Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) icon

Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия)



НазваниеМосковичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия)
страница1/2
Дата конвертации17.09.2012
Размер391.71 Kb.
ТипДокументы
  1   2
1. /moskoviti.docМосковичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия)

Вопросы социологии. 1992. Т. 1. №2.

Московичи С.


ОТ КОЛЛЕКТИВНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ К СОЦИАЛЬНЫМ

(к истории одного понятия)

Понятие коллективных представлений, остававшееся в течение длительного времен самым примечательным явлением в социальной науке Франции, почти на це­лые полвека сходит затем со сцены. Это почти полное его исчезновение составляет загадку для каждого, кто занимается его историей. По-видимому, понятие кол­лективных представлений вообще могло бы выйти из употребления, если бы не школа историков, которые в своих исследованиях, посвященных изучению форм мышления, сумели в какой-то виде донести до нас это понятие. Вклад в науку этой, весьма пло­дотворной, научной школы по его объему и научному резонансу трудно было бы переоценить. Бесспорно, труды этой школы носят на себе отпечаток рассматри­ваемой теории.

Несмотря на многочисленные споры, следует считать установленным, что история форм мышления, как об этом пишет Бюргьер, явилась "в программе "Анналов" тем, что содействовало ее (рассматриваемой теории. — Прим. переводчика) наибольшей популяризации и за­креплению за ней самой высокой репутации".

К началу 60-х годов мне представилась возможность не только возобновить изучение представлений, но и вызвать к ним интерес у небольшой группы социальных психологов и тем самым способст­вовать воскрешению этого понятия. Последние увиде­ли в нем возможность по-новому взглянуть на пробле­мы своей научной дисциплины, исследовать поведение и социальные отношения, не деформируя и не упрощая их, и добиться оригинальных результатов. Действуя независи­мо от своих современников, они смогли благодаря по­нятию о представлениях заняться пользовавшимися к тому времени все меньшим вниманием проблемами познания и социальных групп. В их ныне хорошо изве­стную программу в качестве одного из элементов вхо­дило изучение процессов распространения знаний, от­ношений между мышлением и коммуникацией, а также проблем генезиса здравого смысла (того, что ан­гличане называют lay thinking).

Можно предположить, что именно благодаря этим ра­ботам, а также последним достижениям психологии познания, мы являемся сейчас свидетелями начавше­гося распространения рассматриваемого понятия. В на­ши дни оно вновь возвращается в социологию и антро­пологию и можно наблюдать, как оно постепенно проникает всюду, включая и повседневный язык. Бла­годаря понятию о социальных представлениях, наме­тилось примечательное по своему характеру сближе­ние различных социальных и психологических дисциплин.


И можно надеяться, что такое сближение приведет в дальнейшем к более тесному диалогу и сотрудничест­ву, а также к взаимному обогащению научных иссле­дований. Возможно ли будет однажды, как мы предска­зывали, заявить о наступлении эры социальных представлений ? Судить об этом по­ка еще рано. В период между его рождением и нынеш­ним возрождением понятие о коллективных представ­лениях претерпело многочисленные метаморфозы, сообщившие ему и новую форму, и новую окраску. Я поставил перед собой задачу воссоздать пути его разви­тия, прекрасно отдавая себе отчет в том, что настоя­щую, основанную на глубоком анализе и точных доку­ментах, историю этого понятия еще предстоит написать.


От индивидуального к коллективному

Любая попытка реконструировать историю рассматри­ваемого понятия непременно должна начинаться с кон­статации, что социологам сразу же удалось опреде­лить, какое важное место предстояло занять этому понятию в теории общества. Среди них следует назвать и Г. 3иммеля, Он указал на связь, существующую меж­ду изолированностью индивида, дистанпированного от других, и его потребностью их себе представлять. Ибо то, как себе представляют других, влияет и на характер взаимодействий, и на процесс образования социальных групп. Зиммель, правда, не уточнил ни того, каким образом это достигается, ни того, какое влияние оказы­вают представления на социальные явления вообще.

Для меня очевидно одно: Зиммель увидел в идеях и социальных представлениях некий механизм, позво­ляющий взаимодействиям, возникшим в той или иной совокупности индивидов, выкристаллизоваться и сло­житься в единства более высокого порядка, какими яв­ляются институты (партии, церковь и т.д.) и, следова­тельно, с уровня молекулярного перейти на молярный уровень. С таким пониманием представлений как чего-то, лежащего в основе поведения и институтов, можно спорить. Но оно уже успело глубоко укорениться в ряде социологических направлениях.

В противоположность этому М. Вебер видел в представ­лениях своего рода набор ориентиров и один из векто­ров, определяющих действия индивидов.

"Представляется, — писал он в предисловии к своему основному труду, — что те коллективные ситуации, которые входят в качестве составной части в обы­денное и юридическое мышление (или в любое другое специализированное мышление), суть представления о чем-то таком, что, относясь отчасти к сфере су­щего, отчасти к сфере должного, пребывает в головах реальных людей (не только судей и чиновников, но и представителей "публики"), и благодаря чему те ориентируются в своей деятельности. И эти струк­туры сами по себе имеют большое, часто даже доми­нирующее каузальное значение в плане их влияния на характер развития деятельности реальных людей".

В данном случае Вебер описывает обыденное знание, отличающееся способностью предопределять и пред­писывать (мы бы теперь сказали: программировать) поведение индивидов. Но настоящим автором понятия коллективных представлений следует все же считать Э. Дюркгейма, так как именно он наметил его общие контуры и использовал его при объяснении самых раз­личных явлений жизни общества. Определяя это понятие, Дюркгейм проводит двоякого рода разграничение. Во-первых, он различает коллек­тивные и индивидуальные представления по аналогии с понятиями и восприятиями или образами. Так, по­следние, будучи присущими отдельным индивидам, отличаются большим разнообразием и непрерывным потоком проносятся в их головах. Что же касается по­нятий, то они — универсальны, неизменчивы и безличностны.

Во-вторых, если субстратом индивидуальных пред­ставлений является сознание отдельных индивидов, то субстратом коллективных представлений — общество в целом. Следовательно, последние выступают не в роли общего знаменателя первых, а скорее в качестве их первопричины, находящейся в соответствии с "тем, каким образом такое особое существо, каким является общество, осмысливает факты своего собственного опыта". Понятно, что коллек­тивные представления однородны и разделяются всеми членами соответствующей группы так же, как ими раз­деляется язык.

Их основная функция состоит в поддержании связи между членами данной группы и в подготовке их к единому образу мыслей и действий. Именно это и дела­ет их коллективными. А также и то, что они передаются от поколения к поколению и их воздействие на инди­видов отличается принудительным характером — чер­та, общая для всех социальных фактов. У Дюркгейма понятие представлений служит прежде всего для обоз­начения широкого класса форм познания (науки, рели­гий, мифов, понятий пространства и времени), мнений и знаний — безо всяких различий.

Понятие представлений равнозначно понятию идеи или системы, поскольку когнитивные характеристики представления четко не обозначены. И, как для всякого понятия, для коллективного представ­ления характерна определенная устойчивость и объек­тивность ввиду того, что оно коллективно воспроизво­дится и разделяется всеми членами данной общности. Поэтому оно обладает способностью как бы извне про­никать в сознание каждого индивида и подчинять его себе. Оперируя понятием коллективных представле­ний, Дюркгейм придает большое значение нюансиров­ке и точности его применения, стараясь адаптировать его к анализируемым им символическим и мыслитель­ным фактам. Особенно, когда речь идет о религии как о явлении интенсивного общения и воскрешения кол­лективной памяти.

Ему, правда, приходится признать, что в большинстве случаев принуждение исходит не извне, а изнутри ин­дивида. Как правило, критерий, согласно которому Дюркгейм противопоставляет коллективные представ­ления индивидуальным, — один, а именно: устойчивость в процессе передачи и воспроизведения первых из них и, так сказать, изменчивость и эфемерность вторых. Он, не переставая, и всегда в категоричной форме на разные лады повторяет эту мысль.

"Если оно (понятие — concept — коллективных пред­ставлений. —Прим. переводчика) разделяется всеми, — пишет он, — то это потому, что оно продукт данной общности. Если оно не несет на себе отпе­чатка какого-либо индивидуального ума, то это по­тому, что оно выработано неким единым интеллек­том, в котором все другие умы сталкиваются и как бы. получают от него подпитку. Если они отличают­ся большей устойчивостью, чем, например, ощуще­ние и образы, то это оттого, что коллективные представления более устойчивы, чем индивидуаль­ные. Ибо в то время, как индивид чутко реагирует даже на незначительные изменения, совершающиеся во внутренней или внешней среде, на ментальную базу общества воздействуют только события достаточ­ной важности.

Разумеется, можно оспаривать его мысль о своего рода эквивалентности: общность-понятие-постоянство, с одной стороны, и индивидуальность-восприятие (или образ)-изменчивость — с другой. Особое же недоуме­ние вызывает понятие единого интеллекта, на сущест­вовании которого, возвышаясь над индивидуальными умами, на подобие своего рода group mind, если вос­пользоваться английским выражением. Отсюда можно сделать вывод о том, что коллективные представления логичны по своей природе и что они отражают опыт реального мира.

Однако в той мере, в какой они творят идеальное, они выходят за рамки логического. Раз сложившись, они обретают некоторую независимость, свободно комби­нируются и трансформируются по присущим им зако­нам. Вместе с тем к ним примешивается известная доля

бредовости, отклоняющая их от пути которым следует разум.

"Впрочем, — пишет Дюркгейм, — если бредом назы­вать любое состояние, при котором наш дух привносит в непосредственные данные некую чувственную инту­ицию и проецирует на вещи свои чувства и ощущения, то, быть может не существует коллективного представ­ления, которое не являлось бы в некотором смысле бредовым; религиозные верования — лишь один из ча­стных случаев куда более общего закона. Вся социаль­ная среда в целом представляется нам как бы населен­ной силами, которые в действительности существуют только в нашем сознании".

Не следовало ли бы в таком случае сузить сферу пред­ставлений, исключив из нее науку? Признаем, однако, — вновь возвращаясь к основам теории, — что для представлений характерны некая автономность и одно­родность — качества, позволяющие отнести их к своего рода закрытым и относительно абстрактным системам suigeneris.

Как социальные факты их "не следовало бы смешивать ни с органическими явлениями, поскольку они сводят­ся к представлениям и действиям; ни с психическими явлениями, существующими только в индивидуальном сознании и только благодаря ему". Именно это фундаментальное разграничение по­зволило Дюркгейму и представителям его школы при­ступить к анализу различных областей жизни обще­ства. Оно основывается на предположении о возможности объяснять социальные явления на базе представлений и вызываемых ими действий. Отметим, однако, что большинство случаев применения рассмат­риваемой теории относится к так называемым перво­бытным обществам. Экскурсы же в современное нам общество составляют скорее исключение.

Представления "горячие" и "холодные

1. Сказать, что представления какой-либо общности являются коллективными, а представления индивидов — индивидуальными, значит, невольно впасть в тавто­логию, от которой не всегда застрахована наука. И все же расхождения между полученными наблюдениями и вопросами, которые ставили перед собой исследовате­ли, представляются весьма значительными. Так, мно­гие социологи и антропологи, изучая распространение мифов и практических навыков в отдаленных от нас во времени обществах, установили, что они суть нагро­мождения нелепостей и суеверий. Не удосужившись оглянуться вокруг себя и сравнивая их с западным опы­том, они пытались объяснить наблюдаемые абберации либо за счет умственной ограниченности индивидов, неспособных мыслить как мы, либо за счет ошибок в ассоциации идей, объясняемых причинами психологи­ческого характера.

Однако все выглядит совершенно иначе, если попы­таться взглянуть на верования, мифы и вообще симво­лические формы мышления, не отрывая их от конкрет­ного общества. В этом случае "нелепости" и "ошибки" окажутся обусловленными не погрешностями индиви­дов против логики, а самими коллективными представлениями, значение которых и нужно будет понять. По­добное же наблюдается, когда недостатки какой-либо науки стремятся объяснить за счет погрешностей в рас­четах или неполноты наблюдений ученых, тоща как они логически вытекают из самой теории или же из правильно установленных, но не поддающихся объяс­нению с помощью данной теории фактов.

Направление смещения акцентов очевидно: в центре внимания оказываются не мысли и действия отдельных индивидов, а отличающаяся особой внутренней связ­ностью, однородностью (о чем свидетельствует их жиз­неспособность) , совокупность верований и идей. Имен­но такой точки зрения придерживается Леви-Брюль в противоположность точке зрения, господствовавшей одно время в Англии и Германии. Как невозможно объ­яснить социальные факты, исходя из психологии от­дельных индивидов, точно также невозможно, основы­ваясь на индивидуальном мышлении, объяснить совокупность верований и идей.

Индивид испытывает на себе принудительное воздей­ствие господствующих в обществе коллективных пред­ставлений и именно в рамках этих представлений мыс­лит и выражает свои чувства. А эти представления различаются в зависимости от обществ, в которых они зарождаются и формируются. Стало быть, каждый тип мышления специфичен и соответствует определенно­му типу общества с характерными для него института­ми и образцами практической деятельности.

"Необходимо, следовательно, — пишет Леви-Брюль, — отказаться от поспешного сведения мыслитель­ных операций к единому типу, независимо от рас­сматриваемых обществ, а также от объяснения всех коллективных представлений действием одного и того же логико-психологического механизма. Если верно, что существуют, человеческие общества, от­личающиеся друг от друга по своей структуре подо­бно тому, как беспозвоночные животные отличают­ся от позвоночных, то сравнительное изучение различных типов коллективного мышления столь же необходимо для науки о человеке, как сравнительная анатомия и физиология необходимы для биологии".

Наблюдение — новое и глубокое. Отказываясь от важ­ного, но произвольного противопоставления индивиду­ального и коллективного, Леви-Брюль в новом свете выставляет отношения, в каких находятся общество и представления. Но вместе с тем он настаивает на дру­гого рода противопоставлении: на существовании от­личных друг от друга типов логико-психологических механизмов. На какой же основе возможно классифи­цировать человеческие общества и установить их край­ние полюса? Следует различать два основных типа об­ществ: первобытный и цивилизованный. Для них ха­рактерны два противопоставляемых друг другу типа мышления, различающиеся как по качеству, так и по объему, что позволяет говорить о первобытной ментальности и цивилизованной ментальности. Доводы, на которых Леви-Брюль основывает такое различие, повторяются в ряде работ, получивших в свое время широкий резонанс; именно оно придает особую ориги­нальность его отчасти ныне устаревшим трудам.

В чем же состоит это различие? В том, что Леви-Брюль кладет в основу цивилизованного мышления выработанные в течение столетий путем суровых уп­ражнений способности к мышлению и рефлексии. По­этому оно ориентировано на логический поиск инфор­мации о явлениях и на установление объясняющих их причин. Первобытное же мышление направлено на сверхъестественное. Причем связи, устанавливаемые им между явлениями, носят мистический характер. Закрытое для информации и не считающееся с законом противоречия, оно во всем стремится отыскать прояв­лений сопричастности (партиципации) .

"Все, в той или иной форме и в различной степени, — пишет Леви-Брюль, — предполагает в коллективном. представлении отношения «сопричастности» между живыми существами и вещами. Поэтому, за неимени­ем лучшего термина, я буду называть "законом пар­тиципации" присущий «первобытному» мышлению принцип, которым определяются связи между этими представлениями... Я бы сказал, что в коллективных представлениях, характерных для первобытного мышления, предметы, существа и явления могут ка­ким-то непонятным для нас образом одновременно быть и самими собой и чем-то иным. Столь же непо­нятным образом они способны и сами продуцировать, и воспринимать силы, свойства, качества и мисти­ческие акты, которые проявляются вовне, остава­ясь там, где они находятся. Иными словами, проти­вопоставление одного многим, того же самого и другого и т.д. для такого типа мышления не связано с необходимостью утверждения одного, если отрица­ется другое, и наоборот. Такое противопоставление имеет лишь второстепенный интерес. Иногда оно воспринимается, чаще же — нет. Чаще оно раство­ряется в мистической первородный общности су­ществ, которые, однако, с точки зрения норм нашего мышления, было бы абсурдно не различать".

Ясно, что Леви-Брюль не упрекает первобытных лю­дей в несвязности их мышления. Но их представления не укладываются в рамки научного видения мира. Не­которые факты и связи представляются им несущественными и не затрагивают их, как если бы они обитали в совершенно иной естественной среде. Леви-Брюль не обвиняет их и в отсутствии ума, но, ясно, что их верования ускользают от понима­ния ученого. Логика их несовместима с нашей, по­скольку она исходит из совершенно иных, абсурдных, на наш взгляд, посылок. Принцип исключения проти­воречия в ней подменяется принципом партиципации. Из всего этого невольно напрашивается вывод, что формы представлений, определяющие мышление од­ного народа, несопоставимы с формами представлений другого народа.

Если этот анализ заслуживает внимания, то не только в виду вызванного им резонанса или поднятых в нем проблем, которым до сих пор не найдено окончатель­ного решения. Важно, что данный анализ не довольст­вуется установившимися представлениями относи­тельно, общепринятого разграничения между понятиями и ощущениями или образами, и сомнитель­ными рассуждениями о едином интеллекте и интеллек­тах отдельных индивидов, а кладет начало выявлению интеллектуальных и аффективных структур представ­лений вообще. Согласимся, что это значительный шаг вперед.

По мере того, как изучение результатов наблюдений и документов позволяет установить существенно значи­мые закономерности, постепенно вырабатывается тео­рия, благодаря которой до этого весьма малосодержа­тельное понятие наполняется вполне определенным содержанием, с присущими ему свойствами и законо­мерностями. Правда, предметом рассмотрения в этом случае оказываются не общества как таковые. Но Ле-ви-Брюлю удается выявить движение коллективной психической жизни и показать связность чувствований и суждений, опираясь на цементирующие их психиче­ские проявления и формы мышления. Индивид, напри­мер, может принять свою тень за свою душу. У первобытных людей в таких случаях речь идет не о верованиях, а о восприятии: тень — это душа. Для нас же тень не имеет другого реального значения, кроме как отсутствие света.

Следовательно, их представления о тени не совпадают с нашими. Таким образом, коллективные представле­ния содействуют выявлению фактов. Привлекая к ним наше внимание, они помогают нам лучше их видеть. Различные типы обществ, по-разному представляю­щие себе мир, и живут в разных мирах. Как ни изоби­луют примерами книги Леви-Брюля, следует с особой осторожностью относиться к их выбору и даваемым им толкованиям. Это совершенно бесспорно. Можно счи­тать установленным, что Леви-Брюль, используя по­нятие коллективных представлений, вкладывает в него несколько иной смысл. С одной стороны, он показывает их более глубокое разнообразие в зависимости от соци­альных рамок, чем в зависимости от социальных обла­стей (религия, мифология, культура и т.д.). С другой — французский ученый поднимает вопрос о психико-логических механизмах, лежащих в основе мысли­тельного процесса, и кладет начало их изучению.. Про­являя неоспоримое чутье, он открывает новые перспективы, более конкретные и практически значи­мые, чем могли предложить современные ему социоло­ги.

2. Понятие о коллективных представлениях вошло в науки о человеке одновременно и благодаря важности поднятых в связи с ним проблем, и благодаря его высо<-ким аналитическим качествам. С его помощью Дюрк-гейму удалось открыть наличие в общественной жизни символического элемента и показать полезность его систематического изучения. Символ представляет не­что другое, чем он сам. Это — идея, разделяемая людь­ми относительно какого-либо объекта, независимо от него. Отказавшись по причинам, на которые я указал в другом месте, от понятия коллективного сознания, Дюркгейм превратил символизм в средство, с помощью которого общество приходит к осознанию самого себя, — в своего рода разграничи­тельную линию между индивидуальными и коллектив­ными составляющими связей, соединяющих людей.

Среди коллективных составляющих особо выделяются социальные нормы и язык, воздействие которых на ха­рактер и качество мыслительных процессов несомнен­но. Не всегда ясно указывая на это, Дюркгейм превра­щает обряды, особенно ритуальные, в разновидность представлений, понимаемых в значении Darstellungen — постановок сцен и действ, осуществ­ляемых самими группами или обществами людей, объ­единяющихся в процессе церемоний и празднеств. Действие эмоций и аффектов, рассматриваемое под таким углом зрения, усиливается благодаря использо­ванию освященных традиций символов и эмблем (зна­мен, заклинаний и т.д.), которые в каждом находят свой отклик. Леви-Брюль также разделял этот взгляд но, в присущей для него манере, больше внимания об­ращал на другую сторону явления — на то, что благо­даря этому процессу общество само представляет себя, обнаруживая то, что свойственно только ему, чем оно отличается от других.

Кроме того, Леви-Брюльем был выдвинут ряд аргумен­тов в подтверждение психической подосновы такого рода символизма. И как бы к этому ни относиться, поиски этой подосновы в мышлении людей открывают заманчивые и, по-видимому, весьма плодотворные перспективы. Отмечу лишь, что тем самым мы как бы вступаем во вторую фазу изучения понятия о коллек­тивных представлениях, когда акцент переносится с прилагательного на существительное. Одним словом, когда динамика представлений самих по себе более значима, чем их коллективный характер. И поскольку данная тенденция тесно связана с именами Пиаже и Фрейда, я вкратце остановлюсь здесь на вкладе каждо­го из них.

Предложенное Леви-Брюлем объяснение функциони­рования первобытного мышления составило загадку для многих психологов, и влияние его на большинство из них — бесспорно, хотя причины этого достаточно неопределенны. Одна из них, впрочем, свя­зана с убежденностью, что не стоит беспокоиться по поводу ошибок, совершаемых отдельными индивида­ми, и отсутствия у них способностей. Не стоят даже труда наблюдать за ними и ломать себе голову.

В серии работ, составляющих эпоху в науке, Пиаже поставил перед собой задачу исследовать каким обра­зом складываются у детей представления о мире. Сле­дуя в чем-то за французским ученым, занимавшимся изучением мышления первобытного человека, он исхо­дит из гипотезы, что ребенок раннего возраста ни "бо­лее глуп", им стоит ступенями ниже, чем ребенок более старшего возраста. Просто он совершенно иначе мыслит вещи. То видение мира, к которому он прихо­дит благодаря своим мыслительным способностям, яв­ляется иным, в чем можно убедиться, задав ему ряд четких вопросов относительно конкретных предметов этого мира.

Подобно тому, как первобытный и цивилизованный миры отличаются друг от друга характером соответст­вующих им представлений, точно также по характеру представлений можно отличить друг от друга мир ре­бенка и мир взрослого. Степень участия того и другого в жизни общества различна и выражается в различии форм мышления. Содержание же его носит индивиду­альный характер.

"Оба вопроса, — пишет Пиаже, — тесно соприкасают­ся, во могут быть, без особой натяжки, разграничены. Форма мышления, равно как и его функционирование, обнаруживаются всякий раз, когда ребенок вступает в контакт либо с себе подобными, либо со взрослыми. Она является способом социального поведения, доступным внешнему наблюдению. Содержание же, напротив, может обнаруживаться или не обнаруживаться в зави­симости от ребенка и объектов его представлений".

Проводя интервью в школах, Пиаже пытается оты­скать там то, что до этого было открыто Леви-Брюлем за письменным столом путем анализа письменных до­кументов. И ребенок и первобытный человек, заявляет швейцарский психолог, обнаруживают в своем мышле­нии элементы анимизма, артифициализма, реализ­ма, и некоторых других аналогичных соединений различных аспектов среды и их собственных процессов мышления. Достаточно привести один пример. Все по­мнят, каким реализмом отмечены обычно мысли ре­бенка относительно слов и сновидений. Он, так ска­зать, наделяет предметной реальностью все, что им выдумывается и воображается. Образ предмета, кото­рый находится у него в голове, и сам внешний предмет составляет для него одно единое целое (обозначающее смешивается с обозначаемым).

Для него дотронуться пальцем до слова "солнце" — это все равно, что коснуться самого солнца. Проклинать его, значит, угрожать самому его существованию. Именно так зарождается чувство партиципации, при котором название предмета попеременно переходит от предмета к голове и обратно. Другой аспект реализма выражается в том, что смешивается внешнее и внут­реннее. Так, он верит, что сновидения могут находить­ся в вещах, в его комнате, в его голове прежде, чем они окажутся в его мысли. Возможна и весьма парадоксаль­ная ситуация, когда сновидение воспринимается как голос, одновременно звучащий в ребенке и вне его. Иначе говоря, как об этом пишет Пиаже, "... ребенок — реалист, так как он. полагает, что мысль связана со своим объектом, название — с называемыми вещами, а сновидения находятся вне его головы".

Иногда создается впечатление, будто перечитываешь некоторые из рассуждений Леви-Брюля, пример чему — только что приведенная фраза. Но — как установле­но — данный пример только отчасти касается психоло­гии представлений. А анализ, проведенный Пиаже, — и в этом важность его вклада — позволяет выявить специфику представлений, рассматриваемых в терми­нах психического. И, прежде всего, им намечаются основные формы, которые принимают типы рассужде­ний (классификация, объяснение и т.д.), с целью свя­зать между собой различные виды деятельности, встре­чающиеся в реальности.

Он также позволяет установить специфику того, что, находясь, так сказать, по эту сторону понятия и по ту сторону партиципации, обеспечивает связность виде­ния мира у ребенка. Пиаже осуществляет это с по­мощью модели мышления, в которой последнее прояв­ляется в форме конкретных операций, образующих единое целое. Отмеченные здесь особенности были проверены путем изучения вырабатываемых у детей понятий по поводу целой гаммы явлений: от погоды до происхождения планет.

Наряду с представлениями о мире Пиаже исследует обширную область нравственных представлений и оце­нок. Он верно следует за Дюркгеймом, в том, что каса­ется их социальной природы и даже их структуры. Од­нако нет смысла задерживаться на рассмотрении хорошо всем известных фактов. Но в чем же тогда состоит интерес этих исследований для нашей темы?. Вспомним, что среди всего разнообразия общностей (collectivites) для Дюркгейма неизменным остается один постоянный элемент, а именно: сама общность как таковая. И инвариантность представлений как раз и объясняется этой, всюду остающейся неизменной, чертой. Являясь одновременно однородной и принуди­тельной, общность поддерживает связь между людьми, которая и делает ее коллективной.

Однако цель значительной части наблюдений Пиаже состоит именно в том, чтобы показать, что соответст­вующие оценки характерны лишь для детей наиболее раннего возраста, принуждаемых к дисциплине роди­телями в условиях геронтократического общества. Но с возрастом эгоцентризм детей угасает, и они начинают лучше понимать точку зрения других и охотнее усваи­вают общественные нормы. У них появляются такие качества, как взаимоуважение и дух сотрудничества объединяющие их как в мыслях, так и в действиях.

Соответственно этому, меняется и реальность. Ибо норма, к которой ребенок семи лет относится как к священной и незыблемой, двенадцатилетним ребен­ком воспринимается как правомерная лишь при .усло­вии взаимного согласия на ее счет. В итоге принужде­ние не занимает того привилегированного положения, которое приписывал ему французский социолог. Наря­ду с ним и в противоположность ему в обществе имеет место сотрудничество, воздействующее на него и вызы­вающее к жизни соответствующие представления. Очевидно, что при таком предположении характер вза­имодействий выступает в качестве фактора, определя­ющего образцы мышления и восприятия, споров и ар­гументации. Относясь хотя и уважительно, но бескомпромиссно к критикуемым им взглядам, Пиаже пишет: "Дюркгейм представляет дело так, будто де­тям не известно никакого другого общества, кроме общества взрослых или обществ, создаваемых взрос­лыми, таких, как школа, и поэтому он полностью игнорирует существование спонтанно возникающих сообществ детей и фактов взаимоуважения".

Здесь следует обратить внимание на отказ от принуж­дения как ключевого показателя социального (и на признание возможности нескольких видов отношений (как минимум, принуждения и сотрудничества), так­же входящих в определение социального. По мере того, как подросток освобождается от прямого принуждения и подпадает под многочисленные влияния, в том числе и своих сверстников, он обретает некоторую независи­мость. В усложнившемся обществе он завязывает отно­шения сотрудничества, благодаря чему расширяется пространство, в рамках которого может развиваться личность каждого подростка.

Контроль, осуществляемый группой над индивидом, ослабевает по мере того, как связи между членами группы расширяются и становятся более взаимными. А это приводит к тому, что у них начинают формировать­ся четко выраженные представления.

Установленный Леви-Брюлем дуализм двух культур, примитивной и цивилизованной, воспроизводится Пи­аже, но уже в рамках только современной культуры, как следствие естественноисторического развития от мира ребенка к миру взрослого. Не забудем, однако, только что цитированной мной фразы о том, что внутри каждого большого общества существует множество других обществ, включая и спонтанно образующиеся общества детей. А если быть более точным, нам изве­стны общества, основанные на принуждении, и обще­ства, основанные на сотрудничестве. И в каждом из них формируются соответствующие им нравственные и ин­теллектуальные представления.

Стало быть, возможно установление определенного ро­да эквивалентности между, с одной стороны, тем "теп­лым" мышлением, опирающимся на мистику и партиципацию, с которым познакомил нас Леви-Брюль, и, с другой стороны, более "холодным", более чутко реаги­рующим на противоречия мышлением, основанным на формально логических операциях и отношениях со­трудничества. Одно — социоцентрично, другое — бо­лее децентрализованно. В одном доминируют отноше­ния между людьми, в другом — отношения к вещам. Тем самым подрывается одна из общих для Дюркгейма и Леви-Брюля предпосылок. Я имею в виду предполо­жение об однородности представлений, передаваемых из поколения в поколение в рамках одного общества.

Вместе с тем великий швейцарский психолог столкнул­ся с весьма трудной проблемой, касающейся психиче­ской природы представлений. И именно ему мы обяза­ны понижением значения социальной модели и усилением значимости психических механизмов инте­ресующего нас здесь явления. Однако было бы невоз­можно в рамках отведенного мне места остановиться на всех связанных с этим последствиях. Позднее, впро­чем. Пиаже отошел от разработки этого направления, чтобы посвятить больше времени исследованию логи­ко-психологических аспектов развития ребенка. Соци­альное в качестве основного объясняющего факторы стало все более утрачивать у него свое значение, а теория — все более и более замыкаться на исследование индивидуального.

Может показаться странным и непоследовательным, что я перехожу теперь к Фрейду. Ибо что может у него быть общего с традицией, столь далекой от его собст­венной? Очень мало — если иметь в виду общие истоки, но значительно больше — если попытаться вникнуть в полученные результаты. Для наших целей не пред­ставляет особого интереса то, что он пишет по поводу представлений о вещах и словах. Гораздо более инте­ресны его ранние исследования, посвященные истери­ческой форме паралича и психическим методам его излечения. Установив, что обычный пара­лич протекает в строгом соответствии с научной анато­мией, а истерический — в соответствии с анатомией, основанной на народных знаниях, Фрейд со всей убе­дительностью подчеркнул силу коллективных пред­ставлений.

Такого же рода замечания он высказал и по поводу методов психического лечения в случаях, когда перво­степенное значение имеют верования и чувство пре­стижа. Все эти его замечания и наблюдения заслужи­вают более подробного рассмотрения с учетом соответствующего контекста. Еще более существенный интерес представляют иссле­дования Фрейдом сексуальных теорий авторами ко­торых являются дети. В его очень корот­ком тексте на этот счет собраны различные материалы, полученные от детей, а также из рассказов их родите­лей. Происхождение этих теорий Фрейд связывает с особенностями окружающей детей культуры с харак­терными для нее сказками и легендами и показывает, что дети создают свои теории из элементов, заимство­ванных из этих сказок и легенд, пытаясь ответить на вопросы, возникающие в процессе непосредственной жизни: откуда берутся дети? Откуда появился этот конкретный незваный ребенок?

Озадаченные появлением нового ребенка, они оказы­ваются вынужденными считаться с новой ситуацией, с изменившимися отношениями. Под влиянием чувства любопытства, вызываемого половой жизнью родите­лей, и чувства опасности, связанной с тайной рожде­ния, у них возникает желание побольше узнать об этом, и они начинают искать пути удовлетворения это­го желания. Теории, которые в результате этого появ­ляются, оказываются — с чем вряд ли кто будет спорить — ложными. Но, как пишет Фрейд: "Все эти ложные сексуальные теории, на которых я сейчас останов­люсь, отличаются одной любопытной особенно­стью. Несмотря на свою гротескную экстравагант­ность, каждая из них заключает в себе тем не менее тот или иной фрагмент подлинной реальности. И в этом они составляют аналогию с попытками взрос­лых — расцениваемыми как гениальные озарения — разрешить слишком трудные для человеческого разу­ма загадки вселенной. То, что в этих теориях оказы­вается верным и отвечает поставленной цели, объ­ясняется тем, что они имеют своим источником

элементы сексуального инстинкта, уже пробуждаю­щегося в детском организме. Ибо эти идеи возникают у детей не в результате какого-то произвольного ум­ственного акта или случайного впечатления, а выте­кают из психосексуальной конституции ребенка. Вот почему можно рассматривать сексуальные тео­рии детей как типичные, и этим же объясняется, почему мы сталкиваемся с одними и теми же ошибоч­ными верованиями у каждого ребенка, сексуальная жизнь которого оказывается доступной нашему на­блюдению".

Оставляя в стороне это весьма неполное объяснение, отметим, что эти, хотя и ошибочные, теории следует интерпретировать с особой тщательностью, как если бы они были верны. И это потому, что они подводят нас к очень серьезной проблеме — проблеме начала жизни и изучения человеческого тела, на которые эти теории опираются. Теории, создателями которых Фрейд счи­тает детей, хорошо известны. Согласно одной из них, каждый человек, независимо от пола, наделен якобы пенисом. В другой излагается садистская концепция полового акта. Каждая из них обстоятельно описана и, по-видимому, связана с определенным восприятием ребенком половых отношений между родителями.

На них также отразились санкции, которым подверга­ется ребенок, желающий получить об этом более точ­ные знания. Скрытность и ложь, которыми отвечают на это родители, а также разного рода легенды (например, о пресловутом аисте) не уменьшают, а порождают у детей еще большие сомнения, и они продолжают свои исследования. "Однако, — добавляет Фрейд, — ребе­нок переживает при этом впервые "психический кон­фликт" из-за того, что взгляды, которым он отдает инстинктивно предпочтение, но которые с точки зрения взрослых не являются "верными", вступают в противоречие с другими взглядами, поддерживаемы­ми авторитетом взрослых, но для него неприемле­мыми".

Мы имеем перед собой в данном случае образчик моле­кулярных процессов, когда в результате социального обмена создается напряженность, делающая возмож­ным появление знания. Вопрос возникает, провоциру­ется выбор ответов, но уже не под влиянием отношений к объекту, как у Пиаже и многих других. Следовало бы обратить больше внимания на детальное описание Фрейдом поисков ребенка, на проводимые им наблю­дения (пятна крови, увиденные на постели матери, ссоры между родителями и т.д.), которые могли бы подтвердить его гипотезы. С возрастом эти поиски ос­лабевают, а главное, они у же не оставляют сколько-ни­будь глубоких следов в развитии личности. Происходит дифференциация некогда единообразных взглядов ре­бенка в зависимости от среды и культуры.

В период, предшествующий половому созреванию:

"теории, которые он (ребенок) создает, уже не носят на себе печати типичности и самобытности, харак­терных для наивных теорий раннего детства, когда составляющие детской сексуальности могли прояв­ляться в теориях в своем незаторможенном и немо­дифицированном виде. Последующие интеллектуаль­ные усилия ребенка, связанные с разрешением загадок секса, показались мне, — добавляет Фрейд, — не за­служивающими того, чтобы их отслеживать, и не претендующими на особую патогенетическую значи­мость. Их количество, разумеется, зависит в основ­ном от характера разъяснений, получаемых ребен­ком. Но значение их заключается прежде всего в том, что они пробуждают к жизни то, что, став подсоз­нательным, сохранилось от периода первых проявле­ний интереса к сексу".

Весьма часто собранные Фрейдом материалы являются лишь отражением здравого смысла, будучи заимство­ваны из пословиц, легенд и рассказов, сравнительно широко распространенных в Европе доиндустриального периода. В этом отношении, но не только по этой причине — сексуальные теории детей суть общеразделяемые представления. И то, что они различным обра­зом вызываются к жизни и изменяют свой облик с каждым новым поколением и в каждой семье — в по­рядке вещей. Семья, безусловно, является ячейкой, где все это зарождается и воспроизводится, включая и пси­хические конфликты, вызываемые несоответствием между родительскими объяснениями и вопросами де­тей, между санкциями со стороны одних и стремлением к свободе других.

В этом смысле детские сексуальные теории носят .соци­альный характер, представляя собой некий диалог, поддерживаемый заинтересованностью зрителей и уловками актеров. К этому, по-видимому, можно было бы добавить — ибо их легко отыскать в памяти каждого — детские рассуждения и спонтанные разговоры. С их помощью осуществляется передача свойственной им культуры, сопровождаемая иногда ироничным, а иног­да враждебным хором детей, являющихся свидетелями драмы, разыгрываемой взрослыми. Причем, послед­ним известно больше, чем они говорят, а первые гово­рят больше, чем им известно. Именно таким образом распространяются и преумножаются недоразумения. Отсюда — тот всплеск сформировавшихся в раннем детстве представлений, которые затем подавляются и вытесняются в подсознание. В то же время, под воздей­ствием воспитания, образуются совершенно другие, интеллектуально более оформленные и более строгие представления, связанные с проблемой полов.

Таким образом осуществляется постепенная замена всех теорий, создаваемых детьми вокруг невозможного для них акта, на другие — более бледные, но и более правдоподобные, связанные со ставшей для них воз­можной деятельностью. Помимо всего прочего, это яр­кое исследование Фрейда проливает свет на процесс интериоризации, в ходе которого коллективные ре­зультаты становятся достоянием индивида, наклады­вая отпечаток на характер личности. Говоря иначе, это исследование показывает нам, благодаря какому, до этого неизвестному процессу, коллективные представ­ления из жизни всех переходят в жизнь каждого, с уровня сознания — на уровень бессознательного.

В связи с данным исследованием возникает также пол­ный глубокого смысла вопрос: каким образом харак­терное для ребенка представление о мире становится представлением о мире сначала подростка, а затем взрослого? Каковы этапы такого рода интеллектуали­зации вопросов и ответов? Если бы было возможным исследовать данную тему, то в комплексе, очевидно, стали бы более понятными явления, которые пока еще находят лишь половинчатые объяснения. Ибо обычно интересуются только проблемами первобытного чело­века, ребенка или больного. Другой же полюс для срав­нений: человек цивилизованный, взрослый и здоро­вый, как правило, игнорируется или сводится к самой абстрактной карикатуре и самым элементарным меха­низмам. Тем самым приходится до­вольствоваться лишь мнимыми сопоставлениями в си­лу отсутствия серьезных исследований, посвященных коллективной психической жизни в современном нам обществе.

Как бы там ни было, но Фрейд раскрыл перед нами картину взаимодействий, в результате которых у насе­ления складываются сексуальные представления. В ее основе — вопросы детей, их обостренные наблюдения, а также воспринятые ими от взрослых мыслительные схемы. Что же касается содержательных элементов, то нам уже известно, каким образом определяются ими первые шаги человека в обществе и даже в таком его изначальном институте, как семья. Надеюсь, что мне удалось конкретно показать те изменения, кото­рые претерпевают рассматриваемые "теории", когда они вторгаются в интимную жизнь.

Проходя через психические конфликты и процессы со­циального обмена, они делают для детей привычным то, что оставалось для них тайным и необъяснимым. Нет сомнения в том, что общие представления, являю­щиеся столь важными для понимания и объяснения развития общества, представляются не менее фунда­ментальными с точки зрения понимания истории раз­вития отдельных личностей. А если это так, то из этого, не впадая в банальность, можно заключить, что разни­ца между коллективными и индивидуальными элемен­тами представляется при ближайшем рассмотрении не столь уж значительной.

Такой результат не вызывает у нас удивления, по­скольку и Пиаже, и Фрейд были убеждены в том, что такого рода сближение больше соответствует природе вещей. Первый внес ясность в вопрос о психической структуре представлений, принимая вместе с тем во внимание социальные отношения. Второй показал их нам под новым углом зрения как результат процесса преобразования знаний и объяснил нам, каким образом осуществляется их интериоризация. Распространение их подходов на взрослых и перенесение их в современ­ное нам общество позволило бы в первую очередь уст­ранить неопределенность предложенного в свое время Дюркгеймом понятия. Нечеткие представления, выне­сенные из документов и других материалов, могут и должны обрести большую конкретность.

Я же, со своей стороны, могу подтвердить, что исследо­вания Пиаже и Фрейда привели меня именно к такому результату. Они заставили меня задаться вопросом, почему внимание, которое было направлено на изуче­ние мира ребенка здесь, в нашем обществе, и столь отдаленного от нас во времени мира взрослых, не мо­жет быть переориентировано на изучение мира взрос­лых в современном нам обществе. Нет ничего более естественного, как, воспользовавшись понятиями и подходами, выработанными двумя этими учеными, применить их к исследованию представлений, склады­вающихся в воображении наших современников, кото­рые их генерируют и разделяют. Исходя из этого и вновь возвращаясь к Дюркгейму, я смог еще лучше оценить социологическую значимость этих понятий и подходов и увидеть: то, что, оставалось у него, несмот­ря ни на что, абстрактным понятием, может изучаться как конкретное явление.

  1   2



Похожие:

Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconДокументы
1. /Московичи С Век толп Наука о массах/Московичи С. Век толп.doc
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconДокументы
1. /ИСТОРИИ ОТКРЫТИЯ РАДИО.doc
2. /ИСТОРИЯ ЗАКОНА...

Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconУчения об обществе и человеке Мифы Функции: формирование коллективных представлений
...
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconСекция истории, обществознания и экономики
«Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд из истории фронтового города»
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconФурсова Наталья, 207 гр. Александр Львович Доброхотов
Каким же образом смысл философского употребления слова "бытие" разъясняется историей философии и что в истории философии разъясняется...
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconВопрос 5 Дидактика и ее основные категории. Закономерности и принципы современной дидактики Понятия система дидактики
Понятия система дидактики включает в себя философские, общенаучные и частнонаучные понятия
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconКонцепция пространства и времени в естествознании План Из истории представлений о пространстве и времени
Слоистость, региональность: выделение слоев, сфер, регионов (подземный и земной мир, подлунный и надлунный мир, сфера звезд)
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconОпределение понятия На дом стр. 51-55
Каждый из признаков должен быть необходим, а все вместе достаточны для установления данного понятия
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconС. П. Яковлева
В. И. Ленина состоялась защита диссертации С. П. Яковлевой «Применение теоретических знаний в процессе формирования понятия «буржуазная...
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconА. Д. Предисловие к третьему изданию
Прекрасной зада­чей научной истории искусства является сохранение живым хотя бы понятия о подобном единообразном видении, преодоле­ние...
Московичи С. От коллективных представлений к социальным (к истории одного понятия) iconВнеклассное мероприятие по разработанному сценарию
Работа с учителями -предметниками, социальным педагогом, психологом, медсестрой (по ситуации)
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов