Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой icon

Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой



НазваниеИрма кудрова гибель Марины Цветаевой
страница5/11
Дата конвертации18.09.2012
Размер0.69 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
1. /Гибель_Цветаевой.doc
2. /Цветаева-анализ.doc
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой
Анализ стихотворения Марины Цветаевой

5



           Моя поездка в Елабугу осенью 1993 года осторожные предположения превратила почти в полную уверенность.
         Начну с того, что в разговоре со мной теперешний начальник Елабужского КГБ Баталов и старший оперуполномоченный капитан Тунгусков, когда я напрямую задала им свои вопросы, высказались однозначно: «беседа» такого рода с Цветаевой в том далеком августе представляется им более чем реальной.
         Нет, документальных подтверждений в их распоряжении нет.
         Но практика того времени такому предположению совершенно не противоречит.
         А разве, спросила я, анкетные данные Цветаевой не исключают ее из числа возможных «сотрудников», пусть даже и секретных? Ведь естественнее, кажется, за ней самой наблюдать, а не поручать ей, чтобы она следила за другими?
         Насколько я поняла из ответа, то и другое вполне совместимо.
         Еще более весомыми оказались воспоминания старых елабужан. Правда, и они чаще всего говорили об общей практике тех лет, о царившей в городе атмосфере, а не о случае с Цветаевой. Но когда бывшая учительница математики, работавшая в одной из известных школ города, рассказывала мне о том, как елабужское НКВД пыталось вербовать ее в сексоты, я слушала ее историю отнюдь не как сторонний материал.
         Анну Николаевну Замореву настоятельно призывали последить за другим учителем, приехавшим в начале войны из Бологого, — Германом Францевичем Диком. Рекомендовали записывать, с кем он общается, что именно говорит... Рассказала Анна Николаевна и о том, как умели мстить за отказ, непокорство.
         Нет сомнения, что то был не единичный случай в Елабуге. Провинциальный городок нашпигован был стукачами не хуже городов столичных. Шквал арестов сильнее всего прошелся здесь в те же годы — в тридцать седьмом — тридцать восьмом. Лучшие люди города один за другим исчезали тогда в лагерях ГУЛАГа. Немногие вернувшиеся шепотом рассказывали — и только самым близким — о том, что увидели и пережили в тюрьмах и лагерях.

         Но нашлись и те, кому довелось-таки видеть и запомнить саму Марину Ивановну и ее сына.
         Таких, правда, оказалось уже немного, и рассказы их были отрывочны и лаконичны.
         Больше всего меня поразил один повтор, тем более достоверный, что слышала я его от разных людей, не знавших друг друга.
         Тамара Петровна Головастикова, тогда совсем молоденькая, увидела Цветаеву посреди базара.
Что это именно она, сообразила много лет спустя, когда ей в руки попалась книга с портретом Марины Ивановны: «Чувство было совершенно отчетливое: это ее я тогда видела!»
         А запомнила она эту необычную женщину потому, что нельзя было не обратить на нее внимания: стоя посреди уличного базара в каком-то жакетике, из-под которого виден был фартук, она сердито разговаривала с красивым подростком-сыном по-французски. Тамара Петровна знает немного немецкий и говорит, что французский она легко отличает от других языков. Женщина курила, и жест, каким она сбрасывала пепел, тоже запомнился — он показался Тамаре Петровне странно красивым. А у нее был глаз на такие подробности: она готовилась тогда в артистки. Сын отвечал женщине тоже сердито, на том же языке; потом побежал куда-то, видимо по просьбе матери. Пара была ни на кого не похожа. Потому надолго и запомнилась.
         А еще необычным было лицо этой женщины: будто вырезанное из кости и предельно измученное. Такое, будто у нее только что случилось большое горе.
         Вот этот повтор: лицо измученное!
         Будто сговорились.
         Вспоминали разные подробности — одежду ее, суровость, с какой проходила она мимо молоденькой библиотекарши в кабинет заведующей. И всякий раз неукоснительно: «Лицо у нее такое было... будто сожженное... замученное».
         Еще более неожиданны в облике Цветаевой — волосы, совсем убранные со лба и спрятанные под берет, а то и под платок, повязанный как у монашенки. И еще — очки! Сначала эти подробности заставляли меня думать: это не о ней. Перепутали с кем-то. Но и в другом рассказе повторилась, и в третьем, тогда уж точно о ней. Очки упоминались и в записях тех, кто беседовал с Бродельщиковыми.
         Платок — в рассказе юной тогда библиотекарши, которая знала имя посетительницы...
         Другой елабужский старожил засвидетельствовал личное знакомство — уже не с Мариной Цветаевой, а с инструкцией, ее непосредственно касавшейся.
         Мой собеседник Николай Владимирович Леонтьев хорошо помнил содержание этой инструкции. В ней давалась характеристика Цветаевой, а также жесткие указания, какие меры следует предпринимать, дабы оберечь граждан города от вредоносного влияния самой памяти о пребывании Цветаевой в городе Елабуге. Знал эту инструкцию Леонтьев по долгу службы, ибо в елабужском горкоме партии был «вторым секретарем», то есть возглавлял отдел пропаганды и агитации, — кажется, так это тогда называлось... Не во время войны, а вскоре после ее окончания. Однако инструкция — это совершенно ясно — сохранила дух, нисколько не изменившийся с того времени, как в Елабугу прибыла 17 августа 1941 года великая русская поэтесса.
         — Кем был составлен этот циркуляр, — задаю я наивный вопрос Николаю Владимировичу, — елабужскими властями или казанскими?
         Реакция в ответ почти сожалеющая: настолько ничего не понимать!
         Но когда мой собеседник начинает излагать суть инструкции, наивность моя испаряется: такого елабужским властям было просто не придумать.
         Характеристику, без сомнения, составляли в самых высших компетентных органах, то бишь в московском НКВД. Она представляла Цветаеву как «матерого врага советской власти» (именно эти слова!). Как человека не только настроенного против советского строя, но и активно боровшегося с этим строем еще там, «за кордоном». Печаталась в белогвардейских журналах и газетах. Входила в белогвардейские организации... И так далее в том же духе.
         Короче, человек не только чуждый социалистическому обществу, но и очень опасный.
         Леонтьев не хотел ничего прибавлять из того, о чем он узнал уже позже. Так, он решительно утверждал, что в том циркуляре ничего не было сказано о муже Цветаевой. Видимо, для «захолустной» Елабуги излишние сведения были не нужны: ведь сам Эфрон здесь появиться не мог...
         Через руки моего собеседника прошли многие циркуляры тех лет: он помнит списки книг, подлежавших уничтожению во всех библиотеках города, включая самые маленькие; помнит инструкции о портретах членов Политбюро — какие следовало, а какие не следовало нести на первомайской демонстрации...

         К моим встречам и беседам добавила достоверные факты публикация, появившаяся в журнале «Родина».
         Ее автору удалось-таки познакомиться с досье другого гостя Елабуги — С.Я. Лемешева. Прославленный певец появился в городе спустя несколько месяцев после гибели Цветаевой и провел здесь два месяца, с конца мая по июль 1942 года. Документы, обнародованные А. Литвиным, доказательно опровергали представление о российской глубинке как о месте, где легко было схорониться от настойчивых преследований Учреждения. Выяснилось, что прямо вслед за Лемешевым и его женой из Москвы в Казань, а из Казани в Елабугу на имя старшего лейтенанта ГБ Козунова, начальника отделения НКВД в городе, последовал циркуляр. Он предписывал установить неусыпный контроль за каждым шагом знаменитого тенора и его жены, ибо они «разрабатывались» (так принято выражаться на языке НКВД) как предполагаемые шпионы.
         Описание содержимого досье производит сильное впечатление. Оно заполнено сведениями о вербовке соседей Лемешева, знакомых его знакомых, а также усердными донесениями тех и других. Лемешеву заботливо поставляют партнеров для преферанса, егерей и напарников для любимой охоты, — а он, скорее всего, и не подозревает, что все они старательно запоминают каждое его слово, чтобы сообщить затем — куда надо.
         Какой же проступок повлек за собой столь энергичные действия «органов»? Оказывается, всего-навсего... — немецкая фамилия жены певца!
         Сведения, связанные с именем Цветаевой, должны были насторожить куда сильнее...
         Но вернемся к хронологии дальнейших дней в Елабуге.
         На следующий же день после визита в «горсовет» Марина Ивановна и Мур поселяются в доме Бродельщиковых на улице Ворошилова. Это одноэтажный бревенчатый дом, каких множество в Елабуге.
         За помощь «свыше» принять это никак нельзя, настолько жалка крошечная комнатка, в которой поселяются мать и сын. В комнатке всего метров шесть; перегородка, отделяющая ее от хозяйской горницы, не доходит до потолка, вместо двери — занавеска. Согласиться на это убожество можно было разве что от невыносимой усталости — или при уверенности, что жить здесь придется совсем недолго.
         Еще день спустя, то есть 22-го, в том же дневнике Мура запись: решено, что Цветаева поедет в Чистополь.
         Одна, без вещей и сына.
         Цель поездки обозначена коротко: ответа от Флоры Лейтес все еще нет и необходимо разузнать, можно ли туда, в Чистополь, переехать.
         Мотивы понятные. Единственная опять-таки странность — в спешке. Прошло всего три дня после отправления телеграммы! Идет всего лишь пятый день пребывания в Елабуге!
         Почему не подождать ответа еще немного?
         Но 24-го Цветаева уже отплывает на пароходе в Чистополь.

         Задержимся, однако, в Елабуге еще на некоторое время..
         Спустя полвека после гибели Цветаевой на вечере, посвященном ее памяти, в 1991 году, неожиданно обнаружился еще один очевидец тех давних лет. Он назвал себя Алексеем Ивановичем Сизовым. В начале войны молодым пареньком он преподавал физкультуру и военное дело в елабужском Педагогическом институте. И встретил однажды, в конце лета 1941 года — занятия еще не начинались, — во дворе института женщину с усталым, измученным лицом. Она спросила его, местный ли он, и, услышав утвердительный ответ, попросила помочь найти комнату — для нее и ее сына.
         Сизов понял, что перед ним эвакуированная, и посоветовал обратиться в горсовет — там занимались расселением приехавших. Но женщина ответила: «У нас уже есть комната, но я бы хотела переехать. С хозяйкой мы не поладили...»
         Узнав, где именно поселилась приезжая и кто ее хозяйка, Сизов, подумал про себя, что с Анастасией Ивановной Бродельщиковой и в самом деле поладить непросто — характер у нее жесткий. Алексей Иванович это знал, потому что не раз рыбачил с ее мужем и в дом к ним был вхож.
         Из дальнейшего разговора выяснилось, что женщина — писательница.
         И тут Сизов вспомнил, что уже слышал о ней. Она приходила в институт устраиваться на работу. Только биография у нее была неподходящая: из белоэмигрантов. «Чуждый элемент» — так тогда говорили. И ее не взяли, хотя места были.
         Алексей Иванович стал расспрашивать женщину, не она ли была за границей и с кем она там встречалась из писателей, наших и французских. Они поговорили немного. Сизов — даром что военрук — с молодых лет был пожирателем книг, запойным книгочеем. Перед литературой и литераторами он благоговел... В конце концов Сизов обещал поискать жилье.8
         — Откуда вы узнали, — спросила я у Алексея Ивановича, встретившись с ним теперь, в августе девяносто третьего, — что она из-за границы приехала? Не сама же она об этом говорила?
         — Конечно, нет. Но я слышал, как о ней судачили в нашей канцелярии после ее прихода.
         Бродельщикова при встрече подтвердила Сизову, что хотела бы других постояльцев, не этих. «Пайка у них нет, — объяснила она Алексею Ивановичу, — да еще приходят эти, с Набережной (то есть из НКВД. — В Елабуге Управление НКВД расположено на улице, которая так и называется: «Набережная». — И. К.), бумаги ее смотрят, когда ее нет, и меня спрашивают, кто ходит к ней да о чем говорят... Одно беспокойство... Я и сказала, чтобы они другую комнату искали».
         Эта подробность в воспоминаниях Сизова мне показалась сначала сомнительной: не придумана ли уже теперь, по модным выкройкам времени, такая прыткость чинов «с Набережной»?
         Однако после елабужских встреч и воспоминаний все выглядело уже иначе. Чего проще, в самом деле, самих хозяев дома сделать осведомителями, вовсе и не прибегая к такому настораживающему термину!
         Через день-другой военрук нашел для Марины Ивановны комнату на улице Ленина, около татарского кладбища, — там жило одно знакомое ему семейство.
         И он даже отвел туда Цветаеву и оставил — для переговоров, а сам ушел. Дела были, рассказывал Сизов, стоял август, он на молотилке в эти дни работал на окраине Елабуги. Еще прошло дня два-три. (Эти сроки: «день-другой», «дня два-три», конечно, хуже всего помнятся спустя полвека; между тем дней-то у Цветаевой в Елабуге было считанное число! Да еще посредине поездка в Чистополь. Когда же начался этот сюжет с Сизовым? Если он был, — а по-видимому, все же был, — то возникнуть должен был еще до поездки. И продолжиться по возвращении Цветаевой из Чистополя.)
         Итак, спустя время вахтер Пединститута передал Алексею Ивановичу записку. Там было написано крупным почерком Цветаевой: «Алексей Иванович, хозяйка, у которой мы были, мне отказала». Отправившись на улицу Ленина, Сизов застал там въехавших других постояльцев. Объяснение хозяев было простое: «У твоей ни пайка, ни дров. Да она еще и белогвардейка. А эти мне вот печь переложить взялись...»
         «Белогвардейка», «чуждый элемент», «из-за границы приехала» — это была, кстати говоря, та мета, по которой сразу вспоминали Цветаеву, не путая ее с другими, и елабужцы и эвакуированные (здесь жившие еще до прибытия «писательской группы»). Она одна была здесь такая «крапленая».
         Молодого и любопытного Сизова это притягивало, людей постарше сильно отпугивало. Она была «другая», непохожая, «не наша». Причина для провинции вполне достаточная, чтобы вызвать недружелюбное чувство.
         — Да что за дело хозяйкам-то, — спрашиваю я Сизова, — как будут перебиваться жильцы — с пайками или без, не все ли им равно?
         Оказалось, что совсем не все равно. По заведенному порядку принято было, чтобы постояльцы приглашали хозяев к ежевечернему чаю, угощали.
         То есть, говорит Сизов, приезжие должны были, по сути дела, делиться пайком.
         И кроме того, у кого был паек, тому горсовет и дрова давал. А ведь зима уже была не за горами...
         Но почему же тогда Цветаева оказалась без пайка? Просто не успели еще оформить — или обошли? Этого мне узнать не удалось. Между тем для самочувствия Цветаевой обстоятельство это наверняка было весьма значимым.
         Я еще вернусь к сизовскому сюжету, пока отмечу лишь, что, во всяком случае, он вносит поправки в воспоминания тех, кто успел побывать в Елабуге при жизни Бродельщиковых и поговорить с ними о Марине Цветаевой. В этих воспоминаниях хозяева дома, где Марина Цветаева прожила последние дни своей жизни, выглядят очень благообразно. Симпатичные, милые, добрые, «с врожденно благородной нелюбовью к сплетне, копанию в чужих делах» (В. Швейцер)9 ...
         Правда, в иных зафиксированных интонациях хозяйки можно все-таки расслышать затаенную обиду: уж очень была приезжая молчалива, о себе ничего не рассказывала.
         А это для российского простого человека — «гордыня».
         «Только курит и молчит» — даже сидя рядом с хозяйкой на крылечке дома.
         Впрочем, одну фразу, как раз на крылечке-то и произнесенную, Бродельщикова запомнила — для нас очень важную. Мимо дома вечерами маршировали красноармейцы, проходившие в городе военную подготовку. И у Цветаевой однажды срывается: «Такие победные песни поют, а онвсе идет и идет...»

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11



Похожие:

Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconЛитературный вечер: «Звезда Марины Цветаевой»
Звучит первая часть (Moderato) Концерта №2 для фортепиано с оркестром С. В. Рахманинова. На фоне музыки слова
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconИрма ниорадзе: "Я не интриганка"
Сама же балерина предпочитает избегать оценок. "Главное не наскучить зрителю", говорит она. И с успехом это доказывает. Сейчас Ирма...
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconДокументы
1. /Урок по Цветаевой.doc
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconДокументы
1. /Гибель Нормандии.doc
2. /Гибель-фото-1.doc
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconПриличные люди комедия в 3-х действиях Виктор Васильевич, глава семейства Элеонора Генриховна, его жена Марина, Юля – их дочери Александр, муж Марины Вика, Нина – подруги Марины Илья – муж Вики,
Терраса перед домом, слева – двустворчатая высокая дверь в дом, справа – открытый выход в сад, видна дорожка к лужайке, откуда доносятся...
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconРеферат на тему: «Цветовая картина мира М. Цветаевой» Номинация литература
Синтагматика цветообозначений (синонимический ряд с общим значением красного цвета) 10
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconСтихотворение М. Цветаевой Вчера ещё в глаза глядел
Моу «Средняя общеобразовательная школа им. М. М. Рудченко села Перелюб Перелюбского района Саратовской области»
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconЧернуха Ирма Ивановна, учитель начальных классов высшей квалификационной категории моу «Байкитская средняя общеобразовательная школа»
Тип урока: Вводный урок в теме «Имя прилагательное», по программе Н. Ф. Виноградовой
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconДокументы
1. /Гибель России.doc
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconДокументы
1. /Курлов П. - Гибель Императорской России.doc
Ирма кудрова гибель Марины Цветаевой iconДокументы
1. /Кара - Мурза C. - Революция - или гибель.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов