Tan Solo Hazlo Tu icon

Tan Solo Hazlo Tu



НазваниеTan Solo Hazlo Tu
Дата конвертации17.09.2012
Размер330.97 Kb.
ТипДокументы

Tan Solo Hazlo Tu


-1-

Он стоял, облокотившись о парапет Нового моста. Наступал вечер, и вода, обычно болотно-серого цвета, сейчас походила на далекое звездное небо – черный омут с вкраплениями тусклых огней. Мысли текли так же лениво, как и вода, одна за другой, плавно сменяясь.

О чем он думал? О чем думает каждый человек перед смертью? Нет, перед его внутренним взором не проходила вся его жизнь – длинная, жестокая и кровавая. Хотя, справедливости ради, нужно отметить, что его кровь всегда лилась наравне с чужой. Достаточно драматично, не так ли? Даже опереточно. И еще – он сам никогда не убивал без причины, просто так. Был оружием, изобретателем чужой смерти – да, но… слабое оправдание перед вечностью. Что ж, если есть страшный суд, он готов ответить, почему и нет, в его душе нет ни страха, ни сомнений. Почему? Самое страшное, что он мог себе вообразить, уже случилось. Отдать душу, добровольно, открыто и получить обратно… ненужную. Будто пару ботинок – не по ноге. А нити уже разорваны, мосты сожжены и нет, нет пути назад. Никакая кровь, пролитая в равной или неравной битве, никакая телесная рана вовек не сравнится с раной, отрывающей душу от тела… Да, он готов держать ответ перед вечностью, только пусть сперва сама вечность оправдается перед ним. Все его раны, вся его боль – всем он был обязан ей, так бездумно распределявшей телесные оболочки и души, что в них вселять.

Почему, почему оболочка не дается под стать душе? И, если уж так необходимо было поселять на земле существо, столь уродливое внешне, к чему вселять в его тело душу, способную осознать всю глубину, иронию этого уродства, а не что-нибудь столь же безобразное и… бессмысленное. Впрочем, нет, его душа столь же уродлива, как и ее обертка – исковерканная пытками взглядов и злыми словами, поднявшаяся из грязи отрицания, ненавидимая даже женщиной, его породившей… Достаточно!

Эрик ненавидел, когда его жалели другие, ведь за эмоцией этой, такой простой и незамысловатой, крылась всегда плохо скрываемая радость, что они-то нормальные, они-то не заслуживают жалости. Ненавидел чужую жалость – и ненавидел жалеть себя сам. Тем более, что сейчас все это еще более бессмысленно чем когда бы то ни было. Осталось совсем немного. Полшага до вечности. Мертвые счастливее живых – им нельзя причинить боль.

Но, вместо того, чтобы задыхаться распластавшись на ее кровати, все еще будто хранящей ее запах – запах кожи, нагретой солнцем, полевых цветов, меда – , глотая слезы, он вышел к миру, отвергнувшему его… зачем? Чтобы попрощаться? С кем? Чтобы вновь убедиться в том, как все пусто, как все напрасно?..

"Спрячь лицо и мир никогда не найдет тебя… Никогда не найдет…".

– Газеты! Газеты! Свежие газеты! Тайна Призрака Оперы раскрыта! Сударь, купите газету!

Эрик передернул плечами, но все же достал несколько мелких монет; как всегда чуть больше, чем действительно стоил этот бесполезный кусок бумаги.
Его имя – его псевдоним – был крупными буквами высечен на первой полосе. Смешно. Было бы, если бы он мог смеяться. Еще одна глупая попытка людей сделать из его жизни бульварную сенсацию. В то время как на самом деле…

И какая же из его тайн "раскрыта" на этот раз? Увы, писаки не потрудились даже состряпать что-то более или мене достоверное – так, очередные вариации на тему маниакального убийцы, отправленного за решетку. Что ж, вскоре он станет панацеей полицейской нерадивости. Удачливый карманный вор – призрак оперы, грабитель – призрак оперы, жестокий убийца – призрак оперы… Он машинально вертел газету в руках, даже не удосуживаясь от нее избавиться, когда его взгляд упал на строки… два слова. В неярком свете фонарей он вскинул мягко, почти успокаивающе шуршащую страницу к глазам. Всего два слова. "Эрик умер".


-2-

Первой его мыслью было: вот и завершающий аванс его жизни. Всю жизнь он получал такие авансы, с момента рождения, наделившего его внешность, превратившей "жизнь" в "существование". Ну, разве не логично: теперь, когда он еще жив (почему-то он отчаянно зацепился за эти слова, хотя сам только что убеждал себя в том, что дописывает последнюю страницу своей жизни), он получает от смерти аванс. Воистину, из всех многочисленных шуток судьбы эта была самой смешной. "Эрик умер". Если бы ему вдруг захотелось сыграть с кем-то шутку… о, это был бы один из лучших его трюков: "впервые на арене, живое исполнение, женщинам и детям…"… подойти к случайному прохожему, шепнуть: "видите, я умер" и плавно, одним неуловимо изящным движением сорвать, совлечь маску… но все это уже было. Нервный смех или нервные слезы. Сердце, раскалывающееся от боли… (ну, почему бы ни привыкнуть, давно пора) и топот удаляющихся ног. Всегда.

"Умер". Потом, постепенно, здравый смысл начал одерживать верх. Газетные заметки не появляются из небытия. Чудес не бывает… кому, как не ему, это известно? И, кем бы ни был этот шутник, он дорого заплатит за свои слова. Резко развернувшись – темный плащ взвился и опал в лучших традициях мсье Фантома – Эрик направился навестить старого друга…

***

– Возможно, у вас есть объяснение этому, мадам?

Изящная женщина, одетая скромно, но со вкусом, вскрикнула, выронив чашку с отваром. Озеро густой темной жидкости на полу отразило ее – побледневшую, лишившуюся дара речи, и гостя – высокого мужчину с газетой в небрежно протянутой руке, чье лицо как всегда скрывалось в тени. Он молча изучал собеседницу, ожидая ее реакции.

– Эрик… – выдохнула она. – Я думала… вы…

– Умер? Очевидно, вы так и думали, – холодно произнес он. – Но ваша шутка дурного сорта.

Казалось, она его не услышала. Судорожно сжав кулаки, она шагнула вперед:

– О, Эрик…

Он оказался быстрее, отступая еще глубже в тень и будто сверля ее взглядом.

– Я не задержу вас, мадам, ведь, на вашей дочери пагубно сказалась небольшая увлекательная прогулка по местным подвалам, не так ли? – в его голосе пополам слились ледяное бешенство и сладкий яд. – Но, кажется, вы захотели поставить точку в этой затянувшейся саге. Это так театрально, вы не находите?

Женщина чуть наклонила голову. Выражение ее глаз – Эрик не смог определить его (радостное? смущенное? облегченное?) – сменилось крайне удивленным взглядом.

– Эрик… Я… не понимаю…

– Неужели? И вы будете утверждать, что вот это – не ваших рук дело?

Нарочито грубо он швырнул ей газету, лишь бы избежать ее взгляда, под которым он почему-то так неуютно себя чувствовал. Ей пришлось нагнуться, изящным балетным движением поднимая брошенный предмет.

– Что это?

– Что это? О, не говорите мне, что вы не читаете газет, если их читает даже Призрак Оперы… мертвый призрак, если быть точнее, – возможно, позже он пожалеет о сказанном, но сейчас ему необходимо было выговориться… когда он вообще в последний раз говорил с кем бы то ни было? – Это так закономерно – мертвый призрак, ведь в живом призраке есть некое логическое несоответствие. Вам прочитать? Читать некрологи так увлекательно, особенно если среди прочих видишь свой собственный.

Она изменилась в лице, когда поняла, наконец, причину его гнева.

– Это какая-то ошибка, – ее голос дрожал еле слышно, хотя и это стоило ей огромных усилий.

– Неужели? – Эрик тихо рассмеялся. – Значит, вы не имеете с этим ничего общего? Хотя скоро я надеюсь оправдать ожидания почтенной публики.

– Эрик…

"Хватит называть меня по имени… я ненавижу это имя, в нем ничего нет", – подумал он.

– Эрик, послушайте меня, – она взяла себя в руки. – Я не давала никаких объявлений. Я не знаю, кто дал это. Скорее всего, это просто совпадение, чудовищное совпадение, нет, дайте мне сказать… Вы живы, и это главное. Вы не можете представить себе, как я… боялась, уже перестала надеяться… Где вы живете сейчас? Что я могу для вас сделать?

– Ваша дочь была там, – он предпочел проигнорировать последнее предложение. – Разве она не посвятила вас в увлекательные подробности расправы над логовом монстра? И… какая жалость, хозяина не оказалось дома.

– Мэг здесь ни при чем! – похоже, теперь и ему удалось вывести ее из состояния равновесия. – Она хотела предупредить вас, спасти, возможно, – Эрик снова рассмеялся, слабая попытка соблюсти мистический антураж. – Она все рассказала, конечно. И Кристина… – она запнулась, не зная, стоит ли продолжать, но Эрик лишь внимательно слушал. – Мы виделись, и она обо всем рассказала, или почти обо всем.

– Тогда какие у вас были основания считать меня трагически погибшим? – язвительно осведомился Эрик и тут же осекся, поймав взгляд мадам Жири.

– Я уже сказала… Кристина…

Кристина… имя отозвалось биением пульса в висках, вспышкой перед глазами. Вряд ли виконтесса де Шаньи читает газеты, но что если… она придет. Вернется к нему, чтобы попрощаться…

– Нет, Эрик.

Он не сразу понял, о чем она говорит. Опомнился лишь, когда мадам Жири подошла совсем близко, недопустимо близко, дружеским жестом положив руку ему на плечо. Он отшатнулся.

– Эрик, она не вернется. Вы сами отпустили ее, и это было благородно… я не хочу причинять вам боль, но с надеждой будет еще больнее.

Он хотел снова съязвить, но один вопрос оставался без ответа. Вопрос, ответ на который он должен был получить, во что бы то ни стало.

– Она… она так сказала? – Эрик постарался придать своему голосу ленивый, почти скучающий оттенок.

– Нет. Но, если бы она собиралась вернуться, то никогда бы не ушла.

Он знал ответ, знал самого начала, но снова отдался во власть безумной надежды… зачем? Зачем он пришел сюда? У него нет ничего общего с миром живых!

– Эрик, я хочу вам помочь, пожалуйста, позвольте мне…

– Прощайте.

Мгновение – и его не стало рядом с ней. Исчезло и ощущение от его присутствия, неожиданно тяжелое, как в комнате со смертельно больным человеком. И, в то же время, когда он был рядом… ее руки упали вдоль тела.

– Мама, что случилось, кто приходил? – слабый голос из соседней комнаты вернул ее в реальный мир.

– Никто, Мэг. Я уже иду…


-3-

Где он жил? Глупый вопрос. У него было достаточно денег, чтобы купить любой дом, только желания не было. Ни этого, ни других. Бывшая комната Кристины за тайной дверью, чудом не пострадавшая при погроме – вот дом, в котором он хотел прожить остаток жизни… и умереть. Каждый живет так, как умеет. Только умирает – как получится. Если воспоминания – это все, что у него осталось, он не видел смысла от них отказываться. Один поцелуй, два слова: "бедный Эрик"… да, судьба распределяла ему подарки поштучно… наверное, чтобы ценил больше. А то вдруг забудет свое место?

Лихорадочное возбуждение постепенно сменялось привычным уже безразличием и апатией. Постепенно… "Ах, это было так благородно". Справедливости ради следовало отметить: патетика всегда была ей к лицу. "Вам пришло послание от Призрака Оперы, господа…" – как она это говорила! Короля делает свита, не так ли? Да, она была достойна своего короля… "Le roi est mort, vive le roi!" Мадам Жири, ваш король мертв. Он рассмеялся – сухой надрывный звук, воронье карканье посреди пепелища.

Пепелище. Его сознание, помимо его воли, продолжало искать и находить аналогии, почти поэтические и тем ужасающие. Пепелище его души и то пепелище, в которое превратилась Опера. Его Опера.

Он видел, как уходит Кристина. Уходит навсегда, добровольно, вместе с тем, кто, наверное, мог сделать ее счастливой. Оставляя позади того, кто готов был умереть за одну ее слезу, одну улыбку, один нежный взгляд. Ему казалось тогда – эту боль он не переживет. Он ошибался. Ночь пала тогда, когда он решился подняться наверх и увидел воочию то, что осталось от его мира. Любовь к женщине вошла в его мир совсем недавно, по сравнению с долгими годами, когда единственным смыслом его жизни была музыка… и Опера. Эрик не мог быть человеком среди людей, но мог быть душой, ангелом-хранителем этого места. Он знал каждый уголок, каждую тайну этих стен, каждый слух, рожденный в них. Он повелевал этим цельным маленьким миром, миром кулис и декораций, страстей и интриг, фарса и искренности. Здесь его жизнь не была бессмысленна…

И он сам, своими руками, все уничтожил.

Чувство вины не оставляло его. Он кричал среди безмолвия, что у него не было другого выхода, а стены молчали, молчанием, что хуже любых слов. Опера не была разрушена до основания, огонь удалось остановить, но теперь здесь царила тишина. Жизнь, кипевшая прежде в каждом уголке, замерла, сменилась застывшими черными углями страха. Уродливыми кусками обгоревшей ткани, исковерканной мебелью, и запахом, запахом смерти, преследовавшим Эрика и наяву, и во сне, когда ему удавалось на короткое время забыться… Опера не покинула его. Это он ее предал.

Но в этот день тишина была нарушена. Сначала – выкриками газетчика. И теперь…

– Она согласилась! Фирмен, мы спасены! Но как…

– Какая разница, Андре, впереди столько работы…

Тени поглощали его, но не мешали видеть свет. "Интересно", – неожиданно шевельнулось в душе. Но, вместо того, чтобы последовать за директорами, Эрик последовал другому зову: шестому чувству, позволявшему ему всегда быть в центре событий, оставаясь невидимым и неслышимым… Он поднялся в ложу номер пять. Уцелевшую ложу номер пять.

***

Эрик уже был здесь после пожара. Один раз, после которого он готов был встретить смерть с распростертыми объятиями. Ничего не изменилось – те же бархатные кресла, ковер, обилие красной ткани… только вид оказался другим. Тогда вместо сцены, сосредоточия жизни, оси вселенной перед ним предстал черный зияющий провал. Бездна, ведущая в его личный ад. Тогда он не смог сдержать стона отчаяния, почти плача, подхваченного и усиленного темными стенами. Но не сейчас. Там, внизу, были люди, десятки людей-муравьев, сосредоточенно восстанавливающих, строящих, латающих. Пахло древесной стружкой и краской. Жизнь, сама жизнь, медленно, будто просыпаясь от недолгого сна, возвращалась сюда.

И звучала музыка. Перекрывая строительный шум, чистой уверенной нотой… его руки задрожали. Не в силах оставаться на ногах, он опустился в одно из кресел, закрыл глаза и заплакал. Но это не были слезы отчаяния и одиночества. Он плакал от надежды…

И в этот момент он услышал голос… знакомый и незнакомый одновременно. Знакомый – ведь он не раз слышал этот тембр, диапазон, все его физические возможности. И незнакомый – потому что шикарный послушный инструмент вдруг обрел душу. Боль, глубокая, сильная, сделала этот голос совершенным… кто, как ни он, мог услышать и почувствовать это? Все слезы души, горе утраты, отчаяние подарили то, что не дарят слава, известность и успех. Боль дала голосу крылья… ему… ей… Карлотте… И он, Эрик, был тому причиной.


-4-

Природа не терпит совершенства. Все время стремясь к нему и никогда не достигая. Всегда, всегда что-то портит картину, нарушает гармонию, искажает линии. Природа несовершенна. А человек – венец ее творения, ее ахиллесова пята… Но голос певицы был совершенен. Настолько, что Эрику, судорожным движением схватившемуся за портьеру, было физически больно его слышать. Тяжесть проклятия: дарить другим крылья, для которых сам слишком тяжеловесен, слишком придавлен к земле… Это было выше его сил – он заставил себя не слышать, не слушать, не думать, не чувствовать… он вернулся в темноту.

Но что-то изменилось. "В окружающем мире" – говорил он себе, но правильный ответ был совсем рядом. "В нем самом…".

***

Обнаженной ладонью она дотронулась до зеркала. Такие простые ощущения: холодное прикосновение к стеклу, несколько глотков воды из хрустального графина, запах свежесрезанных цветов… он тоже любил цветы. Цветы, которые дарили ей поклонники, а она, в приступе дурного настроения порой разбрасывала по всей гримерной. Часть попадала и ему в лицо, а он только улыбался, когда думал, что она не видит. Он всегда был рядом… он просто знал, когда нужно было это "быть рядом". Он был… Музыка… Цветы… Его голос…

***

Другая женщина, в другом доме, тоже дотронулась до шикарного зеркала в полный рост, потом прижалась к нему щекой. Как если бы, обнимая свое призрачное отражение, она могла бы… Теперь она знала, что Он – человек, а люди не живут в зеркалах. И этот жест ее, полный детского отчаяния, не мог склеить то, что было безжалостно разбито. Она снова посмотрела на себя: испуганную, потерянную, и разрыдалась, по-детски самозабвенно.

Светловолосый юноша – образец аристократизма в глазах общественности – обнял ее за плечи, пытаясь успокоить.

– Кристина… Кристина… не плачь, Кристина. Это зеркало, да? Оно заставляет тебя вспоминать об этом кошмаре… Я прикажу от него избавиться, хочешь? Хочешь, мы избавимся от всех зеркал в доме? Я сделаю все, что ты захочешь.

– Он… Он погиб, Рауль. Из-за меня. Все из-за меня…

Дрожащими руками она подняла с пола скомканную газету. Неуклюже расправила:

– Видишь?

"Ну, и что?" – ему хотелось крикнуть эти слова в лицо своей возлюбленной, но он сдержался – не здесь, не сейчас.

– Это… это еще один его трюк, чтобы ты вернулась. Кристина, не верь, почему ты решила, что это – именно он?

– Я знаю, – как в трансе повторила она. – Он погиб. Я его убила.

Но в объятиях Рауля было так спокойно, так безмятежно… Кристина закрыла глаза, и слезы потихоньку остановились, как останавливается случайно пролитая кровь. Ведь слезы не вернут Эрика, слезы только расстроят ее мужа, а он так старается во всем ей угодить. Так зачем же плакать?

***

Впервые за долгое время темнота стала ему мешать. Эрик давно сдружился с ней, ведь темнота милосердна. Это свет жесток, безжалостен, он выжигает все вокруг, он несет погибель. Свет был безжалостным прокурором в его тюрьме, ни на секунду не позволяя ему забыть правду. У темноты правды не было вовсе. Только милосердие. Он часто разговаривал с темнотой, самым внимательным и понимающим собеседником во всем мире. Особенно после того, как кроме темноты больше ничего не осталось. Но сейчас ему захотелось света. Эрик улыбнулся; что-то слишком много улыбок в последнее время, наверное, он уже превысил норму за неделю. "Ну, и что?" – оборвал он сам себя. – "Что в этом такого? Человек устает от однообразия". И зажег свечу. Неровное пламя вздрогнуло пару раз – и погасло. Но Эрик не сдавался, защищая слабый огонек от сквозняка, и вскоре свеча разгорелась.

Пламя было золотым и теплым. И в нем было больше жизни, чем во всем, что его окружало. Маленькое беззащитное существо – один порыв ветра, и его не станет, но сколько силы оно в себе содержит. Сколько… разрушения. Эрик вздрогнул и погасил свечу, а перед глазами стояла стена пламени, уничтожающая все на своем пути.

Нет. Не сейчас. Возможно, завтра…

***

– Я его видела!

– Не может быть!

– Я клянусь! Призрак Оперы! Я его видела!

– Где? Когда?

– В ложе номер пять, конечно. Мадам Жири, я его видела!

– Неужели? В таком случае, вы уверены, что обратились к правильной аудитории? В полиции ваш рассказ будет иметь больший успех. Если, конечно, вы готовы обратиться в полицию.

– Ой! Я не знаю, ведь мне могло показаться.

– Вот именно: вам могло показаться. А теперь я жду от ваших ног той же прыти, которой обладает ваш язык.

– Да, мадам…

Женщина в неизменном черном платье проводила взглядом своих подопечных и устало прислонилась к стене. Как он мог быть столь неосторожен? Убедившись, что за ней никто не следит, она спустилась в свою комнату и левой рукой написала несколько строк на листке бумаги. Тот, кому было адресовано послание, непременно найдет его… если это действительно был он.

"Эрик, умоляю вас, будьте осторожны. Вас могли видеть. Один неверный шаг вас погубит".


-5-

Потребности человеческого организма ограничены. Весьма ограничены, если не брать в расчет всего лишь одну из многочисленных частей человеческого тела. Под названием душа. Эта часть – самая требовательная из всех, ей невозможно отказать.

Эрик проснулся, чувствуя себя немного лучше прежнего, за одним исключением. Он должен был услышать, как она поет, хотя бы раз. Убедиться в том, что это был не сон, или развенчать новорожденный миф раз и навсегда. Невозможно вложить душу в пустоту… или возможно?

Они похожи в чем-то: дива Карлотта, ныне – Призрак дивы и он сам, Призрак Оперы, ныне – Призрак Призрака. Бездушная оболочка, внезапно обретшая содержание и видимость оболочки, обладавшая душой когда-то, но теперь утратившая ее. Но так ли бездушна была певица? И так ли уверен Эрик был в собственной смерти?

Все ответы находились сверху, в том мире. И, если они не спешат спускаться в глубины его подземелья, что же, Призрак готов взойти к ним. В конце концов, кто как не он, обладал талантом оставаться в тени даже при солнечном свете.

***

Карлотта стояла в глубине сцены, глядя в зрительный зал… пустой зрительный зал. Огромное безмолвное пространство перед ней, казалось, хранило смех и слезы, шелест аплодисментов и мягкий шорох ткани, музыку; разлитую между рядами. Раньше, стоя здесь, она чувствовала себя всемогущей. Одной силой своего голоса она управляла сердцами сотен людей, как королева – послушными подданными, заставляла их чувствовать и верить. Да, она была королевой. Тогда – у нее был весь мир. Теперь – весь мир без одного-единственного человека, чье имя уже успели забыть. Но теперь она пела лишь для него. Как если бы он мог ее слышать.

Она взяла несколько нот, чтобы заглушить слезы, и настороженно замерла… Ее чувства были обострены в последнее время, будто обнажилась одна из скрытых раньше струн души, вибрировавшая в ответ на любое прикосновение извне. Что-то живое следило за ней, затаившись. Не призрак прошлого, не овеществленный страх одиночества… на сцене был кто-то еще. Была ли это игра теней или краем глаза она уловила движение? Она резко обернулась, вглядываясь в темноту.

***

Все произошло очень быстро, за несколько секунд, возможно. Обгоревшие доски, казавшиеся прочными с виду, не выдержали ее веса. Эрик действовал импульсивно, ни на секунду не задумываясь о последствиях своих действий. Возможно, его подтолкнула мысль, что в этом месте, столько уже выстрадавшем (и его стараниями) не должно больше быть смертей. Фигура женщины, на секунду зависшая над пропастью с отчаянно протянутой рукой… ему хватило и секунды. Чуть не вывихнув ей запястье, Эрик с силой рванул ее на себя. Под их общим весом соседние уцелевшие доски затрещали, подаваясь. Прижав окаменевшую от ужаса Карлотту к себе, он прыгнул (как огромная летучая мышь – крылатый вампир с жертвой в когтях). Доски опали внутрь, в ощетинившуюся деревянными клыками темноту, но Эрик и его ноша оказались вне досягаемости… в темноте. Мысленно он уже проклинал себя за глупую неосторожность. Какое ему дело до этой напыщенной дивы и ее лицемерных слез? Не глядя, он подал женщине руку.

– Благодарю вас, сударь, – ее голос прозвучал напряженно, холодно.

Эрику вдруг стало болезненно очевидно, каково для Карлотты, пусть даже тени прежней Карлотты, оказаться в столь унизительном положении.

– Надеюсь, вы не ушиблись, мадам, – он резко наклонил голову, будто прощаясь, и еще вернее пряча лицо, но она поймала его за рукав.

– Подождите, – голос Карлотты прозвучал требовательно, настойчиво. – Кто вы?

Ее пожатие было неожиданно твердым, уверенным, будто она и вправду имела право прикасаться вот так к совершенно незнакомому человеку. Человеку, который, кстати говоря, ненавидел, когда до него дотрагивались. Конечно же, ведь она не привыкла, чтобы ей отказывали. От таких привычек отвыкнуть трудно.

Вырвавшись сейчас, он сломал бы ей руку. Эрик вдруг поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд (он продолжал старательно прятать лицо, скрытое полумаской) от ее руки, изящной, гибкой.

– Осмелюсь предположить, что мое имя вам ни о чем не скажет, – он отступил назад, туда, где тень была еще гуще.

– И все же… Вы… спасли мне жизнь. Как вы оказались здесь?

– Случайно, – он пожал плечами.

– Ваш голос кажется мне знакомым. Да кто же вы, сударь?!

– Я услышал шум! Ради всего святого, что здесь произошло? Карлотта, вы не пострадали? – женщина обернулась на голос, и ее таинственный спаситель, пользуясь секундной паузой, исчез. Растворился в тенях, его породивших.

– Я не пострадала, – она пожала плечами и, не удержавшись, поджала губы: – Но здесь опасно находиться. Не так ли, сударь…

Тени и тени теней, таинственный господин с чарующим голосом исчез. Карлотта решительно шагнула вперед, но ее рука натолкнулась на стену, неожиданно выросшую из мрака.

– Здесь кто-то был, – тихо сказала она. – И я хочу знать, кто…


-6-

Произошедшее удалось сохранить в тайне. На театральном жаргоне это означало, что вскоре о случившемся знали абсолютно все в Опере, начиная с коллег Карлотты, заканчивая рабочими сцены и, естественно, директорами. Карлотте пришлось выслушать долгие и витиеватые извинения от господ Андре и Фирмена. После часа уверений в том, что подобное больше не повторится, диву наконец оставили в покое.

Но покой не шел. Воспоминание было четким и ярким, как порой бывают границы горизонта на море. А за этим обычно следует резкое ухудшение погоды. Особенно не шло из головы воспоминание о диалоге – нескольких пустяковых фразах – с таинственным спасителем. И его голосе…

Что есть в человеческом голосе? Элементарные модуляции голосовых связок, и на свет рождаются звуки. Почему голоса одних людей прекрасны, а других – не запоминаются вовсе? Карлотта никогда не задавала себе эти вопросы. Ее устраивало то, что ее голос достаточно хорош, чтобы украшать сцену Оперы. Но голос этого человека… Карлотта вспомнила легенду о Сиренах, завлекавших незадачливых мореходов в морские глубины, подчиняя их красоте своего голоса. За голос этого человека можно было умереть, не задумываясь. Этот голос не мог принадлежать существу человеческому, из плоти и крови. Этот голос был уникален…

***

Слухи, распространившиеся подобно пожару в иссушенном лесу, так же скоро сошли на "нет". Причина была проста и совершенно необъяснима. Слухи, как и огонь, должны чем-то питаться. А виновница их, так старательно культивировавшая слухи вокруг себя в недалеком прошлом, теперь категорически отказывалась не то, что говорить на эту тему – даже как-то намекнуть на обстоятельства. А, кроме собственно виновницы и вещественного доказательства в виде жутковатого вида дыры в полу, никаких свидетелей произошедшего известно не было.

Очередная репетиция прошла в обычной для последнего времени атмосфере полной неразберихи, постоянно прерываемая рабочими сцены. Но Карлотта, всегда так истерично реагировавшая на любое обстоятельство, мешавшее ее партии, на этот раз казалась полностью поглощенной своими мыслями. Даже обилие танцев не способно было вывести ее из себя.

Она искренне считала, что танцевальные номера в опере – как листья в букете – их не должно быть много, и они не должны бросаться в глаза; только дополнять картину, вытканную музыкой и голосами. Когда же, повинуясь капризу современных авторов, после страстной арии на сцену выбегали полуобнаженные юные создания и начинали танцевать, Карлотта полагала саму идею вокала в такой обстановке бесповоротно испорченной. А та форма, в которой она высказывала свое мнение… дива избрала ее много лет назад, когда не была еще дивой, и с тех пор ей ни разу не приходилось жалеть об этом. На поле битвы любые средства хороши, а что есть Опера, как не круглосуточная схватка за право появляться на сцене? Только выскочкам вроде Кристины Даэ, сенсациям-однодневкам, успех и признание буквально падали на голову, без усилий с их стороны. Карлотта зарабатывала место на сцене потом и кровью, долгими годами труда, слез и ошибок. Кристина вышла на сцену, спела, и все пришли в восторг… спела хорошо, но как-то отстранено. Будто пела и не она вовсе, а кто-то другой, невидимый, вложивший в красивую механическую игрушку свой ангельский голос и полную неземных страстей душу. Кристина сумела спеть так, что все поверили, что это поет она. Все, кроме Карлотты. Карлотты, которая, возможно, и не обладала ангельским голосом и ангельской внешностью, но никогда не присваивала себе чужих достоинств. Для нее пение Кристины было равносильно тому, как если бы прямо за ее спиной стоял настоящий певец, а Кристина – открывала рот под музыку.

Осознание того, что то был голос Призрака Оперы, пришло к Карлотте гораздо позже, вместе с осознанием смерти возлюбленного. В состоянии глубочайшего шока, отчаяния, в голове пульсировала одна мысль, показавшаяся ей тогда безумной. "Этот человек, это существо, заслуживает смерти не только за убийство, им совершенное. За то еще, что обладатель такого музыкального гения, способного буквально воскрешать из мертвых, мог опуститься так низко, что человеческая жизнь потеряла для него ценность. Тогда Карлотта решила называть его "человеком". Человека проще ненавидеть. Не существо, бездушную тварь, не ведающую в своем безумии, что она творит. Такую тварь презирают, боятся, возможно, но не ненавидят. Не бестелесную сущность, субстанцию, Призрака. В призраков можно верить или не верить, но ненавидеть их невозможно. А Карлотта именно ненавидела, горячо, с сокрушительной страстью. И сокрушила бы, представься ей такая возможность. Но призрак исчез – в полном согласии с законами избранного им жанра мистерии, или вернее будет сказать, "мистификации".

Да, этот человек был гением. Гением достаточно расчетливым, чтобы со скрупулезной точностью затеять и осуществить всю аферу с так называемым Призраком. И, в то же время, достаточно безумным, чтобы поверить, в звездный час своего призрачного могущества, что его сможет полюбить, как обычного человека, создание из мира живых, нормальных людей.

Карлотта не видела его лица, когда Кристина (из прихоти? следуя плану?) сорвала с него маску, обнажив лицо. Говорили, что оно внушает ужас. Что оно не может принадлежать человеку. Что одного зрелища его уродства было достаточно, чтобы оборвать тросы, удерживавшие люстру. Карлотта суеверна не была. Точнее, она старалась быть суеверной лишь тогда, когда это могло принести практическую пользу. Безусловно, этот человек был уродлив. Настолько, возможно, что на него нельзя было смотреть без суеверного ужаса. Но все его действия подчинялись логике, безумной порой, но отнюдь не мистической, не призрачной, а крайне, болезненно человеческой.

Итак, Призрак был человеком. Призрак был изуродован и Призрак остался жив, несмотря на все старания разрушить его логово и выследить хозяина.

И вот, не проходит и нескольких месяцев, как некий высокий господин с ангельским голосом, тщательно прячущий лицо в тени, буквально материализующийся из ничего, спасает ей, Карлотте, жизнь. После того, как он явно следил за ней из своей тени. Карлотта презирала бы любую женщину, не догадавшуюся на ее месте, что этот таинственный господин и есть "Призрак Оперы", человек, убивший ее возлюбленного. Можно, конечно, было допустить и другую возможность. Простое совпадение, приведшее некоего высокого господина (мало ли на свете высоких людей), прячущего лицо (мало ли, по какой причине), обладающего даром внезапно появляться и исчезать (талант, необходимый любому сыщику или шпиону), в стены Гранд Опера. Нет. Слишком много "простых совпадений".

***

Стук в дверь прозвучал тихо, вкрадчиво. Мадам Жири вздрогнула, невольно прижимая руки к сердцу.

– Войдите, – наконец произнесла она, запоздало стараясь принять непринужденную позу.

Запоздало, поскольку дверь уже открывалась. Человек, стучавший так деликатно, ждать под дверью явно не привык. Но, кого бы мадам Жири не ожидала увидеть на пороге, Карлотта в их число явно не входила. Тем не менее, это была именно она, в неизменно дорогом, но не вычурном наряде. На обнаженных плечах изящно лежала ажурная шерстяная шаль гематитового тона – дань ее траура.

– Я не помешала, надеюсь, – вежливая, закономерная ремарка. Между тем, узкие карие глаза певицы настороженно изучали собеседницу.

– Чем я могу вам помочь? – справившись с изумлением, мадам Жири замкнулась в холодно-вежливом внимании.

– Именно вы и можете мне помочь. Ведь о вас недаром говорят, что вам знаком каждый человек, когда-либо задерживавшийся в стенах Гранд Опера.

– Людям свойственно преувеличивать. Особенно здесь. Театр невозможен без гротеска.

Жизнь невозможна без гротеска, я полагаю, – живо заметила Карлотта. – Но, если кому-то не повезет или, напротив, повезет воплотить гротеск в жизни… – она сделал паузу, наблюдая за реакцией собеседницы. Мадам Жири молча слушала, почти безучастно…

– Впрочем, к делу, – продолжая говорить, Карлотта намеренно избегала взгляда мадам Жири, делая вид, что увлечена довольно бесцеремонным изучением ее комнаты. В действительности, она с превеликим трудом бы вспомнила даже расположение предметов мебели. Как у незаурядной актрисы, все силы ее уходили на то, чтобы выбрать нужный ракурс, позу, малейший оттенок интонации и настроения. А декорации… декорации – дело режиссера. – Сегодня со мной случилась довольно интригующая… встреча, если можно так выразиться. Вы не знаете, мадам Жири, кем бы мог быть высокий худой господин, одетый в длинный темный плащ, чей голос, услышав однажды, забыть невозможно? – Нанося последнюю реплику, как удар кинжалом, Карлотта обернулась, сверля взглядом мадам Жири.

Безусловно, обе женщины были прекрасными актрисами, но на какую-то секунду в глазах последней промелькнуло выражение подлинного страха за кого-то. Достаточно быстро, чтобы сама мадам Жири не могла его сдержать. Достаточно медленно, чтобы Карлотта успела его увидеть и с трудом удержаться от торжествующего возгласа: "ага!".

Карты были сданы. Теперь начиналась настоящая схватка.

– Под ваше описание подходят многие джентльмены. Возможно, если бы вы описали его лицо…

Сама того не зная, мадам Жири интуитивно обнаружила единственно слабое место в обороне Карлотты. Блеф в такой ситуации был, увы, неуместен. Если она все-таки ошибалась (нельзя было не учитывать такую возможность), ее бы просто подняли на смех. Поэтому диве пришлось сказать правду:

– Я не рассмотрела его лица. Было достаточно темно.

Теперь мадам Жири с трудом удержалась от триумфального возгласа.

– В таком случае, вы не допускаете мысль, что господин был вовсе не высоким? И плащ на самом деле был светлым?

– Я не обладаю способностью видеть в темноте, но я не слепая! – возмущенно отрезала Карлотта.

Эта фраза, довольно невинная и продиктованная единственно праведным негодованием, почему-то попала в цель… одну из неизвестных целей в сознании мадам Жири. Ее рука судорожно сжала спинку кушетки. Одно из тех движений, что происходят помимо нашей воли и так очевидны для окружающих, символы нашей слабости. Карлотта не могла его не заметить, но этим все и ограничилось. Попытка найти в произнесенных словах скрытый смысл ни к чему не привела.

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, – мадам Жири покачала головой. – Вашему описанию недостает деталей. И, если больше вы ничего не разглядели… Но, вероятно, этот высокий господин с незабываемым голосом обещал вернуться? В таком случае, вы сможете сами спросить его имя… если при первой встрече он не был достаточно откровенен.

– Нет-нет, – Карлотта решила, что самое время перейти к мелодраматической части, чтобы усыпить внимание собеседницы, которая очевидно – очевидно – что-то знала. Или кого-то… – Все произошло так внезапно… ужасно… доски на сцене оказались непрочными, и я чуть не упала, а этот господин меня спас. Так мило с его стороны – оказаться рядом и помочь мне. Но он скрылся так же внезапно, как и появился, и я даже не успела его поблагодарить.

– Прошу прощения, – твердо произнесла ее мадам Жири. – Но я все еще не имею ни малейшего представления, о ком вы говорите. И, боюсь, я ничем не смогу вам помочь. Вряд ли я знаю в лицо всех ваших поклонников.

– В таком случае я благодарю вас за внимание, – но Карлотта не был бы Карлоттой, не воткни она ответную шпильку. – Видимо, со временем ветшают не только доски, – с этими словами она гордо прошествовала к выходу из комнаты.

Ничья. Тихий смех…


-7-

… тихий смех…
– Кажется, Жаба начинает становиться остроумной.
Мадам Жири вздрогнула, неловким движением задев веер, лежавший на спинке кушетки. Но неуклюжая темная птица со сломанными крыльями не достигла пола. Секунду назад в комнате кроме мадам Жири никого не было. Теперь – Эрик элегантным движением протягивал ей безделушку, небрежно пойманную на лету.
– Благодарю, – она слабо улыбнулась, принимая веер. – Вы все слышали?
– Вы теряете прежнюю сноровку, мадам. Раньше ей не удалось бы так просто заманить вас в ловушку.
Как и обычно, Эрик бесшумно перешел в ту часть комнаты, где тени были даже не серыми – иссиня-черными. Чтобы смотреть на него, мадам Жири приходилось оставаться в ярком свете лампы. В этом вопросе Эрик всегда был безжалостен. Тень принадлежала ему, и это не обсуждалось. Как и многое другое, впрочем.
– Раньше у меня не было повода ежесекундно бояться за вашу жизнь.
Он рассмеялся.
– Я могу освободить вас от этой суровой обязанности.
Его голос звучал непринужденно. Контраст по сравнению с прошлой встречей – жалким вымученным горем подобием прежнего блестящего собеседника – был огромен. Сегодня перед ней стоял человек, у которого была цель. Не очевидная ей, но очевидно проявляющая себя.
– Это вряд ли в ваших силах, Эрик, – она устало опустилась на кушетку, проводя рукой по лицу.
– Вы всерьез считаете, что есть вещи, которые мне не по силам?
Она ненавидела эту его интонацию. Столь знакомую ей. С такой же уверенностью говорили сотни других, обычных людей. Будучи в ее глазах недостижимым гением, Эрик слишком во многом оставался просто мужчиной, пытающимся выглядеть сильнее, чем являлся на самом деле. Мадам Жири могла простить ему многое: неконтролируемые вспышки ярости, жестокость, даже насилие. В его устах невыносима была лишь банальность.
– Я считаю, что вы играете с огнем, – отрезала она. На этот раз она почувствовала, что задела его: резкое рубленое движение рукой, будто попытка отогнать прочь навязчивого уличного попрошайку.
– В этот раз я не буду столь банален, мадам, – холодно произнес Призрак. – Глупо дважды жечь одно и то же заведение… даже если стены его не теснятся талантами.
Она хотела лишь предупредить – не ранить. Встав, мадам Жири шагнула в его сторону. Простой дружеский жест, который незаметен в обычной нормальной жизни. Но не для Эрика. Открыто протянутая рука, ласковый взгляд, улыбка – медяки привычки и золотые монеты для того, что всю жизнь был одинок.
– Эрик, прошу вас, если вы считаете меня своим другом, выслушайте… лишь выслушайте и поступайте потом, как велит ваш разум, – он не ответил, но одно его молчание приободрило ее, ожидавшую очередного ироничного выпада. – Вас видели. Хуже того: я могу заставить сомневаться молоденьких неопытных девочек, но для прочих я – ваш сообщник. В их сердцах еще жива ненависть и память о случившемся. Прошло слишком мало времени, чтобы забыть. Пока все считали, что вы покинули Оперу, вы были в безопасности. Люди боятся вас до сих пор. Даже теперь. Но они никогда бы не стали искать вас, не зная, здесь вы или где-то еще…
– Проще говоря: я нужен им живым? – скучным голосом поинтересовался Эрик. Как если бы это был обыкновенный, будничный предмет.
Перед глазами мелькнули картины – ночные кошмары, мучившие ее с тех самых пор. Люди, мечущиеся в огне, но огонь не обжигает их, лишь придает силы дьявольским созданиям. В их руках – факелы, случайные предметы, подхваченные по пути; все превратились в орудия убийства. Им нужен он. Они не остановятся, пока не найдут его. Она пытается остановить их, но видит лишь уродливые гримасы животного удовлетворения на лицах. Охота. Развлечение королей и черни. Погоня. Туннель, в конец которого беглец, отчаявшийся, сломленный.
Наверное, все это прошло в ее глазах… взгляд Эрика смягчился. Или это просто тени играли друг в друга?
– Вы лишились вашего главного преимущества, – еще один шаг вперед, к нему. – Всем известно теперь, что вы – человек. Из плоти и крови, а не высшая бесплотная сила…
– Это все, мадам? – с убийственной иронией уточнил Эрик. Мадам Жири молча обречено кивнула. – А теперь послушайте, что скажу я.
Он оставался на месте – неподвижный, недостижимый, но теперь его голос кружил вокруг нее – справа и слева, то обрушивался сверху небесным громом, то казалось, что он стоит прямо у нее за спиной.
– Неужели вы думаете, что это помешает мне? Что кто-то из этого сборища уличных лицедеев и ярмарочных певцов может бросить мне вызов? Они боялись призрака – теперь боятся человека – а есть ли разница? Они уверены в своей победе? Тем скорее найдут смерть. Они считают себя охотниками, а меня – своей дичью… нередко дичь показывает клыки длиннее охотничьих ножей. Вы все еще боитесь за меня, мадам?… Ваше упрямство делает вам честь хотя бы потому, что она абсолютно бессмысленна, а вы всегда славились своей рассудительностью. Браво, мадам, вам удалось удивить самого Призрака Оперы!
– У этой женщины, Жабы, как вы ее назвали, стать и повадка тигрицы. Вы лишили ее любви – она пойдет на все, чтобы лишить вас жизни.
То был последний аргумент, брошенный на чашу весов его уверенности. Не тяжелее пера, не весомее воздуха.
– В таком случае, перед вашими глазами развернется эпическая битва двух чудовищ, – отрезал Призрак. – За ваше место в первом ряду многие бы отдали последние гроши, – эти слова прозвучали шепотом среди безмолвия, прерванного через мгновение стуком в дверь.
Мадам Жири резко обернулась: руки сложены на груди, в глазах – судорожная попытка найти выход. Эрик не сдвинулся с места.
– Что же вы, мадам, откройте, – негромко предложил он.
Не чувствуя ног под собой, мадам Жири шагнула к двери, снова оглянулась… Эрик исчез, в очередной раз оправдав свое имя. Подавив вздох облегчения, мадам Жири взялась за ручку двери… прикосновение к теплому дереву ожгло ее, когда темнота проникла через порог вместе с невысокой фигурой, закутанной в плащ… это была Кристина Даэ.


-8-


– Мадам Жири, вы уделите мне не несколько минут? – спросила Кристина дрожащим голосом, двумя руками откидывая капюшон и обнажая лицо. Чуть запыхавшаяся, со здоровым румянцем на щеках… и блестящим отчаянным взглядом, полным непролитых слез.
– Да, дитя мое, – мягко сказала мадам Жири, усаживая девушку подле себя.
– После всего случившегося это может показаться вам безумным, – тихо произнесла Кристина. Она с трудом подбирала слова, все время оглядываясь по сторонам… давили ли на нее стены, бывшие ей когда-то домом, искала ли она здесь защиты от мира, легшего у ее ног? – Я хочу лишь спросить: это правда?… Ах нет, не говорите, я не хочу знать, что его больше нет… я все время думаю о нем, даже когда… о, мадам Жири, я так несчастна! – и, разрыдавшись, она спрятала лицо в ладонях.
"Эгоистичное, безрассудное дитя", – эти слова спешили быть произнесенными, озвученными, но мадам Жири медлила, вспоминая некстати сказанное Эриком: "вы всегда славились своей рассудительностью". Пусть и правдивые, ее слова вряд ли помогли бы Кристине, вряд ли они бы помогли Эрику, вряд ли они бы облегчили ее собственную душу. Вряд ли.
– Несчастны? – переспросила мадам Жири, ласково положив руку на плечо девушки. – Вы не любите виконта?
– Нет-нет, – Кристина испуганно подняла голову, слабо улыбнулась. – Я люблю Рауля, я уверена в этом. Но… – она собралась с духом: – Я прочитала объявление в газете "Эпок". Его дали вы?
– Нет, – после недолгой паузы тихо ответила мадам Жири. – Послушайте меня, Кристина, – начала она, с каждым словом обретая уверенность. Так странно и больно… из раза в раз вставать лунной дорожкой на глади воды между двумя людьми, один из которых может, но не хочет понимать правду, а другая – хочет, но не может. – Мне неизвестно, кто дал это объявление. Но я могу поклясться, что ни я, ни Эрик этого не делали.
– Эрик… – прекрасный высокий голос Кристины дрогнул, срываясь. – Эрик жив?
Мадам Жири кивнула. Она ожидала уже, что сейчас он появится – как в дешевой оперетте, но комната тонула в полумраке – пустом. Кроме них двоих здесь никого не было. Либо он затаился, выжидая, либо…
– Ваша совесть может быть спокойна, Кристина. Он жив, и вам не нужно винить себя в его смерти. Если это все, что тревожило вас…
– Но, если вы видели его, если он остался здесь, его жизнь в опасности…
"Есть ли пределы наивности этой девушки?"
– Поймите, Кристина, или постарайтесь понять. Человек, о котором мы говорим, любил вас всей душой, вы были центром его вселенной. И, когда перед ним встал выбор между его жизнью, ведь без вас его жизнь становилась бессмысленной, и вашим счастьем, он предпочел последнее и отпустил вас. Если он и остался в живых, пройдя по смертной грани, вашей заслуги в том нет. Отпустите и вы его, не пытайтесь удержать то, что однажды отвергли, забудьте о нем, не произносите его имени, не ищите встречи. Вы понимаете, о чем я говорю?
– Это… он так сказал? – тихо спросила Кристина. Как будто из всего монолога – выстраданного, буквально оторванного от сердца, значение имело только это. Он или не он? Прошедшее или настоящее?
– Вы любите Эрика? – громко, тоном, не приемлющим колебаний и сомнений, спросила мадам Жири.
– Н-нет, но…
– Здесь не должно быть "но". Вы должны уже знать наверняка, Кристина, у вас было достаточно времени, чтобы обдумать это. Вы его любите?
… Тончайший запах расплавленного воска, музыка, сжигающая ночь дотла, алая кровь по слоновой кости клавиш. Жизнь, прожитая со всей страстью, или не жизнь вовсе…
– Вы любите его, Кристина?
– Я не знаю… я должна идти, Рауль будет беспокоиться, он не знает, где я.
Кристина поспешно накинула капюшон, взялась за ручку двери.
– А что бы вы сделали на моем месте?
– Дитя, на вашем месте нет никого кроме вас, и никто не может давать вам советы.
– Да, конечно, – легко и испуганно, как потревоженная птица, Кристина выпорхнула из комнаты.
"Если бы я была на ее месте… если бы только я могла оказаться на ее месте…".
– Эрик, – негромко окликнула мадам Жири. – Эрик, вы здесь, вы меня слышите?
Но ответом была лишь тишина. За все эти годы мадам Жири научилась подчас ощущать присутствие Эрика, но никогда прежде она не чувствовала так явно и очевидно его отсутствие. Она не говорила бы с Кристиной иначе, будь они и правда втроем, но теперь она знала точно: Эрик ушел, исчез еще до того, как Кристина вошла в комнату. Но что, во имя всех святых, могло заставить его уйти?…

***
Может показаться странным и удивительным, что Эрик, будучи еще инкогнито Призраком Оперы, неизменно присутствовал при всех более или менее значимых событиях, сопутствовавших безумной, фееричной театральной жизни. Здание Гранд Опера было огромным и каждую минуту в его стенах что-то происходило: большие и малые ссоры и конфликты, несчастные случаи и запланированный диверсии. Однако долгие годы жизни в Опере не прошли для Эрика впустую. Возможно, первое время ему сопутствовало фантастическое везение, но позже оно сменилось безошибочной интуицией или чутьем, подсказывавшим ему, какие события несущественны и мимолетны, а какие могут кардинально изменит ход истории. Он чувствовал происходящее в этих стенах, как если бы они были стенами его души. Как будто по жилам лестниц и проходов Гранд Опера бежала его кровь. Как если бы любое дуновение ветра из-за неплотно прикрытого окна было бы отзвуком, отголоском его дыхания. Он чувствовал себя неотделимым от творения своих рук. Так он впервые оказался в гримерной, где Кристина Даэ рассказывала Мэг Жири свою сказку про Ангела Музыки. Так он услышал план соперника – счастливого, но не удовлетворенного этим – своего рода объявление о премьере его детища, "Торжествующего дона Жуана". Так он – совсем недавно – очутился на сцене, где пела Карлотта. Он не знал даже, смог бы он существовать вне этого здания, этого мира, без него.
И вот, когда очередной полночный посетитель покорно ждал разрешения войти у двери мадам Жири, Эрик услышал, почувствовал необходимость быть в другом месте. Не дождавшись посетителя, он скрылся за одной из ложных панелей… Чем ближе он подходил к цели, тем вернее убеждался: его также ждали гости. Вскоре подозрение превратилось в уверенность. Посетителю, кем бы он ни был, удалось благополучно миновать все возможные ловушки и препятствия, коих было великое множество на пути к его дому. Разрушенному дому Призрака Оперы. Эрик передвигался бесшумно, готовый отразить любую атаку, превратить любую западню, устроенную против него, в смертельную ловушку против незадачливых охотников. Обладая способностью видеть в темноте так же ясно, как днем, он отмечал любое движение, будь то беспорядочный танец пыли, задетой краем плаща, или возню крыс, находящихся здесь в постоянном поиске еды. Но незваные гости ничем не выдавали себя до поры. Впрочем, с самого начала под ударом были они – не Эрик.
У Гранд Опера было два сердца. Сцена – место, где звучала музыка и его дом – место, где музыка рождалась. Теперь все стало по-другому, в его доме сердца больше не было. Тем болезненней для Эрика было чужое недоброе прикосновение к открытой ране…


-9-

Она и не думала прятаться. Стоя посреди разрушенного толпой дома Эрика, с гордо поднятой головой, по-королевски скрещенными на груди руками, она ждала хозяина. Но за подчеркнутой смелостью и независимостью позы скрывалось и другое. Здесь было холодно, и лишь огромным усилием воли она заставляла себя хранить горделивую осанку. Здесь было очень темно, ее свеча давно погасла, и любой неожиданный звук казался не иначе чем неумолимой поступью рока. Наконец, здесь обитал человек, ненависти к которому в ее сердце хватало, чтобы согреть тело и обжечь темноту, но человек этот был непредсказуем и опасен. Возможно, он давно уже наблюдал за ней из теней, подвластных ему. И ждал, пока она даст слабину, чтобы легко, непринужденно, играючи нанести смертельный удар.
В действительности, Эрик наблюдал за Карлоттой лишь несколько минут. Плавными изгибами точеной фигуры, тонкими напряженными чертами лица. Непроизвольными жестами тщательно скрываемых страха и усталости.
… а потом она запела. То была ария Аминты из "Торжествующего дона Жуана". Раньше сама идея этой партии, звучащей из уст Карлотты, была бы невыносима для Эрика. Она всецело принадлежала Кристине, каждая строфа была наполнена Кристиной, плоть от плоти ее. Но теперь Эрику показалось: кто-то вылил мутную жидкость из драгоценного сосуда; жидкость, способную наполнить, но не способную подчеркнуть его красоту. Вылил – и вместо нее наполнил сосуд изысканного вкуса древним вином. Терпким и горчащим, темно-красным до черноты. Возможно, Карлотта не могла передать невинность, наивность и юность так, как это могла сделать Кристина. Но невинность, столь уместная в партии Элизы, которой юная Даэ покорила парижскую оперную сцену, была странна и неуместна в этой роковой роли. Пером композитора водила страсть, вулкан чувств, водоворот нот и слогов. Эрик не видел, не представлял свою Аминту покорно играющей назначенную ей роль, предающей своего создателя.
Был ли то жест отчаяния со стороны Карлотты, попытка внушить себе бесстрашие? Была ли это тщательно задуманная ловушка? Не важно. Эрику был брошен вызов. И он ответил. Певица вздрогнула, оборачиваясь: полет легкой ткани платья, танец сережек, мгновенная игра водных бликов на коже – и вновь замерла, попав под власть его голоса. Не поддающегося описанию, выворачивающего душу наизнанку.
Шаг за шагом Эрик приближался к ней. Как участники внезапно оживших картин художника, с трудом представлявшего истинное лицо натурщиков, оба они будто потеряли чувство реальности. Все было так странно и необъяснимо. Руины в темноте, гулкое эхо под низкими сводами, тихий шелест огромного, заключенного в тесные каменные берега пространства. Сочетание привычного и невероятного. Особенно для Эрика: присутствие здесь женщины, пришедшей по своей воле, и не бежавшей прочь в ужасе.
Эрик ненавидел, когда до него дотрагивались. Ненавидел и боялся. Люди никогда не прикасались к нему, чтобы подарить ласку. Лишь чтобы причинить боль. Впрочем, в природе все же была некая высшая справедливость. Голосом, что был дан ему, Эрик мог провести любого человека по всем кругам ада и тут же вознести вслед за собой на небеса. Одним лишь голосом, не дотрагиваясь, не касаясь. И те слова, что он слышал, превращались для него в неравную, но все же замену обычным человеческим прикосновениям. Петь с кем-то вместе, создавать общую музыку, доступную и понятную лишь двоим – могло ли существовать хоть что-то, отдаленно равное этому блаженству? Особенно, если противник был достоин состязания.
Последние слова замерли, замерло и эхо. Они стояли совсем близко, Карлотта смотрела на Эрика снизу вверх со странным выражением полуненависти-полувосхищения.
– Здравствуйте, Эрик, – наконец прервала она молчание. – Вот мы и встретились лицом к лицу…


-10-

– Кристина, любовь моя, я так беспокоился. Как ты могла так поступить: уйти одна, поздно ночью? – Рауль нежно обнял супругу, в то же время с неожиданной силой, будто не хотел отпускать. Никогда.
Замерзшая, испуганная темнотой и вестью – доброй ли, злой, Кристина прижалась к мужу, вдыхая запах дома: натопленного камина, книг. Теплый и такой обычный, понятный запах. После долгих блужданий по подземельям Оперы, где все было чужим, чуждым, враждебным, ее собственный дом показался ей тихой, мирной гаванью посреди холодного северного штормящего моря.

Она не смогла найти дорогу. Ход от ее бывшей гримерной был завален и разрушен пожаром, а решетка на улице Скриба – заперта. Другой дороги к дому Эрика Кристина не знала. Пугаясь собственной тени, страшась каждого шага и все же продолжая идти, она опускалась все ниже: к сердцу Оперы, к сердцу земли, к сердцу Эрика. Но никто не ждал ее среди пыльных, заброшенных проходов, около зловещих лестниц в лучших традициях готических романов. Жизни не было места в этой обители запустения.
– Эрик, – тихо, нерешительно позвала Кристина.
Эхо откинулось от стен, волнами поднимаясь вверх и обрушиваясь вниз, туда, куда девушка не решалась даже заглядывать. Она остановилась на одной из ступеней, положив руку на перила. Странно: это здание было едва старше ее, но здесь, куда не проникал солнечный свет, нерассказанные легенды сплели уже свою сеть, породили тени теней. Камень – ледяной, чуть влажный – будто шевельнулся под рукой девушки. Ей показалось вдруг: еще шаг – и произойдет что-то ужасное. Еще шаг – и возврата не будет. Еще шаг… сквозняк, слабый порыв ветра прикоснулся к ее платью, подхватил драпировки на стене, чуть затушил пламя свечи – будто чья-то призрачная тень коснулась ее своим крылом.
– Эрик, мне страшно… – отчаянно выговорила Кристина. – Эрик, прошу вас, если вы слышите меня… вы же меня слышите… Эрик…
… Опера жила своей жизнью. Как любое другое здание, говорящее собственным языком: голосом ветра между неплотно прилегающими камнями, шепотом и шелестом ткани – обоев ли, занавесей, скрипом и скрежетом черепицы, журчанием воды в подвале, дрожью переборок и ходом дверей. Люди не обращают внимания на эти голоса при свете дня, среди других людей. Здесь, в полном одиночестве, ночью, сердце Кристины бешено колотилось. Лишь вера, обрывки веры в то, что Эрик, Эрик, который ничего не боится, где-то рядом, удерживал ее от того, чтобы совсем потерять голову. От желания закричать, взрезать эту жуткую полутишину, убежать прочь, Кристину отделяло лишь несколько ударов сердца. И сердце не выдержало испытания.
Закрыв глаза, глотая слезы, она бросилась прочь, не в силах идти дальше, не в силах оставаться в одиночестве…

И вот теперь, в объятиях Рауля, недавние страхи растаяли… лишь одна ледяная игла оказалась прочнее этих уз. Сбиваясь, пытаясь рассказать то, что возможно лишь почувствовать, Кристина поведала обо всем.
Он ни на секунду не разжал объятий. Напротив, казалось, обнял еще крепче. Но вместо слов утешения, ожидаемых и желанных, Рауль тихо произнес:
– Скажи, Кристина, зачем ты вновь ищешь с ним встречи?

***
Эрик не проронил ни слова. Глаза Карлотты уже давно привыкли к темноте, но различала она лишь высокий темный силуэт подле себя. Еще она чувствовала на себе его взгляд, изучающий, выжидающий. Он напомнил ей хищника, никогда не нападающего без нужды. Холодными, зоркими глазами следящего за миром вовне. Пока он не представляет угрозы или интереса, хищник не станет тратить силы впустую. Но, лишь только появится опасность… ей стало страшно. В то же время, музыка, как молодое вино, еще бродила в крови, опьяняя рассудок. "Лишь бы он сказал что-нибудь", – подумала она. Но Эрик молчал.
– Может быть, вы предложите мне сесть? – наконец спросила Карлотта. – Это было бы крайне любезно с вашей стороны.
– Отчего же нет? – в его голосе прозвучала ирония, впрочем, без сарказма. – Выбирайте, что вам больше по душе. Может быть, остатки это кресла? Или вот этой кушетки? Или вы предпочитаете восточный стиль? Сожалею, но все ковры превращены в прах и пепел неосторожными гостями. Что же остается? О, драгоценная дива, боюсь, вам все же придется постоять, если вы не устали настолько, чтобы присесть прямо здесь…
– Я не устала, и я счастлива, что вы умеете говорить, – несколько задетая его тоном, отрезала Карлотта. – Одно время мне казалось, что вы – мастер эпистолярного и оперного жанров.
– А! Так вы хотите поговорить? – очень холодно спросил Эрик. – Что ж, давайте поговорим…




Похожие:

Tan Solo Hazlo Tu icon1 salvador iz zoosfery
Б. Пер. Лбеби выставки rkf 3125007, black & tan, кл: wac 760, д р. 11. 10. 2011, Зав: Розенберг
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /solo.rtf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /solo.txt
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /solo.rtf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /solo.doc
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /J.Grant-Three Furies for Solo Tuba.pdf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /K.Penderecki-Capriccio (tuba solo).pdf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /Elizabeth Raum-Sweet Dances Solo Tuba.pdf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /J.Stavens-Salve Venere, Salve Marte (tuba solo).pdf
Tan Solo Hazlo Tu iconДокументы
1. /Мастер/1987 - Мастер/1 - Мастер.txt
2. /Мастер/1987...

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов