мама, я уж обедал. Если не помешаю, я здесь

отдохну.

- Ах... что ж... отчего же, посиди...

- Не беспокойтесь, мама, я грубить Андрею Петровичу больше не стану, -

отрезал я разом...

- Ах, господи, какое с его стороны великодушие! - крикнула Татьяна

Павловна. - Голубчик Соня, - да неужели ты все продолжаешь говорить ему вы?

Да кто он такой, чтоб ему такие почести, да еще от родной своей матери!

Посмотри, ведь ты вся законфузилась перед ним, срам!

- Мне самому очень было бы приятно, если б вы, мама, говорили мне ты. -

Ах... Ну и хорошо, ну и буду, - заторопилась мать, - я - я ведь не всегда

же... ну, с этих пор знать и буду.

Она вся покраснела. Решительно ее лицо бывало иногда чрезвычайно

привлекательно... Лицо у ней было простодушное, но вовсе не простоватое,

немного бледное, малокровное. Щеки ее были очень худы, даже ввалились, а на

лбу сильно начинали скопляться морщинки, но около глаз их еще не было, и

глаза, довольно большие и открытые, сияли всегда тихим и спокойным светом,

который меня привлек к ней с самого первого дня. Любил я тоже, что в лице ее

вовсе не было ничего такого грустного или ущемленного; напротив, выражение

его было бы даже веселое, если б она не тревожилась так часто, совсем иногда

попусту, пугаясь и схватываясь с места иногда совсем из-за ничего или

вслушиваясь испуганно в чей-нибудь новый разговор, пока не уверялась, что

все по-прежнему хорошо. Все хорошо - именно значило у ней, коли "все

по-прежнему". Только бы не изменялось, только бы нового чего не произошло,

хотя бы даже счастливого!.. Можно было подумать, что ее в детстве как-нибудь

испугали. Кроме глаз ее нравился мне овал ее продолговатого лица, и,

кажется, если б только на капельку были менее широки ее скулы, то не только

в молодости, но даже и теперь она могла бы назваться красивою. Теперь же ей

было не более тридцати Девяти, но в темно-русых волосах ее уже сильно

проскакивали сединки. Татьяна Павловна взглянула на нее с решительным

негодованием.

- Этакому-то бутузу! И так перед ним дрожать! Смешная ты, Софья;

сердишь ты меня, вот что!

- Ах, Татьяна Павловна, зачем бы вам так с ним теперь! Да вы шутите,

может, а? - прибавила мать, приметив что-то вроде улыбки на лице Татьяны

Павловны. Татьяны Павловнину брань и впрямь иногда нельзя было принять за

серьезное, но улыбнулась она (если только улыбнулась), конечно, лишь на

мать, потому что ужасно любила ее доброту и уж без сомнения заметила, как в

ту минуту она была счастлива моею покорностью.

- Я, конечно, не могу не почувствовать, если вы сами бросаетесь на

людей, Татьяна Павловна, и именно тогда, когда я, войдя, сказал

"здравствуйте, мама", чего прежде никогда не делал, - нашел я наконец нужным

ей заметить.

- Представьте себе, - вскипела она тотчас же, - он считает это за

подвиг? На коленках, что ли, стоять перед тобой, что ты раз в жизни

вежливость оказал? Да и это ли вежливость! Что ты в угол-то смотришь, входя?

Разве я не знаю, как ты перед нею рвешь и мечешь! Мог бы и мне сказать

"здравствуй", я пеленала тебя, я твоя крестная мать.

Разумеется, я пренебрег отвечать. В ту минуту как раз вошла сестра, и я

поскорее обратился к ней:

- Лиза, я сегодня видел Васина, и он у меня про тебя спросил. Ты

знакома?

- Да, в Луге, прошлого года, - совершенно просто ответила она, садясь

подле и ласково на меня посмотрев. Не знаю почему, мне казалось, что она так

и вспыхнет, когда я ей расскажу про Васина. Сестра была блондинка, светлая

блондинка, совсем не в мать и не в отца волосами; но глаза, овал лица были

почти как у матери. Нос очень прямой, небольшой и правильный; впрочем, и еще

особенность - мелкие веснушки в лице, чего совсем у матери не было.

Версиловского было очень немного, разве тонкость стана, не малый рост и

что-то такое прелестное в походке. Со мной же ни малейшего сходства; два

противоположные полюса.

- Я их месяца три знала, - прибавила Лиза.

- Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а не их.

Извини, сестра, что я поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим,

кажется, совсем пренебрегли.

- А при матери низко об этом замечать, с твоей стороны, - так и

вспыхнула Татьяна Павловна, - и врешь ты, вовсе не пренебрегли.

- Ничего я и не говорю про мать, - резко вступился я, - знайте, мама,

что я смотрю на Лизу как на вторую вас; вы сделали из нее такую же прелесть

по доброте и характеру, какою, наверно, были вы сами, и есть теперь, до сих

пор, и будете вечно... Я лишь про наружный лоск, про все эти светские

глупости, впрочем необходимые. Я только о том негодую, что Версилов,

услышав, что ты про Васина выговариваешь их, а не его, наверно, не поправил

бы тебя вовсе - до того он высокомерен и равнодушен с нами. Вот что меня

бесит!

- Сам-то медвежонок, а туда же лоску учит. Не смейте, сударь, впредь

при матери говорить: "Версилов", равно и в моем присутствии, - не стерплю! -

засверкала Татьяна Павловна.

- Мама, я сегодня жалованье получил, пятьдесят рублей, возьмите,

пожалуйста, вот!

Я подошел и подал ей деньги; она тотчас же затревожилась.

- Ах, не знаю, как взять-то! - проговорила она, как бы боясь

дотронуться до денег.

Я не понял.

- Помилуйте, мама, если вы обе считаете меня в семье как сына и брата,

то...

- Ах, виновата я перед тобою, Аркадий; призналась бы тебе кое в чем, да

боюсь тебя уж очень...

Сказала она это с робкою и заискивающею улыбкой; я опять не понял и

перебил:

- Кстати, известно вам, мама, что сегодня в суде решилось дело Андрея

Петровича с Сокольскими?

- Ах, известно! - воскликнула она, от страху сложив перед собою

ладошками руки (ее жест).

- Сегодня? - так и вздрогнула вся Татьяна Павловна, - да быть же того

не может, он бы сказал. Он тебе сказал? - повернулась она к матери.

- Ах, нет, что сегодня, про то не сказал. Да я всю неделю так боюсь.

Хоть бы проиграть, я бы помолилась, только бы с плеч долой, да опять

по-прежнему.

- Так не сказал же и вам, мама! - воскликнул я. - Каков человечек! Вот

образец его равнодушия и высокомерия; что я говорил сейчас?

- Решилось-то чем, чем решилось-то? Да кто тебе сказал? - кидалась

Татьяна Павловна. - Да говори же!

- Да вот и сам он! Может, расскажет, - возвестил я, заслышав его шаги в

коридоре, и поскорей уселся около Лизы.

- Брат, ради бога, пощади маму, будь терпелив с Андреем Петровичем... -

прошептала мне сестра.

- Буду, буду, я с тем и воротился, - пожал я ей руку. Лиза очень

недоверчиво на меня посмотрела и права была.


II.

Он вошел очень довольный собой, так довольный, что и нужным не нашел

скрыть свое расположение. Да и вообще он привык перед нами, в последнее

время, раскрываться без малейшей Церемонии, и не только в своем дурном, но

даже в смешном, чего уж всякий боится; между тем вполне сознавал, что мы до

последней черточки все поймем. В последний год он, по замечанию Татьяны

Павловны, очень опустился в костюме: одет был всегда прилично, но в старом и

без изысканности. Это правда, он готов был носить белье по два дня, что даже

огорчало мать; это у них считалось за жертву, и вся эта группа преданных

женщин прямо видела в этом подвиг. Шляпы он всегда носил мягкие,

широкополые, черные; когда он снял в дверях шляпу - целый пук его густейших,

но с сильной проседью волос так и прянул на его голове. Я любил смотреть на

его волосы, когда он снимал шляпу.

- Здравствуйте; все в сборе; даже и он в том числе? Слышал его голос

еще из передней; меня бранил, кажется?

Один из признаков его веселого расположения - это когда он принимался

надо мною острить. Я не отвечал, разумеется. Вошла Лукерья с целым кульком

каких-то покупок и положила на стол.

- Победа, Татьяна Павловна; в суде выиграно, а апеллировать, конечно,

князья не решатся. Дело за мною! Тотчас же нашел занять тысячу рублей.

Софья, положи работу, не труди глаза. Лиза, с работы? - Да, папа, - с

ласковым видом ответила Лиза; она звала его отцом; я этому ни за что не

хотел подчиниться.

- Устала?

- Устала.

- Оставь работу, завтра не ходи; и совсем брось.

- Папа, мне так хуже.

- Прошу тебя... Я ужасно не люблю, когда женщины работают, Татьяна

Павловна.

- Как же без работы-то? Да чтобы женщина не работала!..

- Знаю, знаю, все это прекрасно и верно, и я заранее согласен; но - я,

главное, про рукоделья. Представьте себе, во мне это, кажется, одно из

болезненных или, лучше, неправильных впечатлений детства. В смутных

воспоминаниях моего пяти-шестилетнего детства я всего чаще припоминаю - с

отвращением конечно - около круглого стола конклав умных женщин, строгих и

суровых, ножницы, материю, выкройки и модную картинку. Все судят и рядят,

важно и медленно покачивая головами, примеривая и рассчитывая и готовясь

кроить. Все эти ласковые лица, которые меня так любят, - вдруг стали

неприступны; зашали я, и меня тотчас же унесут. Даже бедная няня моя,

придерживая меня рукой и не отвечая на мои крики и теребенья, загляделась и

заслушалась точно райской птицы. Вот эту-то строгость умных лиц и важность

перед начатием кройки - мне почему-то мучительно даже и теперь представить.

Татьяна Павловна, вы ужасно любите кроить! Как это ни аристократично, но я

все-таки больше люблю женщину совсем не работающую. Не прими на свой счет,

Софья... Да где тебе! Женщина и без того великая власть. Это, впрочем, и ты

знаешь, Соня. Как ваше мнение, Аркадий Макарович, наверно, восстаете?

- Нет, ничего, - ответил я. - Особенно хорошо выражение, что женщина -

великая власть, хотя не понимаю, зачем вы связали это с работой? А что не

работать нельзя, когда денег нет, - сами знаете.

- Но теперь довольно, - обратился он к матушке, которая так вся и сияла

(когда он обратился ко мне, она вся вздрогнула), - по крайней мере хоть

первое время чтоб я не видал рукоделий, для меня прошу. Ты, Аркадий, как

юноша нашего времени, наверно, немножко социалист; ну, так поверишь ли, друг

мой, что наиболее любящих праздность - это из трудящегося вечно народа!

- Отдых, может быть, а не праздность.

- Нет, именно праздность, полное ничегонеделание; в том идеал! Я знал

одного вечного труженика, хоть и не из народа; он был человек довольно

развитой и мог обобщать. Он всю жизнь свою, каждый день может быть, мечтал с

засосом и с умилением о полнейшей праздности, так сказать, доводя идеал до

абсолюта - до бесконечной независимости, до вечной свободы мечты и праздного

созерцания. Так и было вплоть, пока не сломался совсем на работе; починить

нельзя было; умер в больнице. Я серьезно иногда готов заключить, что о

наслаждениях труда выдумали праздные люди, разумеется из добродетельных. Это

одна из "женевских идей" конца прошлого столетия. Татьяна Павловна, третьего

дня я вырезал из газеты одно объявление, вот оно (он вынул клочок из

жилетного кармана), - это из числа тех бесконечных "студентов", знающих

классические языки и математику и готовых в отъезд, на чердак и всюду. Вот

слушайте: "Учительница подготовляет во все учебные заведения (слышите, во

все) и дает уроки арифметики", - одна лишь строчка, но классическая!

Подготовляет в учебные заведения - так уж конечно и из арифметики? Нет, у

ней об арифметике особенно. Это - это уже чистый голод, это уже последняя

степень нужды. Трогательна тут именно эта неумелость: очевидно, никогда себя

не готовила в учительницы, да вряд ли чему и в состоянии учить. Но ведь хоть

топись, тащит последний рубль в газету и печатает, что подготовляет во все

учебные заведения и, сверх того, дает уроки арифметики. Per tutto mondo e in

altri siti.

- Ax, Андрей Петрович, ей бы помочь! Где она живет? - воскликнула

Татьяна Павловна.

- Э, много таких! - Он сунул адрес в карман. - В этом кульке все

гостинцы - тебе, Лиза, и вам, Татьяна Павловна; Софья и я, мы не любим

сладкого. Пожалуй, и тебе, молодой человек. Я сам все взял у Елисеева и у

Балле. Слишком долго "голодом сидели", как говорит Лукерья. (NB. Никогда

никто не сидел у нас голодом.) Тут виноград, конфеты, дюшесы и клубничный

пирог; даже взял превосходной наливки; орехов тоже. Любопытно, что я до сих

пор с самого детства люблю орехи, Татьяна Павловна, и, знаете, самые

простые. Лиза в меня; она тоже, как белочка, любит щелкать орешки. Но ничего

нет прелестнее, Татьяна Павловна, как иногда невзначай, между детских

воспоминаний, воображать себя мгновениями в лесу, в кустарнике, когда сам

рвешь орехи... Дни уже почти осенние, но ясные, иногда так свежо, затаишься

в глуши, забредешь в лес, пахнет листьями... Я вижу что-то симпатическое в

вашем взгляде, Аркадий Макарович?

- Первые годы детства моего прошли тоже в деревне.

- Как, да ведь ты, кажется, в Москве проживал... если не ошибаюсь.

- Он у Андрониковых тогда жил в Москве, когда вы тогда приехали; а до

тех пор проживал у покойной вашей тетушки, Варвары Степановны, в деревне, -

подхватила Татьяна Павловна.

- Софья, вот деньги, припрячь. На днях обещали пять тысяч дать.

- Стало быть, уж никакой надежды князьям? - спросила Татьяна Павловна.

- Совершенно никакой, Татьяна Павловна.

- Я всегда сочувствовала вам, Андрей Петрович, и всем вашим, и была

другом дома; но хоть князья мне и чужие, а мне, ей-богу, их жаль. Не

осердитесь, Андрей Петрович.

- Я не намерен делиться, Татьяна Павловна.

- Конечно, вы знаете мою мысль, Андрей Петрович, они бы прекратили иск,

если б вы предложили поделить пополам в самом начале; теперь, конечно,

поздно. Впрочем, не смею судить... Я ведь потому, что покойник, наверно, не

обошел бы их в своем завещании.

- Не то что обошел бы, а наверно бы все им оставил, а обошел бы только

одного меня, если бы сумел дело сделать и как следует завещание написать; но

теперь за меня закон - и кончено. Делиться я не могу и не хочу, Татьяна

Павловна, и делу конец.

Он произнес это даже с озлоблением, что редко позволял себе. Татьяна

Павловна притихла. Мать как-то грустно потупила глаза: Версилов знал, что

она одобряет мнение Татьяны Павловны.

"Тут эмская пощечина!" - подумал я про себя. Документ, доставленный

Крафтом и бывший у меня в кармане, имел бы печальную участь, если бы попался

к нему в руки. Я вдруг почувствовал, что все это сидит еще у меня на шее;

эта мысль, в связи со всем прочим, конечно, подействовала на меня

раздражительно.

- Аркадий, я желал бы, чтоб ты оделся получше, мой друг; ты одет

недурно, но, ввиду дальнейшего, я мог бы тебе отрекомендовать хорошего

одного француза, предобросовестного и со вкусом.

- Я вас попрошу никогда не делать мне подобных предложений, - рванул я

вдруг.

- Что так?

- Я, конечно, не нахожу унизительного, но мы вовсе не в таком

соглашении, а, напротив, даже в разногласии, потому что я на днях, завтра,

оставляю ходить к князю, не видя там ни малейшей службы...

- Да в том, что ты ходишь, что ты сидишь с ним, - служба!

- Такие мысли унизительны.

- Не понимаю; а впрочем, если ты столь щекотлив, то не бери с него

денег, а только ходи. Ты его огорчишь ужасно; он уж к тебе прилип, будь

уверен... Впрочем, как хочешь...

Ему, очевидно, было неприятно.

- Вы говорите, не проси денег, а по вашей же милости я сделал сегодня

подлость: вы меня не предуведомили, а я стребовал с него сегодня жалованье

за месяц.

- Так ты уже распорядился; а я, признаюсь, думал, что ты не станешь

просить; какие же вы, однако, все теперь ловкие! Нынче нет молодежи, Татьяна

Павловна.

Он ужасно злился; я тоже рассердился ужасно.

- Мне надо же было разделаться с вами... это вы меня заставили, - я не

знаю теперь, как быть.

- Кстати, Софи, отдай немедленно Аркадию его шестьдесят рублей; а ты,

мой друг, не сердись за торопливость расчета. Я по лицу твоему угадываю, что

у тебя в голове какое-то предприятие и что ты нуждаешься... в оборотном

капитале... или вроде того.

- Я не знаю, что выражает мое лицо, но я никак не ожидал от мамы, что

она расскажет вам про эти деньги, тогда как я так просил ее, - поглядел я на

мать, засверкав глазами. Не могу выразить, как я был обижен.

- Аркаша, голубчик, прости, ради бога, не могла я никак, чтобы не

сказать...

- Друг мой, не претендуй, что она мне открыла твои секреты, - обратился

он ко мне, - к тому же она с добрым намерением - просто матери захотелось

похвалиться чувствами сына. Но поверь, я бы и без того угадал, что ты

капиталист. Все секреты твои на твоем честном лице написаны. У него "своя

идея", Татьяна Павловна, я вам говорил.

- Оставим мое честное лицо, - продолжал я рвать, - я знаю, что вы часто

видите насквозь, хотя в других случаях не дальше куриного носа, - и

удивлялся вашей способности проницать. Ну да, у меня есть "своя идея". То,

что вы так выразились, конечно случайность, но я не боюсь признаться: у меня

есть "идея". Не боюсь и не стыжусь.

- Главное, не стыдись.

- А все-таки вам никогда не открою.

- То есть не удостоишь открыть. Не надо, мой друг, я и так знаю

сущность твоей идеи; во всяком случае, это: Я в пустыню удаляюсь... Татьяна

Павловна! Моя мысль - что он хочет... стать Ротшильдом, или вроде того, и

удалиться в свое величие. Разумеется, он нам с вами назначит великодушно

пенсион, - мне-то, может быть, и не назначит, - но, во всяком случае, только

мы его и видели. Он у нас как месяц молодой - чуть покажется, тут и

закатится.

Я содрогнулся внутри себя. Конечно, все это была случайность: он ничего

не знал и говорил совсем не о том, хоть и помянул Ротшильда; но как он мог

так верно определить мои чувства: порвать с ними и удалиться? Он все

предугадал и наперед хотел засалить своим цинизмом трагизм факта. Что злился

он ужасно, в том не было никакого сомнения.

- Мама! простите мою вспышку, тем более что от Андрея Петровича и без

того невозможно укрыться, - засмеялся я притворно и стараясь хоть на миг

перебить все в шутку.

- Самое лучшее, мой милый, это то, что ты засмеялся. Трудно

представить, сколько этим каждый человек выигрывает, даже в наружности. Я

серьезнейшим образом говорю. У него, Татьяна Павловна, всегда такой вид,

будто у него на уме что-то столь уж важное, что он даже сам пристыжен сим

обстоятельством.

- Я серьезно попросил бы вас быть скромнее, Андрей Петрович.

- Ты прав, мой друг; но надо же высказать раз навсегда, чтобы уж потом

до всего этого не дотрогиваться. Ты приехал к нам из Москвы с тем, чтобы

тотчас же взбунтоваться, - вот пока что нам известно о целях твоего

прибытия. О том, что приехал с тем, чтоб нас удивить чем-то, - об этом я,

разумеется, не упоминаю. Затем, ты весь месяц у нас и на нас фыркаешь, -

между тем ты человек, очевидно, умный и в этом качестве мог бы предоставить

такое фырканье тем, которым нечем уж больше отмстить людям за свое

ничтожество. Ты всегда закрываешься, тогда как честный вид твой и красные

щеки прямо свидетельствуют, что ты мог бы смотреть всем в глаза с полною

невинностью. Он - ипохондрик, Татьяна Павловна; не понимаю, с чего они все

теперь ипохондрики?

- Если вы не знали, где я даже рос, - как же вам знать, с чего человек

ипохондрик?

- Вот она разгадка: ты обиделся, что я мог забыть, где ты рос!

- Совсем нет, не приписывайте мне глупостей. Мама, Андрей Петрович

сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся; давайте же смеяться - что так

сидеть! Хотите, я вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем более что

Андрей Петрович совсем ничего не знает из моих приключений.

У меня накипело. Я знал, что более мы уж никогда не будем сидеть, как

теперь, вместе и что, выйдя из этого дома, я уж не войду в него никогда, - а

потому, накануне всего этого, и не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на такой

финал.

- Это, конечно, премило, если только в самом деле будет смешно, -

заметил он, проницательно в меня вглядываясь, - ты немного огрубел, мой

друг, там, где ты рос, а впрочем, все-таки ты довольно еще приличен. Он

очень мил сегодня, Татьяна Павловна, и вы прекрасно сделали, что развязали

наконец этот кулек.

Но Татьяна Павловна хмурилась; она даже не обернулась на его слова и

продолжала развязывать кулек и на поданные тарелки раскладывать гостинцы.

Мать тоже сидела в совершенном недоумении, конечно понимая и предчувствуя,

что у нас выходит неладно. Сестра еще раз меня тронула за локоть.


III.

- Я просто вам всем хочу рассказать, - начал я с самым развязнейшим

видом, - о том, как один отец в первый раз встретился с своим милым сыном;

это именно случилось "там, где ты рос"...

- Друг мой, а это будет... не скучно? Ты знаешь: tous les genres...

- Не хмурьтесь, Андрей Петрович, я вовсе не с тем, что вы думаете. Я

именно хочу, чтоб все смеялись.

- Да услышит же тебя бог, мой милый. Я знаю, что ты всех нас любишь

и... не захочешь расстроить наш вечер, - промямлил он как-то выделанно,

небрежно.

- Вы, конечно, и тут угадали по лицу, что я вас люблю?

- Да, отчасти и по лицу.

- Ну, а я так по лицу Татьяны Павловны давно угадал, что она в меня

влюблена. Не смотрите так зверски на меня, Татьяна Павловна, лучше смеяться!

Лучше смеяться!

Она вдруг быстро ко мне повернулась и пронзительно с полминуты в меня

всматривалась.

- Смотри ты! - погрозила она мне пальцем, но так серьезно, что это

вовсе не могло уже относиться к моей глупой шутке, а было предостережением в

чем-то другом: "Не вздумал ли уж начинать?"

- Андрей Петрович, так неужели вы не помните, как мы с вами

встретились, в первый раз в жизни?

- Ей-богу, забыл, мой друг, и от души виноват. Я помню лишь, что это

было как-то очень давно и происходило где-то...

- Мама, а не помните ли вы, как вы были в деревне, где я рос, кажется,

до шести- или семилетнего моего возраста, и, главное, были ли вы в этой

деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только как во сне мерещится, что

я вас в первый раз там увидел? Я вас давно уже хотел об этом спросить, да

откладывал; теперь время пришло.

- Как же, Аркашенька, как же! да, я там у Варвары Степановны три раза

гостила; в первый раз приезжала, когда тебе всего годочек от роду был, во

второй - когда тебе четвертый годок пошел, а потом - когда тебе шесть годков

минуло.

- Ну вот, я вас весь месяц и хотел об этом спросить.

Мать так и зарделась от быстрого прилива воспоминаний и с чувством

спросила меня:

- Так неужто, Аркашенька, ты меня еще там запомнил?

- Ничего я не помню и не знаю, но только что-то осталось от вашего лица

у меня в сердце на всю жизнь, и, кроме того, осталось знание, что вы моя

мать. Я всю эту деревню как во сне теперь вижу, я даже свою няньку забыл.

Эту Варвару Степановну запомнил капельку потому только, что у ней вечно были

подвязаны зубы. Помню еще около дома огромные деревья, липы кажется, потом

иногда сильный свет солнца в отворенных окнах, палисадник с цветами,

дорожку, а вас, мама, помню ясно только в одном мгновении, когда меня в

тамошней церкви раз причащали и вы приподняли меня принять дары и поцеловать

чашу; это летом было, и голубь пролетел насквозь через купол, из окна в

окно...

- Господи! Это все так и было, - сплеснула мать руками, - и голубочка

того как есть помню. Ты перед самой чашей встрепенулся и кричишь: "Голубок,

голубок!"

- Ваше лицо, или что-то от него, выражение, до того у меня осталось в

памяти, что лет пять спустя, в Москве, я тотчас признал вас, хоть мне и

никто не сказал тогда, что вы моя мать. А когда я с Андреем Петровичем в

первый раз встретился, то взяли меня от Андрониковых; у них я вплоть до того

тихо и весело прозябал лет пять сряду. Их казенную квартиру до мелочи помню,

и всех этих дам и девиц, которые теперь все так здесь постарели, и полный

дом, и самого Андроникова, как он всю провизию, птиц, судаков и поросят, сам

из города в кульках привозил, а за столом, вместо супруги, которая все

чванилась, нам суп разливал, и всегда мы всем столом над этим смеялись, и он

первый. Там меня барышни по-французски научили, но больше всего я любил

басни Крылова, заучил их множество наизусть и каждый день декламировал по

басне Андроникову, прямо входя к нему в его крошечный кабинет, занят он был

или нет. Ну вот, из-за басни же и с вами познакомился, Андрей Петрович... Я

вижу, вы начинаете припоминать.

- Кое-что припоминаю, мой милый, именно ты что-то мне тогда

рассказал... басню или из "Горе от ума", кажется? Какая же у тебя память,

однако!

- Память! Еще бы! Я только это одно всю жизнь и помнил.

- Хорошо, хорошо, мой милый, ты меня даже оживляешь.

Он даже улыбнулся, тотчас же за ним стали улыбаться и мать и сестра.

Доверчивость возвращалась; но Татьяна Павловна, расставив на столе гостинцы

и усевшись в углу, продолжала проницать меня дурным взглядом.

- Случилось так, - продолжал я, - что вдруг, в одно прекрасное утро,

явилась за мною друг моего детства, Татьяна Павловна, которая всегда

являлась в моей жизни внезапно, как на театре, и меня повезли в карете и

привезли в один барский дом, в пышную квартиру. Вы остановились тогда у

Фанариотовой, Андрей Петрович, в ее пустом доме, который она у вас же

когда-то и купила; сама же в то время была за границей. Я все носил

курточки; тут вдруг меня одели в хорошенький синий сюртучок и в превосходное

белье. Татьяна Павловна хлопотала около меня весь тот день и покупала мне

много вещей; я же все ходил по всем пустым комнатам и смотрел на себя во все

зеркала. Вот таким-то образом я на другое утро, часов в десять, бродя по

квартире, зашел вдруг, совсем невзначай, к вам в кабинет. Я уже и накануне

вас видел, когда меня только что привезли, но лишь мельком, на лестнице. Вы

сходили с лестницы, чтобы сесть в карету и куда-то ехать; в Москву вы

прибыли тогда один, после чрезвычайно долгого отсутствия и на короткое

время, так что вас всюду расхватали и вы почти не жили дома. Встретив нас с

Татьяной Павловной, вы протянули только: а! и даже не остановились.

- Он с особенною любовью описывает, - заметил Версилов, обращаясь к

Татьяне Павловне; та отвернулась и не ответила.

- Я как сейчас вас вижу тогдашнего, цветущего и красивого. Вы

удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту

откровенность; впрочем, вам и тогда было уже лет тридцать семь, но я на вас

даже загляделся: какие у вас были удивительные волосы, почти совсем черные,

с глянцевитым блеском, без малейшей сединки; усы и бакены ювелирской отделки

- иначе не умею выразиться; лицо матово-бледное, не такое болезненно

бледное, как теперь, а вот как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны,

которую я имел честь давеча видеть; горящие и темные глаза и сверкающие

зубы, особенно когда вы смеялись. Вы именно рассмеялись, осмотрев меня,

когда я вошел; я мало что умел тогда различать, и от улыбки вашей только

взвеселилось мое сердце. Вы были в это утро в темно-синем бархатном пиджаке,

в шейном шарфе, цвета сольферино, (4) по великолепной рубашке с алансонскими

кружевами, стояли перед зеркалом с тетрадью в руке и выработывали,

декламируя, последний монолог Чацкого и особенно последний крик: Карету мне,

карету!

- Ах, боже мой, - вскрикнул Версилов, - ведь он и вправду! Я тогда

взялся, несмотря на короткий срок в Москве, за болезнию Жилейко, сыграть

Чацкого у Александры Петровны Витовтовой, на домашней сцене!

- Неужто вы забыли? - засмеялась Татьяна Павловна.

- Он мне напомнил! И признаюсь, эти тогдашние несколько дней в Москве,

может быть, были лучшей минутой всей жизни моей! Мы все еще тогда были так

молоды... и все тогда с таким жаром ждали... Я тогда в Москве неожиданно

встретил столько... Но, продолжай, мой милый: ты очень хорошо сделал на этот

раз, что так подробно напомнил...

- Я стоял, смотрел на вас и вдруг прокричал: "Ах, как хорошо, настоящий

Чацкий!" Вы вдруг обернулись ко мне и спрашиваете: "Да разве ты уже знаешь

Чацкого?" - а сами сели на диван и принялись за кофей в самом прелестном

расположении духа, - так бы вас и расцеловал. Тут я вам сообщил, что у

Андроникова все очень много читают, а барышни знают много стихов наизусть, а

из "Горе от ума" так промеж себя разыгрывают сцены, и что всю прошлую неделю

все читали по вечерам вместе, вслух, "Записки охотника", а что я больше

всего люблю басни Крылова и наизусть знаю. Вы и велели мне прочесть

что-нибудь наизусть, а я вам прочел "Разборчивую невесту": Невеста-девушка

смышляла жениха.

- Именно, именно, ну теперь я все припомнил, - вскричал опять Версилов,

- но, друг мой, я и тебя припоминаю ясно: ты был тогда такой милый мальчик,

ловкий даже мальчик, и клянусь тебе, ты тоже проиграл в эти девять лет.

Тут уж все, и сама Татьяна Павловна, рассмеялись. Ясно, что Андрей

Петрович изволил шутить и тою же монетою "отплатил" мне за колкое мое

замечание о том, что он постарел. Все развеселились; да и сказано было

прекрасно.

- По мере как я читал, вы улыбались, но я и до половины не дошел, как

вы остановили меня, позвонили и вошедшему слуге приказали попросить Татьяну

Павловну, которая немедленно прибежала с таким веселым видом, что я, видя ее

накануне, почти теперь не узнал. При Татьяне Павловне я вновь начал

"Невесту-девушку" и кончил блистательно, даже Татьяна Павловна улыбнулась, а

вы, Андрей Петрович, вы крикнули даже "браво!" и заметили с жаром, что

прочти я "Стрекозу и Муравья", так еще неудивительно, что толковый мальчик,

в мои лета, прочтет толково, но что эту басню: Невеста-девушка смышляла

жениха, Тут нет еще греха... "Вы послушайте, как он выговаривает: "Тут нет

еще греха"! Одним словом, вы были в восхищении. Тут вы вдруг заговорили с

Татьяной Павловной по-французски, и она мигом нахмурилась и стала вам

возражать, даже очень горячилась; но так как невозможно же противоречить

Андрею Петровичу, если он вдруг чего захочет, то Татьяна Павловна и увела

меня поспешно к себе: там вымыли мне вновь лицо, руки, переменили белье,

напомадили, даже завили мне волосы. Потом к вечеру Татьяна Павловна

разрядилась сама довольно пышно, так даже, что я не ожидал, и повезла меня с

собой в карете. Я попал в театр в первый раз в жизни, в любительский

спектакль у Витовтовой; свечи, люстры, дамы, военные, генералы, девицы,

занавес, ряды стульев - ничего подобного я до сих пор не видывал. Татьяна

Павловна заняла самое скромное местечко в одном из задних рядов и меня

посадила подле. Были, разумеется, и дети, как я, но я уже ни на что не

смотрел, а ждал с замиранием сердца представления. Когда вы вышли, Андрей

Петрович, я был в восторге, в восторге до слез, - почему, из-за чего, сам не

понимаю. Слезы-то восторга зачем? - вот что мне было дико во все эти девять

лет потом припоминать! Я с замиранием следил за комедией; в ней я, конечно,

понимал только то, что она ему изменила, что над ним смеются глупые и

недостойные пальца на ноге его люди. Когда он декламировал на бале, я

понимал, что он унижен и оскорблен, что он укоряет всех этих жалких людей,

но что он - велик, велик! Конечно, и подготовка у Андроникова способствовала

пониманию, но - и ваша игра, Андрей Петрович! Я в первый раз видел сцену! В

разъезде же, когда Чацкий крикнул: "Карету мне, карету!" (а крикнули вы

удивительно), я сорвался со стула и вместе со всей залой, разразившейся

аплодисментом, захлопал и изо всей силы закричал "браво!". Живо помню, как в

этот самый миг, точно булавка, вонзился в меня сзади, "пониже поясницы",

разъяренный щипок Татьяны Павловны, но я и внимания не обратил! Разумеется,

тотчас после "Горе от ума" Татьяна Павловна увезла меня домой: "Не танцевать

же тебе оставаться, через тебя только я сама не остаюсь", - шипели вы мне,

Татьяна Павловна, всю Дорогу в карете. Всю ночь я был в бреду, а на другой

день, в десять часов, уже стоял у кабинета, но кабинет был притворен: У вас

сидели люди, и вы с ними занимались делами; потом вдруг укатили на весь день

до глубокой ночи - так я вас и не увидел! Что такое хотелось мне тогда

сказать вам - забыл конечно, и тогда не знал, но я пламенно желал вас

увидеть как можно скорей. А назавтра поутру, еще с восьми часов, вы изволили

отправиться в Серпухов: вы тогда только что продали ваше тульское имение,

для расплаты с кредиторами, но все-таки у вас оставался в руках аппетитный

куш, вот почему вы и в Москву тогда пожаловали, в которую не могли до того

времени заглянуть, боясь кредиторов; и вот один только этот серпуховский

грубиян, один из всех кредиторов, не соглашался взять половину долга вместо

всего. Татьяна Павловна на вопросы мои даже и не отвечала: "Нечего тебе, а

вот послезавтра отвезу тебя в пансион; приготовься, тетради свои возьми,

книжки приведи в порядок, да приучайся сам в сундучке укладывать, не

белоручкой расти вам, сударь", да то-то, да это-то, уж барабанили же вы мне,

Татьяна Павловна, в эти три дня! Тем и кончилось, что свезли меня в пансион,

к Тушару, в вас влюбленного и невинного, Андрей Петрович, и пусть, кажется,

глупейший случай, то есть вся-то встреча наша, а, верите ли, я ведь к вам

потом, через полгода, от Тушара бежать хотел!

- Ты прекрасно рассказал и все мне так живо напомнил, - отчеканил

Версилов, - но, главное, поражает меня в рассказе твоем богатство некоторых

странных подробностей, о долгах моих например. Не говоря уже о некоторой

неприличности этих подробностей, не понимаю, как даже ты их мог достать?

- Подробности? Как достал? Да повторяю же, я только и делал, что

доставал о вас подробности, все эти девять лет.

- Странное признание и странное препровождение времени!

Он повернулся, полулежа в креслах, и даже слегка зевнул, - нарочно или

нет, не знаю.

- Что же, продолжать о том, как я хотел бежать к вам от Тушара?

- Запретите ему, Андрей Петрович, уймите его и выгоните вон, - рванула

Татьяна Павловна.

- Нельзя, Татьяна Павловна, - внушительно ответил ей Версилов, -

Аркадий, очевидно, что-то замыслил, и, стало быть, надо ему непременно дать

кончить. Ну и пусть его! Расскажет, и с плеч долой, а для него в том и

главное, чтоб с плеч долой спустить. Начинай, мой милый, твою новую историю,

то есть я так только говорю: новую; не беспокойся, я знаю конец ее.


IV.

- Бежал я, то есть хотел к вам бежать, очень просто. Татьяна Павловна,

помните ли, как недели две спустя после моего водворения Тушар написал к вам

письмо, - нет? А мне потом и письмо Марья Ивановна показывала, оно тоже в

бумагах покойного Андроникова очутилось. Тушар вдруг спохватился, что мало

взял денег, и с "достоинством" объявил вам в письме своем, что в заведении

его воспитываются князья и сенаторские дети и что он считает ниже своего

заведения держать воспитанника с таким происхождением, как я, если ему не

дадут прибавки.

- Mon cher, ты бы мог...

- О, ничего, ничего, - перебил я, - я только немножко про Тушара. Вы

ему ответили уже из уезда, Татьяна Павловна, через две недели, и резко

отказали. Я припоминаю, как он, весь багровый, вошел тогда в нашу классную.

Это был очень маленький и очень плотненький французик, лет сорока пяти и

действительно парижского происхождения, разумеется из сапожников, но уже с

незапамятных времен служивший в Москве на штатном месте, преподавателем

французского языка, имевший даже чины, которыми чрезвычайно гордился, -

человек глубоко необразованный. А нас, воспитанников, было у него всего

человек шесть; из них действительно какой-то племянник московского сенатора,

и все мы у него жили совершенно на семейном положении, более под присмотром

его супруги, очень манерной дамы, дочери какого-то русского чиновника. Я в

эти две недели ужасно важничал перед товарищами, хвастался моим синим

сюртуком и папенькой моим Андреем Петровичем, и вопросы их: почему же я

Долгорукий, а не Версилов, - совершенно не смущали меня именно потому, что я

сам не знал почему.

- Андрей Петрович! - крикнула Татьяна Павловна почти угрожающим

голосом. Напротив, матушка, не отрываясь, следила за мною, и ей видимо

хотелось, чтобы я продолжал.

- Ce Тушар... действительно я припоминаю теперь, что он такой маленький

и вертлявый, - процедил Версилов, - но мне его рекомендовали тогда с

наилучшей стороны...

- Се Тушар вошел с письмом в руке, подошел к нашему большому дубовому

столу, за которым мы все шестеро что-то зубрили, крепко схватил меня за

плечо, поднял со стула и велел захватить мои тетрадки. "Твое место не здесь,

а там", - указал он мне крошечную комнатку налево из передней, где стоял

простой стол, плетеный стул и клеенчатый диван - точь-в-точь как теперь у

меня наверху в светелке. Я перешел с удивлением и очень оробев: никогда еще

со мной грубо не обходились. Через полчаса, когда Тушар вышел из классной, я

стал переглядываться с товарищами и пересмеиваться; конечно, они надо мною

смеялись, но я о том не догадывался и думал, что мы смеемся оттого, что нам

весело. Тут как раз налетел Тушар, схватил меня за вихор и давай таскать.

"Ты не смеешь сидеть с благородными детьми, ты подлого происхождения и все

равно что лакей!" И он пребольно ударил меня по моей пухлой румяной щеке.

Ему это тотчас же понравилось, и он ударил меня во второй и в третий раз. Я

плакал навзрыд, я был страшно удивлен. Целый час я сидел, закрывшись руками,

и плакал-плакал. Произошло что-то такое, чего я ни за что не понимал. Не

понимаю, как человек не злой, как Тушар, иностранец, и даже столь

радовавшийся освобождению русских крестьян, мог бить такого глупого ребенка,

как я. Впрочем, я был только удивлен, а не оскорблен; я еще не умел

оскорбляться. Мне казалось, что я что-то сшалил, но когда я исправлюсь, то

меня простят и мы опять станем вдруг все веселы, пойдем играть на дворе и

заживем как нельзя лучше.

- Друг мой, если б я только знал... - протянул Версилов с небрежной

улыбкой несколько утомленного человека, - каков, однако, негодяй этот Тушар!

Впрочем, я все еще не теряю надежды, что ты как-нибудь соберешься с силами и

все это нам наконец простишь и мы опять заживем как нельзя лучше.

Он решительно зевнул.

- Да я и не обвиняю, совсем нет, и, поверьте, не жалуюсь на Тушара! -

прокричал я, несколько сбитый с толку, - да и бил он меня каких-нибудь

месяца два. Я, помню, все хотел его чем-то обезоружить, бросался целовать

его руки и целовал их и все плакал-плакал. Товарищи смеялись надо мною и

презирали меня, потому что Тушар стал употреблять меня иногда как прислугу,

приказывал подавать себе платье, когда одевался. Тут мое лакейство

пригодилось мне инстинктивно: я старался изо всех сил угодить и нисколько не

оскорблялся, потому что ничего еще я этого не понимал, и удивляюсь даже до

сей поры тому, что был так еще тогда глуп, что не мог понять, как я всем им

неровня. Правда, товарищи много мне и тогда уже объяснили, школа была

хорошая. Тушар кончил тем, что полюбил более пинать меня колонком сзади, чем

бить по лицу; а через полгода так даже стал меня иногда и ласкать; только

нет-нет, а в месяц раз, наверно, побьет, для напоминания, чтоб не забывался.

С детьми тоже скоро меня посадили вместе и пускали играть, но ни разу, в

целые два с половиной года, Тушар не забыл различия в социальном положении

нашем, и хоть не очень, а все же употреблял меня для услуг постоянно, я

именно думаю, чтоб мне напомнить.

Бежал же я, то есть хотел было бежать, уже месяцев пять спустя после

этих первых двух месяцев. И вообще я всю жизнь бывал туг на решение. Когда я

ложился в постель и закрывался одеялом, я тотчас начинал мечтать об вас,

Андрей Петрович, только об вас одном; совершенно не знаю, почему это так

делалось. Вы мне и во сне даже снились. Главное, я все страстно мечтал, что

вы вдруг войдете, я к вам брошусь и вы меня выведете из этого места и

увезете к себе, в тот кабинет, и опять мы поедем в театр, ну и прочее.

Главное, что мы не расстанемся - вот в чем было главное! Когда же утром

приходилось просыпаться, то вдруг начинались насмешки и презрение мальчишек;

один из них прямо начал бить меня и заставлял подавать сапоги; он бранил

меня самыми скверными именами, особенно стараясь объяснить мне мое

происхождение, к утехе всех слушателей. Когда же являлся наконец сам Тушар,

в душе моей начиналось что-то невыносимое. Я чувствовал, что мне здесь

никогда не простят, - о, я уже начинал помаленьку понимать, что именно не

простят и чем именно я провинился! И вот я наконец положил бежать. Я мечтал

об этом ужасно целых два месяца, наконец решился; тогда был сентябрь. Я

выждал, когда все товарищи разъехались в субботу на воскресенье, а между тем

потихоньку тщательно связал себе узелок самых необходимых вещиц; денег у

меня было два рубля. Я хотел выждать, когда смеркнется: "Там спущусь по

лестнице, - думал я, - и выйду, а потом и пойду". Куда? Я знал, что

Андроников уже переведен в Петербург, и решил, что я отыщу дом Фанариотовой

на Арбате; "ночь где-нибудь прохожу или просижу, а утром расспрошу

кого-нибудь на дворе дома: где теперь Андрей Петрович и если не в Москве, то

в каком городе или государстве? Наверно, скажут. Я уйду, а потом в другом

месте где-нибудь и у кого-нибудь спрошу: в какую заставу идти, если в

такой-то город, ну и выйду, и пойду, и пойду. Все буду идти; ночевать буду

где-нибудь под кустами, а есть буду один только хлеб, а хлеба на два рубля

мне очень надолго хватит". В субботу, однако, никак не удалось бежать;

пришлось ожидать до завтра, до воскресенья, и, как нарочно, Тушар с женой

куда-то в воскресенье уехали; остались во всем доме только я да Агафья. Я

ждал ночи с страшной тоской, помню, сидел в нашей зале у окна и смотрел на

пыльную улицу с деревянными домиками и на редких прохожих. Тушар жил в

захолустье, и из окон видна была застава: уж не та ли? - мерещилось мне.

Солнце закатывалось такое красное, небо было такое холодное, и острый ветер,

точь-в-точь как сегодня, подымал песок. Стемнело наконец совсем; я стал

перед образом и начал молиться, только скоро-скоро, я торопился; захватил

узелок и на цыпочках пошел с скрипучей нашей лестницы, ужасно боясь, чтобы

не услыхала меня из кухни Агафья. Дверь была на ключе, я отворил, и вдруг -

темная-темная ночь зачернела передо мной, как бесконечная опасная

неизвестность, а ветер так и рванул с меня фуражку. Я было вышел; на той

стороне тротуара раздался сиплый, пьяный рев ругавшегося прохожего; я

постоял, поглядел и тихо вернулся, тихо прошел наверх, тихо разделся, сложил

узелок и лег ничком, без слез и без мыслей, и вот с этой-то самой минуты я и

стал мыслить, Андрей Петрович! Вот с самой этой минуты, когда я сознал, что

я, сверх того, что лакей, вдобавок, и трус, и началось настоящее, правильное

мое развитие!

- А вот с этой-то самой минуты я тебя теперь навек раскусила! -

вскочила вдруг с места Татьяна Павловна, и так Даже неожиданно, что я совсем

и не приготовился, - да ты, мало того, что тогда был лакеем, ты и теперь

лакей, лакейская душа у тебя! Да чего бы стоило Андрею Петровичу тебя в

сапожники отдать? Даже благодеяние бы тебе оказал, ремеслу бы обучил! Кто бы

с него больше для тебя спросил аль потребовал? Отец твои, Макар Иваныч, не

то что просил, а почти требовал, чтоб вас, детей его, из низших сословий не

выводить. Нет, ты не ценишь, что он тебя до университета довел и что чрез

него ты права получил. Мальчишки, вишь, его дразнили, так он поклялся

отмстить человечеству... Сволочь ты этакая!

Признаюсь, я был поражен этой выходкой. Я встал и некоторое время

смотрел, не зная, что сказать.

- А ведь действительно, Татьяна Павловна сказала мне новое, - твердо

обернулся я наконец к Версилову, - ведь действительно я настолько лакей, что

никак не могу удовлетвориться только тем, что Версилов не отдал меня в

сапожники; даже "права" не умилили меня, а подавай, дескать, мне всего

Версилова, подавай мне отца... вот чего потребовал - как же не лакей? Мама,

у меня на совести уже восемь лет, как вы приходили ко мне одна к Тушару

посетить меня и как я вас тогда принял, но теперь некогда об этом, Татьяна

Павловна не даст рассказать. До завтра, мама, может, с вами-то еще увидимся.

Татьяна Павловна! Ну что, если я опять-таки до такой степени лакей, что

никак не могу даже того допустить, чтоб от живой жены можно было жениться

еще на жене? А ведь это чуть-чуть было не случилось в Эмсе с Андреем

Петровичем! Мама, если не захотите оставаться с мужем, который завтра

женится на другой, то вспомните, что у вас есть сын, который обещается быть

навеки почтительным сыном, вспомните и пойдемте, но только с тем, что "или

он, или я", - хотите? Я не сейчас ведь ответа прошу: я знаю, что на такие

вопросы нельзя давать ответа тотчас же...

Но я не мог докончить, во-первых, потому, что разгорячился и

растерялся. Мать вся побледнела, и как будто голос ее пресекся: не могла

выговорить ни слова. Татьяна Павловна говорила что-то очень громко и много,

так что я даже разобрать не мог, и раза два пихнула меня в плечо кулаком. Я

только запомнил, что она прокричала, что мои слова "напускные, в мелкой душе

взлелеянные, пальцем вывороченные". Версилов сидел неподвижно и очень

серьезный, не улыбался. Я пошел к себе наверх. Последний взгляд, проводивший

меня из комнаты, был укорительный взгляд сестры; она строго качала мне вслед

головой.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32



Похожие:

Федор Михайлович Достоевский iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Жена моя вчера, в бытность нашу у Семена Алексеича, весьма кстати подшутила над вами, говоря, что вас с Татьяной Петровной вышла
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский ползунков
Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
А уж известно, что если один петербургский господин вдруг заговорит на улице о чем нибудь с другим, совершенно незнакомым ему господином,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда то. Разумеется, она сделала это...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С м...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский. Хозяйка
Ордынов решился наконец переменить квартиру. Хозяйка его, очень бедная пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение,...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко...
Федор Михайлович Достоевский iconФедор Михайлович Достоевский
Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов