Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук icon

Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук



НазваниеВопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук
Дата конвертации17.09.2012
Размер245.8 Kb.
ТипРеферат
1. /popper.docВопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук

Вопросы философии. 1992. № 10 стр.65-75

Логика социальных наук

К. ПОППЕР

В моем реферате о логике социальных наук я отталкиваюсь от двух тезисов, выражающих противоположность нашего знания и нашего незнания.

Первый тезис. Мы знаем достаточно много, причем не только мелкие под­робности, обладающие лишь сомнительным интеллектуальным интересом, но также и, прежде всего, вещи, которые наделены большим практическим значе­нием - они дают нам глубокое теоретическое видение и способствуют достой­ному удивления миропониманию.

Второй тезис. Наше незнание безгранично, и это нас отрезвляет. Да, именно замечательный прогресс естествознания (намек на него - в первом тезисе) вновь и вновь открывает нам глаза на наше незнание, причем в области естественных наук. Тем самым сократовская идея "незнания" оборачивается совершенно новой стороной. С каждым шагом вперед, с каждой разрешенной проблемой мы обнару­живаем не только новые и новые проблемы; мы открываем также, что там, где мы, казалось бы, стоим на твердой и надежной почве, поистине все зыбко и шатко.

Оба эти тезиса о знании и незнании, конечно, лишь по видимости проти­воречат друг другу. Видимость противоречия возникает главным образом пото­му, что слово "знание" в первом тезисе употребляется в несколько ином значе­нии, нежели во втором. Однако оба значения важны, как важны и оба тезиса: настолько, что я хотел бы сформулировать третий тезис.

Третий тезис. Основополагающей по своей важности задачей и даже проб­ным камнем всякой теории познания является то, что она удовлетворяет требо­ваниям этих двух тезисов и проясняет отношения между нашим удивительным и постоянно растущим знанием и нашим столь же растущим пониманием того, что мы, собственно, ничего не знаем.

Если хоть немного над этим поразмыслить, то покажется чуть ли не само собой разумеющимся - логика познания привязана к напряженной дуге между знанием и незнанием. Важное следствие этого формулируется в моем четвертом тезисе; но перед тем как его выдвинуть, я хотел бы извиниться за целый ряд моих следующих тезисов. Извиняет их то, что мне было предложено дать этот реферат в форме тезисов, с тем чтобы облегчить содокладчику остроту критиче­ских антитезисов. Я нашел предложение очень полезным, хотя подобная форма может создать впечатление догматизма. Итак, следующим является четвертый тезис.

Четвертый тезис. Если вообще можно говорить о каком-то начале науки или познания, то познание начинается не с восприятий или наблюдений, не со сбора данных или фактов, оно начинается с проблем. Без проблемы нет и знания - но и без знания нет проблемы.
Это значит, что познание начинается с напряжения между знанием и незнанием: нет проблемы без знания - нет проблемы без незна­ния. Ибо всякая проблема происходит из открытия, что в нашем предполагаемом знании что-то не в порядке; или, если сказать это логически, из открытия внутреннего противоречия между нашим предполагаемым знанием и фактами; либо, если выразить это еще точнее, из открытия видимого противоречия между нашим предполагаемым знанием и предполагаемыми фактами.

В противоположность первым трем тезисам, которые своей абстрактностью могли создать впечатление, будто они довольно-таки далеки от моей темы -логики социальных наук, четвертым своим тезисом я подхожу, как мне кажется, как раз к центральному пункту нашей темы. Я могу это так сформулировать моим следующим тезисом.

Пятый тезис. Как и все прочие науки, социальные науки успешны или безус­пешны, интересны или пресны, плодотворны или неплодотворны — в прямой зави­симости от того значения или интереса, которые отдаются искомой проблеме; естественно, и в прямой зависимости от честности, прямоты и простоты при доступе к проблеме. При этом речь идет не обязательно о проблеме теоретиче­ской. Серьезные практические проблемы - бедности, неграмотности, политиче­ского угнетения или бесправия - были важными исходными пунктами для наук об обществе. Но эти практические проблемы ведут к размышлению, к теоретизиро­ванию, а тем самым к теоретическим проблемам. Во всех без исключения слу­чаях от характера и качества поставленной проблемы - понятно, что и от сме­лости и своеобразия предложенного их решения - зависят значимость или незна­чительность научного результата.

Таким образом, в начале всегда находится проблема: и наблюдение лишь в том случае является исходным пунктом, если оно ставит проблему. Или, иными словами, когда оно нас поражает, когда оно нам показывает, что в нашем зна­нии - в наших ожиданиях, в наших теориях - что-то не совсем ладно. Наблю­дения ведут к проблемам лишь в том случае, если они противоречат некоторым нашим сознательным или бессознательным ожиданиям. Исходным пунктом науч­ной работы оказывается не столько наблюдение как таковое, сколько наблю­дение в его изначальном значении, а именно проблемосозидающее наблюдение.

Тем самым я подхожу к моему главному тезису, который формулируется под шестым номером. Шестой тезис (главный тезис):

а) метод социальных наук, как и наук естественных, заключается в испытании предлагаемых для данных проблем решений - проблем, из коих они исходят.

Решения предлагаются и подвергаются критике. Если решение недоступно для предметной критики, то уже поэтому оно исключается как ненужное, воз­можно, только на некоторое время:

б) если оно доступно для предметной критики, то мы попытаемся его опро­вергнуть; в таком случае всякая критика заключается в попытке опровержения;

в) если одно решение было опровергнуто нашей критикой, то нам нужно испы­тать другое;

г) если оно выдерживает критику, то мы предварительно его принимаем; а именно: мы принимаем его, как заслуживающее дальнейшего обсуждения и кри­тики;

д) научный метод, следовательно, есть метод решения, контролируемый са­мой строгой критикой. Это критическое развитие метода проб и ошибок ("trial and error");

е) так называемая объективность науки заключается в объективности крити­ческого метода; это означает прежде всего, что ни одна теория не свободна от критики, а логическое вспомогательное средство критики - категория логическо­го противоречия - объективна.

Главную идею, лежащую в основании моего главного тезиса, наверное, мож­но изложить и следующим образом.

Седьмой тезис. Напряжение между знанием и незнанием ведет к проблеме и к попытке решения. Но оно всегда остается непреодолимым.

Наше знание всегда состоит из предварительных решений и проб, тем самым в принципе сохраняется возможность того, что оно ложно и может оказаться незнанием. Единственная форма оправдания нашего знания лишь предваритель­на: она заключается в критике, а точнее, в том, что наши попытки решения до сего времени выдерживали нашу самую суровую критику.

Превосходящего данное оправдания не существует. В частности, наши попыт­ки решения нельзя представлять вероятностными (в смысле исчисления вероят­ностей).

Эту точку зрения, наверное, логично обозначить как критицистскую. Чтобы хотя бы немного обрисовать мой главный тезис и его значимость для социологии, было бы целесообразно противопоставить его некоторым иным тези­сам, вытекающим из широко распространенной и зачастую совершенно бессозна­тельно усваиваемой методологии.

Примером могут служить промахи и недоразумения методологического нату­рализма или сциентизма, который требует от социальных наук, чтобы они, на­конец, научились у естественных наук научному методу. Этот неудачливый на­турализм выдвигает требование такого рода: начинать с наблюдений и изме­рений; например, со сбора статистических сведений; затем индуктивно продви­гаться к обобщениям и теоретическим построениям. Так мы приблизимся к идеалу научной объективности - насколько это вообще возможно для социаль­ных наук. При этом нам будет ясно, что в социальных науках объективности достичь сложнее (если таковая вообще достижима), чем в естествознании: ибо объективность означает свободу от оценок, а социальные науки лишь в редчай­ших случаях могут настолько освободиться от оценок, присущих собственному социальному слою, чтобы хоть на сколько-нибудь подойти к свободе от оценок и объективности.

По моему мнению, каждое из этих суждений, приписанных мною неудач­ливому натурализму, является в основе своей ложным, исходит из непонимания естественнонаучного метода, даже из мифа, к сожалению, мифа слишком рас­пространенного и влиятельного - об индуктивном характере естественнонауч­ного метода и естественнонаучной объективности. Небольшую часть отпущен­ного мне драгоценного времени я хотел бы потратить на критику этого нату­рализма.

Хотя большая часть представителей социальных наук должна была бы реши­тельно противостоять тем или иным частным тезисам этого натурализма, на деле он сегодня в общем и целом одерживает верх в социальных науках (за исключением национальной экономики), по крайней мере в англосаксонских стра­нах. Симптомы этой победы я хотел бы сформулировать в своем восьмом тезисе.

Восьмой тезис. Хотя еще до второй мировой войны присутствовала идея социологии как всеобщей теоретической науки об обществе - соотносимая, пожа­луй, с теоретической физикой - а идея социальной антропологии представляла последнюю как специальную, прикладную социологию (применимую к примитив­ным обществам), сегодня это соотношение удивительным образом переверну­лось. Социальная антропология, или этнология, сделалась всеобщей социальной наукой, и кажется, что социология все больше примиряется с ролью частной социальной антропологии. А именно прикладной социальной антропологии, иссле­дующей весьма специфические формы общества - антропологии высокоинду-стриализированных западноевропейских форм общества. Если сказать еще ко­роче: отношение между социологией и антропологией перевернулось. Социаль­ная антропология перешла с положения прикладной специальной науки на поло­жение основополагающей науки, а антрополог из скромного и довольно близорукого полевого работника сделался дальновидным и глубокомысленным со­циальным теоретиком, неким социальным глубинным психологом. Теоретический же социолог должен быть даже рад тому, что как полевой исследователь и специалист он может найти себе пристанище: как наблюдатель, описывающий тотемы и табу, присущие белой расе западноевропейских стран и Соединенных Штатов.

Только эту метаморфозу судеб представителей социальных наук все же не стоит принимать слишком всерьез; именно потому не стоит, что не существует такой вещи-в-себе, как научная специализация. В качестве тезиса этот получает девятый номер.

Девятый тезис. Так называемая научная специализация есть лишь ограни­ченный и сконструированный конгломерат проблем и решений. В действитель­ности присутствуют проблемы и научные, традиции.

Вопреки этому девятому тезису переворот в отношениях между социологией и антропологией крайне интересен; не в силу специальностей или их наименований, а в силу того, что он указывает на победу псевдоестественнонаучного метода.

Десятый тезис. Победа антропологии есть победа мнимого наблюдения, мни­мого описания и мнимой объективности, а потому лишь мнимого естественно­научного метода. Это - пиррова победа, еще одна такая победа, и мы утратим и антропологию, и социологию.

Мой десятый тезис, готов согласиться, чересчур уж резок. Прежде всего, я отдаю себе отчет в том, что социальная антропология открыла немало интерес­ного и важного, что она является богатой на успехи социальной науки. И я готов признать, что для европейца может быть заманчиво и в высшей степени интерес­но, хотя бы однажды посмотреть на себя сквозь очки социальных антропологов. Но пусть эти очки куда многоцветнее всех прочих - они именно поэтому ничуть не более объективны. Антрополог - не наблюдатель с Марса, каковым он себя зачастую числит и специальную роль коего он нередко и охотно пытается иг­рать. Да и нет оснований полагать, будто обитатель Марса смотрел бы на нас "объективнее", чем мы, к примеру, сами на себя смотрим.

В этой связи я хотел бы рассказать одну историю; она хоть и с крайностями, но отнюдь не единичная. Это подлинная история, хотя это и не так уж важно. Если она вам покажется невероятной, то, пожалуйста, принимайте ее за чистей­ший вымысел, считайте просто подходящей иллюстрацией, которая своим явно утрированным характером должна прояснить один важный пункт.

Несколько лет назад я принимал участие в четырехдневной конференции, в которой по инициативе одного теолога участвовали философы, биологи, антропо­логи и физики - по одному-два представителя каждой специальности; всего было восемь участников. Тема "Наука и гуманизм". После некоторых первоначальных затруднений и элиминации искушения поразить других великолепием своего глубокомыслия, четырем или пяти участникам удалось в итоге трехдневных сов­местных усилий подняться на необычайно высокий уровень обсуждения. Наша конференция, как мне, по крайней мере, казалось, достигла стадии, когда все мы испытывали радостное чувство по тому поводу, что чему-то друг у друга учимся. В любом случае мы все отдавались общему делу, пока слова не взял присут­ствовавший социальный антрополог.

"Возможно, вы удивитесь, - примерно так он сказал, - что я до сих пор не промолвил ни слова на этом заседании. Это связано с тем, что я по профессии наблюдатель. Как антрополог, я пришел на это заседание не столько для того, чтобы принимать участие в вашем вербальном поведении, сколько для того, чтобы это ваше вербальное поведение изучать. Этим я и занимался. При этом я не всегда мог следовать за вашими содержательными аргументами; но тот, кто, подобно мне, наблюдал дюжины дискуссионных групп, знает, что от сути дела, от предмета, зависит очень немногое. Мы антропологи, - так он выразился почти буквально, - учимся тому, чтобы рассматривать подобные социальные фено­мены извне, с объективной точки зрения. Нас интересует не что, а как-, т.е. на­пример, тот способ, к которому тот или иной участник прибегает, чтобы домини­ровать в группе, и как другие, либо поодиночке, либо путем создания коалиций отклоняют эту попытку; как после различных попыток такого рода развивается иерархический порядок и групповой ритуал при вербализации. И сколь бы ни различались по видимости предлагаемые в дискуссии темы, эти вещи всегда очень похожи".

Мы дослушали нашего антропологического посетителя с Марса до конца, а затем я задал ему два вопроса: прежде всего, может ли он что-нибудь заметить по поводу содержания нашей работы, а затем, не считает ли он, что имеются вообще некие основания и аргументы, каковые он может определить как зна­чимые или незначимые. Он отвечал, что был слишком занят наблюдением наше­го группового поведения, чтобы следить за содержанием аргументации каждого по отдельности. Иначе он даже повредил бы своей объективности - ведь он бы тогда вовлекся в это обсуждение, ушел бы в него с головой и стал бы одним из нас, утратив свою объективность. Кроме того, он привык судить о вербальном поведении (он все время применял выражение "verbal behaviour" и "verbalisation") не по словам или не принимать слова за самое важное. Его интересуют, сказал он, социальные и психологические функции этого вербального поведения. И до­бавил следующее: "Когда вы, как участники обсуждения, производите впечат­ление своими аргументами или основаниями, то для нас речь идет -о факте, с помощью этих средств вы можете впечатлять или влиять друг на друга; нас интересуют симптомы такого взаимовлияния, такие понятия, как убедитель­ность, нерешительность, уступки, податливость влиянию. Что же касается фак­тического содержания дискуссии, то нам до него нет дела, поскольку это ведь всегда ролевая игра, драматическая перемена как таковая; что же касается так называемых аргументов, то это, естественно, лишь род вербального поведения, ничуть не более важного, чем любое иное. Чисто субъективной иллюзией было бы полагать, будто между аргументами и прочими впечатляющими вербализа­циями имеется сколько-нибудь четкое различие, и уж тем более между объек­тивно значимыми и объективно незначимыми аргументами. При внешнем их наблюдении аргументы можно подразделять на те, что определенными группами и в определенное время принимаются за значимые и незначимые. Временной элемент указывает и на то, что так называемые аргументы, которые в дискус­сионной группе, вроде нынешней, считаются принятыми, позже могут быть рас­критикованы или отвергнуты одним из участников дискуссии".

Я не стану продолжать описание этого случая. Наверное, в данном ученом кругу нет нужды специально указывать на то, что идейно-историческим источ­ником этой крайней позиции моего друга-антрополога является не только бихе­виористский идеал объективности, но также идеи, возросшие на немецкой поч­ве. Я имею в виду всеобщий релятивизм - исторический релятивизм, пола­гающий, что нет объективной истины, но есть лишь истины для той или иной эпохи; и социологический релятивизм, который учит тому, что есть истины или наука для той или иной группы, класса, например пролетарская наука и бур­жуазная наука. Я полагаю также, что так называемая социология знания во всей своей полноте является предысторией догм моего приятеля-антрополога.

Следует признать, что мой приятель и занимал на конференции крайнюю позицию, однако эта позиция, особенно когда она представляется в смягченной форме, отнюдь не является нетипической и маловажной.

Но эта позиция абсурдна. Поскольку мне доводилось уже в другом месте де­тально критиковать исторический и социологический релятивизм и социологию знания, то здесь я от этой критики воздержусь. Вкратце следует обсудить лишь наивную и неудачную идею научной объективности, которая служит здесь основанием.

Одиннадцатый тезис. Было бы совершенно неправильно предполагать, будто объективность науки зависит от объективности ученых. И уж совершенно не­приемлемо мнение, будто естествоиспытатель объективнее социального ученого. Естествоиспытатель столь же партиен, как и все прочие люди, и, к сожале­нию, - если он не принадлежит к тем немногим, кто постоянно выдвигает новые идеи - он обычно крайне односторонен и партиен в отстаивании своих собст­венных идей. Некоторые выдающиеся современные физики даже основали шко­лы, которые оказывали мощное сопротивление новым идеям.

Но у моего тезиса есть и позитивная сторона, важна именно она. Это и есть содержание моего двенадцатого тезиса.

Двенадцатый тезис. То, что обозначается как научная объективность, при­суще только критической традиции, и только ей одной. Вопреки всевозможным преградам, именно она столь часто позволяла подвергать критике господствую­щие догмы. Иначе говоря, научная объективность не есть индивидуальное дело тех или иных ученых, но общественное дело взаимной критики, дружески-враждебного разделения труда между учеными, их совместной работы и работы друг против друга. Тем самым научная объективность зависит от целого ряда общественных и политических отношений, каковые способствуют критической традиции.

Тринадцатый тезис. Так называемая социология знания, которая ищет объек­тивности в поведении отдельных ученых и объясняет необъективность социаль­ным положением ученого, целиком игнорирует этот решающий пункт, я имею в виду то, что объективность основывается на критике и на ней одной. То, что проглядывает социология знания, это как раз и есть социология знания - теория научной объективности. Последняя может получить объяснение лишь с по­мощью таких социальных категорий, как, например, конкуренция (как отдель­ных ученых, так и школ); традиция (а именно критическая традиция); социаль­ные институты (например, публикации в различных конкурирующих журналах и у разных конкурирующих издателей, дискуссии и конгрессы); государственная власть (а именно политическая терпимость по отношению к свободному обсуж­дению).

Такие малости, как, например, социальное или идеологическое положение ис­следователя, со временем отпадают сами, хотя они, конечно, всегда играют свою краткосрочную роль.

Подобно проблеме объективности, мы сходным образом куда свободнее мо­жем решить проблему свободы от оценочных суждений, нежели это обычно слу­чается.

Четырнадцатый тезис. В критической дискуссии мы различаем следующие вопросы:

1) вопросы об истинности некоего предположения; вообще его релевантности, об интересе и значении этого предположения для тех проблем, с которыми мы уже имели дело;

2) вопрос о его релевантности, интересе и значении относительно различных вненаучных проблем, например для проблемы человеческого благосостояния, либо, например, для проблем совсем иного рода - рациональной безопасности или национальной политической стратегии, индустриального развития или персональ­ного обогащения.

Конечно, исключить такие вненаучные интересы из научного исследования было бы невозможно; и равным образом невозможно исключить их из естествен­нонаучного исследования - например, физического - и их социального иссле­дования.

Возможно и важно то, что придает науке ее специфический характер - не исключение, но различение интереса вненаучного, не имеющего ничего общего с поиском истины, и чисто научного интереса в истине. Хотя истина является ведущей научной ценностью, она не единственная: релевантность, интерес и значение предположения относительно его чисто научного проблемного место­положения - все это также научные ценности первого ранга; и подобным же образом дело обстоит с такими ценностями, как плодотворность, объяснительная сила, простота и точность.

Иными словами, есть чисто научные ценности и антиценности, как и вненаучные ценности и антиценности. И хотя невозможно освободить работу науки от вненаучных приложений и оценок, одной из задач научной критики и научной дискуссии является борьба со смешением этих ценностных сфер, в особенности -за исключением вненаучных оценок из вопросов об истине.

Декретом и навсегда этого, конечно, не достигнешь, это было и остается постоянной задачей взаимной научной критики. Чистота чистой науки есть идеал, вероятно, недостижимый, но за него ведет критика свою постоянную борьбу, и должна вести.

В формулировке данного тезиса я обозначил, как практически невыполнимую, задачу изгнания вненаучных ценностей из научной деятельности. Положение тут сходное с научной объективностью: лишить ученого партийности невозмож­но, не лишив его одновременно человечности. Точно так же мы не можем запретить ему оценивать или ломать его оценки, не сломав его ранее как человека и как ученого. Наши мотивы и наши чисто научные идеалы, такие, как идеал чистого поиска истины, глубочайшим образом укоренены во вненаучных, частью религиозных, оценках. Объективный и свободный от ценностей ученый не является идеальным ученым. Без страсти вообще ничего не движется, и уж тем менее чистая наука. Слова "любовь к истине" - это не просто метафора.

Дело, таким образом, не в том, что объективность и свобода от ценностей практически недостижимы для отдельных ученых, а в том, что объективность и свобода от ценностей сами являются ценностями. А так как свобода от цен­ностей сама представляет собой ценность, то требование безусловной свободы от ценностей парадоксально. Это возражение само по себе не так уж важно, но все же следует заметить, что парадокс исчезает сам собой, когда мы заменяем требование свободы от ценностей иным требованием, согласно которому одной из задач научной критики является обнаружение смешения ценностей и разли­чение чисто научных ценностных вопросов об истине, релевантности, простоте и т.д. от вненаучных вопросов.

До сих пор я пытался в краткой форме развивать тот тезис, что научный метод заключается в выборе проблем и в критике наших всегда пробных и предварительных решений. Далее, я попытался показать на примере двух часто обсуждаемых методологических вопросов, что критическое учение о методе (как я должен был бы его, наверное, называть) приходит к вполне разумным мето­дологическим результатам. Но хоть мне и удалось сказать пару слов о мето­дологии социальных наук по поводу моей темы, логики социальных наук, я пока что не сказал ничего позитивного.

Не стану задерживаться на основаниях или приносить извинения за то, что я считаю важным сначала отождествить научный метод с критическим методом. Вместо этого я сразу прямо перехожу к некоторым чисто логическим вопросам и тезисам.

Пятнадцатый тезис. Важнейшая функция чисто дедуктивной логики состоит в том, чтобы быть органом критики.

Шестнадцатый тезис. Дедуктивная логика есть теория законности логиче­ских выводов или логических следствий. Необходимым и решающим условием законности логического выведения следствий является следующее: если истин­ны посылки законного вывода, то должны быть истинны и следствия.

Это можно выразить и так: дедуктивная логика есть теория переноса истины от посылок к следствиям.

Семнадцатый тезис. Мы можем сказать: если все посылки истинны и вывод законен, то и следствие должно быть истинно; а если при законном выводе след­ствие ложно, тогда невозможна истинность всех посылок.

Этот тривиальный, но решающий по своей важности результат можно выра­зить также следующим образом: дедуктивная логика есть не только теория переноса истины от посылок к следствиям, но одновременно и наоборот: теория обратного переноса лжи от следствий на по меньшей мере одну посылку.

Восемнадцатый тезис. Таким образом дедуктивная логика делается теорией рациональной критики. Всякая рациональная критика в таком случае имеет по­пытку нахождения неприемлемых выводов из критикуемого предположения. Ес­ли нам удалось логически вывести из какого-то предположения неприемлемые следствия, то это предположение опровергается.

Девятнадцатый тезис. В науках мы работаем с теориями, т.е. с дедуктив­ными системами. Во-первых, теория или дедуктивная система представляет со­бой попытку объяснения, а тем самым научного решения проблемы; во-вторых, теория, а тем самым дедуктивная система является рационально критикуемой по своим следствиям. Рациональной критике, в свою очередь, подлежит попытка решения.

Этого достаточно и формальной логике как органоне критики. Два осново­полагающих понятия, которые употреблялись здесь мною, требуют краткого комментария: понятие истины и понятие объяснения.

Двадцатый тезис. Понятие истины для развиваемого здесь критицизма. Мы критикуем притязание на истину. Как критики той или иной теории мы пытаемся показать, естественно, что ее притязание на истину неоправданно, т.е. что она ложна.

Фундаментальная методологическая идея, согласно которой мы учимся на наших ошибках, не могла бы возникнуть без регулятивной идеи истины: за­блуждение заключается ведь именно в том, что мы не сумели достичь искомой цели, нашего стандарта, соразмерного масштабам или отвесу истины. Мы назы­ваем какое-то высказывание "истинным", когда оно совпадает с фактами или соответствует фактам, либо когда вещи таковы, как они были представлены в высказывании. Это так называемое абсолютное или объективное понятие исти­ны, которым каждый из нас постоянно пользуется. Один из важнейших резуль­татов современной логики состоит в том, что данное абсолютное понятие истины было успешнейшим образом реабилитировано.

Это замечание предполагает, что понятие истины было подорвано. Действи­тельно, главным толчком для появления господствующих релятивистских идео­логий нашего времени был подрыв этого понятия истины.

Вот почему реабилитацию понятия истины логиком и математиком Альфредом Тарским можно обозначить как философски важнейшее достижение современной математической логики.

Понятно, я не могу здесь обсуждать это достижение; лишь чисто догматиче­ски я могут сказать, что Тарскому удалось простейшим и самым убедительным образом показать, в чем заключается совпадение суждения и факта. Но именно это была задача, безнадежные трудности при решении которой привели к скеп­тическому релятивизму - со всеми социальными последствиями, которые я, по­жалуй, не стану расписывать.

Второе понятие, которое употребляется мною и заслуживает комментария, -это понятие объяснения, точнее, каузального объяснения.

Чисто теоретическая проблема - проблема чистой науки - состоит всегда в том, чтобы найти объяснение; объяснение факта или феномена, удивительной закономерности или удивительного исключения. То, что мы надеемся объяснить, можно назвать Explikandum. Попытка решения, т.е. объяснения, всегда заклю­чается в той или иной теории, дедуктивной системе, которая позволяет нам так объяснить Explikandum, что мы логически соединяем его с иными фактами (так называемыми начальными условиями). Целиком эксплицитное объяснение всегда заключается в логическом выведении (выводимости) Explikandum из теории вместе с начальными условиями.

Основополагающая логическая схема всякого объяснения состоит тем самым из логического дедуктивного вывода, предпосылки которого, в свою очередь, состоят из теории и начальных условий, а заключением является Explikandum.

У этой основной схемы есть множество применений. С ее помощью можно, например, показать, что отличает ad hoc-гипотезу от независимо проверяемой гипотезы; можно с ее помощью простейшим образом логически проанализиро­вать (что вас, вероятно, более интересует) различие между теоретическими проблемами, историческими проблемами и проблемами прикладными. При этом выясняется, что различение между теоретическими, или номотетическими, и ис­торическими, или идиографическими, науками логически совершенно неоправдан­но - если под "наукой" понимать занятие с определенными логически различимы­ми проблемами того или иного рода.

Таков комментарий к употреблявшимся мною ранее логическим понятиям. Каждое из обоих этих понятий - истины и объяснения - дает повод для ло­гического развития дальнейших понятий, которые с точки зрения логики позна­ния или методологии имеют, наверное, еще большую значимость: первым из этих понятий является приближение к истине, вторым - объяснительная сила или содержательность объяснения той или иной теории.

Оба эти понятия являются ровно настолько чисто логическими, насколько они поддаются определению с помощью чисто логических понятий: истины суждения и содержания суждения, т.е. класса логических выводов из теории.

Оба эти понятия относительные: хотя каждое суждение просто истинно или ложно, одно суждение может в большей мере приближаться к истине, чем дру­гое. Таков, например, случай, когда первое суждение "более" истинно и содержит "менее" ложных логических последствий, нежели второе. (Здесь предполагается, что истинные и ложные подмножества множеств следствий являются в обоих суждениях сопоставимыми.) Это позволяет нам с легкостью показать, почему мы с полным правом принимаем то, что теория Ньютона стоит ближе к истине, чем теория Кеплера. Сходным образом можно сказать, что объяснительная сила ньютоновской теории превосходит объяснительную силу кеплеровской.

Мы приобретаем здесь, таким образом, логические понятия, которые лежат в основе оценки наших теорий и позволяют нам осмысленно говорить о прогрессе или регрессе по поводу научной теории.

Довольно об общей логике познания. О специальной логике познания социаль­ных наук я хотел бы добавить еще несколько тезисов.

Двадцать первый тезис. Не существует наук, опирающихся на чистое наблю­дение, но лишь науки, более или менее теоретизирующие. Это относится и к социальным наукам.

Двадцать второй тезис. Психология есть социальная наука, которая в зна­чительной мере ставит наше мышление и поведение в зависимость от социаль­ных отношений. Такие категории, как: а) подражание; б) язык; с) семья являют­ся, очевидно, социальными категориями; и ясно, что психология обучения и мышления, но равно и психоанализ, невозможны без этих социальных категорий. Это указывает на то, что психология предполагает социальные понятия; из этого мы можем сделать вывод о невозможности без остатка объяснить общество пси­хологически или свести его к психологии. Тем самым психология не может быть принята за основополагающую науку для наук об обществе.

То, что принципиально необъяснимо психологически, и то, что предполагается при любом психологическом объяснении, есть социальная человеческая среда (Urnwelt). Задача описания социальной среды (Urnwelt), а именно, с помощью объяснительных теорий (как было уже указано, чистого описания не существует) является, таким образом, основополагающей задачей социальной науки. Было бы соразмерно вменить эту задачу социологии. Это предполагается и сле­дующим.

Двадцать третий тезис. Социология автономна в том смысле, что она в значительной мере может и должна обрести независимость от психологии. Это вытекает, помимо подчиненного положения психологии, и из того, что социология всегда стоит перед задачей объяснения невольных и часто нежелаемых социаль­ных последствий человеческого действия. Например, конкуренция является со­циальным феноменом, которого конкуренты обычно не же дают, но который может и должен объясняться как неизбежное нежелаемое следствие сознатель­ных и планомерных действий конкурентов.

Какими бы ни были психологические объяснения действий конкурентов, со­циальный феномен конкуренции есть психологически необъяснимое следствие этих действий.

Двадцать четвертый тезис. Социология, однако, автономна и еще в другом смысле, а именно, в смысле "понимающей социологии", как ее часто называют.

Двадцать пятый тезис. Логическое исследование методов национальной экономики ведет к результату, который применим ко всем социальным наукам. Этот результат показывает, что в социальных науках есть чисто объективный метод, который можно было бы обозначить как метод объективного понимания или ситуационной логики. Объективно- понимающая социальная наука может развиваться независимо от всех субъективных или психологических идей. Она заключается в том, что в достаточной степени подвергает анализу ситуацию действующего человека, с тем чтобы объяснить действие из ситуации, не при­бегая к помощи психологии. Объективное "понимание" состоит в том, что мы видим, как поведение объективно соответствует ситуации. Иными словами, ситуация анализируется таким образом, что все психологические моменты, имев­шие поначалу видимость значения, например желания, мотивы, воспоминания, ассоциации, трансформируются в моменты ситуации. Из человека с теми или иными желаниями мы получаем человека, из данной ситуации которого следует, что он добивается тех или иных объективных целей. И из человека с теми или иными воспоминаниями или ассоциациями мы получаем человека, из ситуации которого следует, что он объективно наделен теми или иными теориями, той или иной информацией.

Это позволяет нам настолько понять его действия в объективном смысле, что мы можем сказать." хотя у меня иные цели и теории (чем, скажем, у Карла Великого), но будь я в его такой-то и такой-то анализируемой ситуации - причем ситуация включает в себя цели и знания -то и я бы (и ты тоже) действовал точно так же. Метод ситуационного анализа является хотя и индивидуалистиче­ским методом, но не психологическим, поскольку он принципиально исключает психологические моменты и замещает их объективными ситуационными элемен­тами. Я называю его обычно "ситуационной логикой" ("situational logic" или "logic of the situation").

Двадцать шестой тезис. Описанные здесь объяснения ситуационной логики представляют собой рациональные теоретические реконструкции. Они даны здесь в сверх-упрощенном и сверхсхематичном виде, а потому в общем ложны. Тем не менее мы можем придать им большую содержательность, и они могут в строго логическом смысле быть приближением к истине - даже лучшим, чем у прочих поддающихся проверке объяснений. В этом смысле логическое понятие "приближения к истине" является неизбежным для ситуационно-аналитической социальной науки. Прежде всего ситуационный анализ рационален и эмпирически доступен для критики и улучшения. Например, мы можем обнаружить письмо, которое показывает, что имевшиеся в распоряжении Карла Великого знания отличались от тех, что предполагались нами при проведении анализа. В проти­воположность этому психологически-характерологические гипотезы почти совсем не подлежат критике посредством рациональных аргументов.

Двадцать седьмой тезис. Ситуационная логика в общем считается с тем физическим миром, в котором мы действуем. Этот мир содержит в себе, на­пример, те физические вспомогательные средства, которые находятся в нашем распоряжении и о которых мы нечто знаем, и физические препятствия, о кото­рых мы тоже кое-что (часто не слишком много) знаем. Сверх этого ситуационная логика должна также считаться с неким социальным миром, населенным другими людьми, о целях которых мы что-то знаем (часто не слишком много), а кроме того, социальными институтами. Эти социальные институты определяют собственно социальный характер нашей социальной среды (Urnwelt). Они состоят из всех тех социальных сущностей социального мира, которые соответствуют вещам физического мира. Овощная лавка или университет, полиция или закон -все социальные институты в этом смысле. Церковь, государство, брак суть так­же социальные институты, равно как и принудительные обычаи, вроде японского харакири. Но в нашем европейском обществе самоубийство не является инсти­тутом в том смысле, в каком мною употребляется данное слово, и в каком оно кажется мне важной категорией.

Таков мой последний тезис. То, что последует, представляет собой предложе­ние и краткое заключительное размышление.

Предложение. В качестве основной проблемы чисто теоретической социологии можно было бы предварительно принять всеобщую ситуационную логику и тео­рию институтов и традиций. К этому примыкают две следующие проблемы.

1. Действуют не те институты, но лишь индивиды в рамках институтов или от их имени. Всеобщая ситуационная логика этих действий была бы теорией квазидействий институтов.

2. Следовало бы создать теорию желаемых и нежелаемых институциональных следствий целенаправленных действий. Это могло бы привести к теории возник­новения и развития институтов.

В заключение еще одно замечание. Я полагаю, что теория познания важна не только для частных наук, но также и для философии:, что всех нас касающаяся религиозная и философская неудовлетворенность нашего времени в значитель­ной своей части есть познавательно-философская неудовлетворенность. Ницше назвал ее европейским нигилизмом, а Бенда предательством интеллектуалов. Я охарактеризовал бы ее как одно из следствий сократовского открытия того, что мы ничего не знаем, т.е. наши теории не могут получать рационального оправдания. Но это важное открытие, которое, наряду с прочими Malaise выр­валось вместе с экзистенциализмом, есть лишь половина открытия; нигилизм преодолим. Ведь именно потому, что рационально оправдать наши теории мы не в состоянии, что даже их правдоподобия нам не доказать, именно поэтому мы можем рационально критиковать. И мы способны отличать лучшее от худшего.

Но это знал еще до Сократа старик Ксенофан, когда он записал следующие слова:

"Не с начала боги все смертным открыли,; Но лишь с теченьем времен мы лучшее (в поисках) находим".



Похожие:

Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconМинистерство здравоохранения ар крым украинская ассоциация преподавателей русского языка и литературы крымский государственный медицинский университет им. С. И. Георгиевского кафедра русского языка кафедра философии и социальных наук
Кафедра русского языка и кафедра философии и социальных наук приглашают Вас принять участие в международной научно-практической конференции...
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconН. Н. Моисеев пишет, что его рассуждения, приводимые в статье, стимулированы статьей С. И. Яковенко «Об организующем и разрушающем воздействиях в природе» («Вопросы философии» 1992 №2). Но статья Моисеева не коммент
Список литературы: Моисеев Н. Н. Проблемы возникновения системных свойств//Вопр философии. М. 1992, №11
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconПравила выучить, тетрадь с печатной основой: стр. 36-45. Чтение : стр. 73-74 вопрос Окруж мир : стр. 46-58 пересказывать, отвечать на вопросы, тетрадь стр. 19-21
Лит чт уч. Стр. 23-34, хрест. Стр. 117-121 – все произведения А. А. Блока и К. Д. Бальмонт чит выразительно, ответить на вопросы...
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconНа правах рукописи
Работа выполнена на кафедре социальной философии факультета социальных наук Нижегородского государственного университета им. Н. И....
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук icon4 – раздел этические вопросы воспитания
Гуревич П. С. доктор философских наук, доктор филологических наук, профессор, зав сектором Института философии ран
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconЭкзаменационные вопросы по философии 2005 (дневные факультеты) Что такое философия? Проблемы и специфика философского знания. Структура и функции философии
Место философии в системе духовной культуры: соотношение мифологии, религии, науки и философии
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconКонтрольные вопросы по философии для студентов II курса Философия и круг изучаемых ею проблем. Предмет и функции философии
Ортодоксальные школы индийской философии (ньяя – вайшешика, санкхья – йога, веданта миманса)
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук icon2 «а», 2 «г» классы
Математика. Уч стр. 104 №14,стр. 105 №17,18,стр. 106 №21,22стр. 108 №37 стр. 109 №40,43. стр. 112 №53. стр. 14 №2
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconДомашнее задание для 2 «А» класса
Окруж мир стр. 14 – 15 пересказывать, отвечать на вопросы. Рабочая тетр стр. 8-11
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconВопросы по философии
Основные этапы исторической эволюции предмета философии (античность, средневековье, Новое время, современная философия)
Вопросы философии. 1992. №10 стр. 65-75 Логика социальных наук iconЛ. Е. Балашов как мы думаем ? (Введение в философию мышления)
Книга посвящена философии мышления. По мнению автора, ни логика, ни психология не рассматривают мышление в его тотальности, как вид...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов