Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования icon

Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования



НазваниеЭдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования
Дата конвертации16.09.2012
Размер354.26 Kb.
ТипДокументы
1. /gusserl1.docЭдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования

ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ Философия как строгая наука. Логические исследования.


I. КРИЗИС НАУК КАК ВЫРАЖЕНИЕ РАДИКАЛЬНОГО ЖИЗНЕННОГО КРИЗИСА ЕВРОПЕЙСКОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА


§ 1. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ СУЩЕСТВУЕТ КРИЗИС НАУК ПРИ ВСЕХ ИХ ПОСТОЯННЫХ ДОСТИЖЕНИЯХ?

Необходимо отметить, что такая констатация относительно наук уже была представлена в докладе, озаглавленном "Кризис европейских наук и психология. Возникает противоречие. Можно ли всерьез гово­рить лишь о кризисе наших наук? Не являются ли сегодняшние велере­чивые разговоры об этом явным преувеличением? Кризис какой-то науки означает, что ставится, по крайней мере, под сомнение ее подлинная на­учность, весь ее способ постановки задач и методология. Это может от­носиться и к философии, которой в наше время угрожает опасность впасть в скепсис, иррационализм и мистицизм. Коль скоро психология еще выдвигает философские притязания и стремится быть одной из по­зитивных наук, то все это значимо и для нее. Однако, если мы открыто и всерьез говорим о кризисе наук вообще, то должны ли мы говорить о кризисе и позитивных наук, в том числе чистой математики, точных естественных наук, которые не перестают восхищать нас в качестве об­разцов строгой и в высшей степени плодотворной научности? Конечно, весь стиль их систематического теоретического мышления и методики изменчив. Совсем недавно была разрушена устойчивость классической физики, столкнувшейся с угрозой окаменения столетиями сохранявшегося стиля систематического теоретизирования и методологизирования, стиля, который считался классически совершенным. Но означает ли эта победоносная борьба с идеалами классической физики и давно ве­дущийся спор о подлинных формах построения чистой математики, что предшествующая физика и математика еще не были научными, что они были неизбежно отягощены неясностью, не позволяющей достичь ясно­го проникновения в их поле деятельности? Необходимо ли такое про­никновение для нас, свободных от слепоты? Понимаем ли мы при этом, что же характерно для установки представителей классического способа мысли, если воспринять ее, конечно, не вполне в том виде, в каком она осуществлена во множестве великих и значительных открытий, в богат­стве технических изобретений, восхищавших предшествовавшие поколе­ния? Независимо от того представлена ли физика Ньютоном, Планком, Эйнштейном или будет представлена кем-то другим в будущем, физика была и остается точной наукой. И она останется ею, поскольку мы впра­ве думать, что никто не ожидает от нее создания абсолютного и окон­чательного стиля теоретизирования, да она и не стремится к этому.


Аналогичным образом проблематичной кажется и другая большая группа наук, обычно причисляемых к позитивным, а именно конкретные науки о духе, для которых характерно сомнительное обращение к идеалу естественнонаучной точности, например, обращение биофизических ("конкретно"-естественнонаучных) дисциплин к вышеупомянутым мате­матически точным естественным наукам. Строгая научность всех этих дисциплин, очевидность их теоретических разработок, их непрерывные и вполне закономерные успехи - все это вне сомнений. Может быть, лишь относительно психологии нельзя быть уверенным в этом, коль скоро она претендует стать абстрактной, в конечном счете, объясняющей наукой. Однако явный разрыв между методом и разработкой теории, обуслов­ленный их медленным развитием, оказывается все же довольно всеоб­щим, присущ и психологии. В любом случае несомненен контраст между "научностью" этой группы наук и "ненаучностью" философии. Поэтому можно считать оправданным внутренний протест ученых, уверенных в своем методе, против этого цикла докладов.

§ 2. ПОЗИТИВИСТСКАЯ РЕДУКЦИЯ ИДЕИ НАУКИ ЛИШЬ К НАУКЕ О ФАКТАХ. "КРИЗИС" НАУКИ КАК УТРАТА ЕЮ СВОЕЙ ЖИЗНЕННОЙ ЗНАЧИМОСТИ

Но, может быть, надо изменить способ рассмотрения, прекратить всеобщие сетования на кризис нашей культуры и на ту роль, которая приписывается в этом кризисе наукам, и тогда возникает стремление подвергнуть серьезной и острой критике научность всех наук, не оце­нивая заранее оправданность методологических процедур и не задава­ясь вопросом о смысле научности.

С помощью так измененного способа рассмотрения мы надеемся найти пути к самой сути дела. Встав на этот путь, мы можем вскоре за­метить, что дискуссионность, которой больна психология не только в на­ши дни, но уже столетиями, и составляет ее собственный "кризис". Затем мы сможем выявить решающее значение загадочной, непреодолеваемой непостижимости современных наук, даже математических, и в связи с этим перейти к обнаружению различного рода мировых загадок, чуждых предшествующим эпохам. Все они возвращают нас к загадке субъектив­ности и неразрывным образом связаны с загадкой тематики и метода психологии. Таков первый шаг в предварительном объяснении того глу­бокого смысла, который заключен в замысле этого цикла докладов.

Исходным пунктом является сдвиг, произошедший в последние сто­летия, во всеобщей оценке науки. Он относится не только к научности, но и к тому значению, которое наука имеет и может иметь вообще для* человеческого существования. Исключительное - таков эпитет, характе­ризующий, начиная со второй половины XIX в. .влияние позитивных на­ук на мировоззрение современного человека. Это завораживающее вли­яние растет вместе с "благосостоянием", зависящим от позитивных наук. Вместе с тем констатация этого влияния влечет за собой равнодушное самоотстранение от вопросов, действительно решающих для всего чело­вечества . Наука, понятая лишь как эмпирическая наука, формирует лишь сугубо эмпирически-ориентированных людей. Переворот в обществен­ной оценке науки был неизбежен; особенно после окончания мировой войны. Как известно, молодое поколение прониклось прямо-таки враж­дебным отношением. Наука - и это постоянно можно слышать - ничего не может сказать нам о наших жизненных нуждах. Она в принципе ис­ключает вопросы, наиболее животрепещущие для человека, брошенного на произвол судьбы в наше злосчастное время судьбоносных преобра­зований, а именно вопросы о смысле или бессмысленности всего чело­веческого существования. Не выдвигается ли тем самым общее требова­ние о необходимости всеобщего сознания и ответственности всех людей, которые проистекали бы из разума? Ведь в конце концов все это касается людей, которые, будучи свободны в главном, - в своем отношении к ок­ружающему человеческому и внечеловеческому миру, свободны в своих возможностях разумного преобразования себя и окружающего мира? Но что может сказать наука о разуме или неразумии, о человеке как субъекте свободы? Физическая наука, разумеется, ничего - ведь она аб­страгируется от всякой соотнесенности с субъективным. Что же каса­ется наук о духе, которые в своих специальных и общих дисциплинах рассматривают человека в его духовном бытии, следовательно, в гори­зонте его историчности, то они, как полагают, в соответствии с нормами строгой научности, требуют от исследователя исключения всех ценно­стных установок, всех вопросов о разуме и неразумии тематизируемого человечества и произведений его культуры. Научная, объективная исти­на состоит исключительно в констатации фактичности мира, как физи­ческого, так и духовного. Но может ли мир и человеческое существова­ние обладать истинным смыслом в этом мире фактичности, если науки признают так объективно констатируемое за нечто истинное, если история не научает нас ничему, кроме одного - все произведения духовного мира, все жизненные связи, идеалы и нормы, присущие людям, подобно мимолетным волнам, возникают и исчезают, разум постоянно превра­щается в неразумие, а благодеяние - в муку, всегда так было и всегда так будет? Можно ли смириться с этим? И можно ли жить в мире, где ис­торическое событие - лишь непрерывная цепь иллюзорных порывов и горьких разочарований?


  1. Объяснение генезиса противоречия между физикалистским объективизмом и трансцендентальным субъективизмом, возникшего в новое время.

§ 9. МАТЕМАТИЗАЦИЯ ПРИРОДЫ ГАЛИЛЕЕМ

Для платонизма реальное - это более или менее совершенный от­блеск идеального. Это позволило античным геометрам найти способы приложения геометрии к реальности. У Галилея математизированная природа - это идеализация, осуществленная с помощью современной ему математики, и, если употребить язык современной математики, она есть математическое многообразие.

В чем же смысл этой математизации природы? Как можно рекон­струировать ход мыслей, приведший к ней?

Донаучный мир дан в повседневном, чувственном опыте. Он субъ­ективно релятивен. Каждый из нас имеет специфический круг явлений, с которыми он сталкивается, и каждый из нас по-разному их оценивает как нечто сущее. В процессе общения мы обращаем внимание на разно­речивость в оценках, не допуская мысли о том, что существует множе­ство миров. Мы же полагаем, что мир - один, а различны лишь явления. Не поэтому ли у нас возникает формально пустая, но неизбежная идея о существовании объективных вещей? Не обнаруживается ли в самих яв­лениях содержание, называемое нами подлинной природой? Не принад­лежит ли к этому и вся привычность той очевидности, которая в чистой геометрии и вообще в математике чистых форм пространства и времени в ее идеально конструируемых чистых фигурах связывается с абсолют­ной общезначимостью (мое описание не предполагает, что я принимаю позицию, отстаивающую ее как нечто "само собой разумеющееся" - ос­новной мотив галилеевской мысли). Что же понимал Галилей, говоря о "само собой разумеющемся"? Что было примешано к его пониманию в ходе дальнейшего развития? Что придало ему новый смысл? Все эти вопросы следует тщательно иссле­довать. Подчеркнем, что Галилей, будучи натурфилософом и "новато­ром в физике", не был еще физиком в современном смысле слова. Его мысль не развертывалась в символике, чуждой наглядности, в отличие от современных математиков и представителей математической физики. Мы не должны приписывать ему наше понимание тезиса "самопонятно­сти", которое сформировалось благодаря Галилею и в ходе истории.

а) "Чистая" геометрия

Прежде всего попытаемся "понять" живое развитие "чистой геомет­рии", чистой математики пространственно-временных форм; с одной стороны, в том виде, как она была дана Галилею, - как традиция античной математики, и вместе с тем, - как более общая традиция, поскольку ма­тематика и для нас сохраняет свое значение, будучи тем, что есть, а имен­но наукой о "чистых идеальных сущностях", а с другой стороны, она -наука, находящая свое практическое приложение к миру чувственного опыта. Нам столь привычно смешение априорной теории и эмпирии, что мы обычно не склонны проводить различие между теми пространствен­ными формами и пространством, о которых говорит геометрия, и про­странственными формами и пространством, существующими в действи­тельности, воспринимаемой нами. Мы смешиваем их так, как будто они одно и то же. Однако если геометрию следует понимать как смысловой фундамент точной физики, то необходимо и здесь соблюдать особую точность. Поэтому при объяснении генезиса мысли Галилея необходимо реконструировать не только осознаваемые им самим мотивы. Скорее бо­лее поучительным оказывается прояснение того, что имплицитно содер­жится в его образе математики, хотя и осталось скрытым для него самого в силу специфической направленности его интересов: эта неявная смыс­ловая предпосылка, конечно же, должна включаться и в его физику.

При абстрагирующем подходе к окружающему нас миру мы позна­ем в опыте простые пространственно-временные формы "тел" - не гео­метрически идеальных тел, но именно определенных тел, которые ока­зываются предметами опыта, и содержание которых- содержанием дей­ствительного опыта. Сколь бы произвольно мы не мыслили эти тела в своей фантазии, свободные, "идеальные" в определенном смысле воз­можности, достигаемые таким способом, являются ничем иным, как ге­ометрическими, "чистыми" формами, начертанными в идеальном про­странстве- "чистые" тела, "чистые" прямые, "чистые" плоскости, а также "чистые" фигуры, трансформации "чистых" фигур и их деформации. Итак, геометрическое пространство - это не пространство, сконструи­рованное фантазией, и вообще не пространство некоего воображаемого (мыслимого) мира. Фантазия может лишь превратить чувственные фор­мы опять-таки в чувственные формы. И эти формы, независимо от того, существуют ли они в действительности или в нашей фантазии, различи­мы лишь по степени: линия, более или менее прямая, плоскость, более или менее ровная, большая или меньшая окружность и т. д.

Вещи чувственно созерцаемого мира вообще во всех своих изменя­ющихся свойствах и при всех своих отклонениях представляют некий тип; их тождественность самим себе, их равенство себе (Sich-Selbst-Gleichsein) и равная длительность, их равенство с другими вещами ока­зывается чем-то случайным. Это же характерно и для всех изменений и для всех возможных тождеств и изменений вещей. Соответственно, это же характерно и для абстрактно понятных форм эмпирически созерца­емых тел и их соотношений. Градуальность рассматривается как боль­шая или меньшая степень совершенства. Здесь, как обычно, совершенство понимается исключительно в практическом смысле, а именно, как то, что полностью удовлетворяет специальные практические интересы. Однако при существующей постоянной смене интересов то, что кажется полностью удовлетворительным для одного, для другого человека тако­вым не является; причем устанавливается определенная граница воз­можностей, например, технических возможностей совершенства (воз­можность выпрямить прямую, сделать плоскость более ровной). Вместе с человечеством развивается, конечно, и техника, и заинтересованность в повышении технической точности; тем самым идеал совершенства все более и более отодвигается вдаль. Поэтому перед нами всегда открытый горизонт возможного улучшения, всегда отодвигаемого вдаль.

Не углубляясь в существо - этого систематически никто пока не де­лал и это отнюдь не так легко, - уже здесь можно сказать, что практика усовершенствования осуществляется в свободном проникновении "все снова и снова" за горизонт возможного усовершенствования вплоть до предельных форм (Limes- Gestalten), к которым, как к некоему инвари­антному и никогда не достижимому идеалу, стремится реальный ряд со­вершенствования. Мы - геометры, поскольку интересуемся идеальными фигурами и последовательно занимаемся тем, что пытаемся определить их и заново сконструировать новые фигуры из уже определенных нами. Аналогичным образом обстоит дело и в других областях - занимаясь из­мерением времени, мы - математики "чистых" формообразований, уни­версальная форма которых - идеальное пространство-время.

Вместо реальной практики - будь то практика, осуществляющаяся в действии или же обдумывающая эмпирические возможности, или же практика, имеющая дело с действительными и реально-возможными те­лами, - теперь мы имеем идеальную практику "чистого мышления", от­носящуюся исключительно к царству чистых предельных форм. Она складывалась в длительном процессе истории, в интерсубъективной со­циализации обычных методов идеализации и конструирования, ставших привычно используемыми средствами, с помощью которых можно до­стичь новых результатов. Таков, в частности, в качестве поля деятель­ности бесконечный и все же замкнутый внутри себя мир идеальных объ­ектов. Как и все достижения культуры, возникающие благодаря челове­ческому труду, они объективно познаваемы и используются так, что нет необходимости вновь эксплицировать смысл их создания; они схваты­ваются в апперцепции и рассматриваются операционально благодаря тому, что они обрели чувственно телесную форму, например, в языке и письменности. Аналогичным образом функционируют и чувственные "модели", к которым, в частности, принадлежат изображения на бумаге, постоянно используемые в труде, различного рода учебные схемы, по­лезные для читателей и студентов и т. п. Аналогичным же образом по­нимаются и объекты культуры (клещи, сверла и др.), в них "зримы" спе­цифические культурные свойства и вместе с тем то, что придает специ­фический смысл этим качествам, явно не обнаруживается. Достижения прошлого, существующие в этой форме в методологической практике математиков можно уподобить осадочным телам. Они делают возможным духовные занятия в геометрическом мире идеальных предметов. (Геометрия выступает у нас как представитель всей математики про­странства и времени.)

В этой математической практике мы достигаем того, что недости­жимо в эмпирической практике, - "точности"; ведь для идеальных форм существует возможность определения их в абсолютной идентичности, постижения их в качестве субстратов абсолютно идентичных и методи­чески однозначно определяемых свойств. Вообще-то идеализация до­стигается не только с помощью отдельных и одинаковых методов, ко­торые используют любые, случайно выбранные, чувственно созерцае­мые формы. Идеализация может создавать чистые идеальные сущности, соответствующие ей и обладающие объективной и однозначной опреде­ленностью. В этом отношении показательны такие фигуры, как прямые отрезки, треугольники, окружности. Все это позволяет - это и было от­крытием, создавшим геометрию, - не только каждый раз заново конст­руировать новые формы с помощью уже данных ранее элементарных фигур, взятых уже как всеобщие, и превратить операции, с помощью ко­торых они создаются, в однозначные, интерсубъективные и продуктив­ные методы, но конструктивно создавать все вообще мыслимые идеаль­ные формы с помощью априорного, всеохватывающего системного ме­тода.

Геометрический метод операционного определения некоторых и даже всех идеальных форм из неких основных форм, взятых в качестве элементарных средств определения, этот метод возвращает нас к мето­дам измерения и измерительного определения, использовавшихся в преднаучном созерцании. Вначале эти методы были весьма примитивны, а затем все более и более искусными. Этот метод по своему генезису ко­ренится в сущностных формах окружающего мира. формы, данные в чувственном опыте и воображаемые в чувственном созерцании, и тип, мыслимый на любой ступени всеобщности, непрерывно переходят друг в друга. В этой непрерывности они заполняют (чувственно созерцаемое) пространство-время как свою форму. Любая форма из этой открытой бесконечности форм, даже если она дана созерцанию как что-то реаль­ное, все же не обладает "объективностью", она не интерсубъективна для каждого из нас и не сообщаема другому человеку, который фактически не видит ее определенность. Таково, очевидно, искусство измерения в геодезии. Здесь речь идет о многообразных, специфических измерениях, образующих лишь заключительную стадию измерения: с одной стороны, это происходит потому, что для описания физических форм рек, гор, зданий и т. д. геодезия нуждается в четко определенных понятиях и терминах. Она и создает такого рода понятия вначале для своих "форм" (в пределах наглядно созерцаемого сходства), а затем для величин и их соотношений, для определения места с помощью измерения расстояния и угла, соотносимого с измерением уже известного места (предполагается, что оно не изменяется) и направления. Измерение практически открывает возможность выбора определенных эмпириче­ских фундаментальных форм в качестве меры, используемой для конкретного определения эмпирически-устойчивых тел и позволяет с по­мощью соотношений, существующих (или открываемых) между ними и другими формами тел, определить интерсубъективно и практически од­нозначно иные формообразования - сначала в узких сферах (например, при измерении полей), а затем и любых новых форм. Тем самым понятно, что благодаря усиливающемуся стремлению к "философскому", "истин­ному" познанию, позволяющему определить объективный смысл мира, эмпирическая геодезия и ее эмпирически-практические объективирую­щие функции по мере преобразования практических интересов в чисто теоретические интересы стала идеализированной геометрией и вместе с этим оказалась пронизанной чисто геометрическим, способом мысли. Итак, геодезия подготовила универсальную геометрию и ее "мир" чис­тых предельных форм.

6) Основная идея галилеевской физики: природа как математический Универсум

Относительно высокий уровень геометрии, взятой, согласно Галилею, уже не только в земном, но и в более широком, даже астрономи­ческом, приложении , был для Галилея тем традиционным способом мыс­ли, который позволил соотнести эмпирию и предельные математические идеи. Для него эта традиция была столь же естественна, как и традиция геодезии, интенция которой ко все большей точности измерения и ко все более объективному определению самих форм была задана уже геомет­рией. Если бы эмпирическая, весьма узкая постановка задач, обуслов­ленных технической практикой, с самого начала была движущей силой выдвижения задач перед чистой геометрией, то чистая геометрия давно бы уже стала "прикладной" геометрией, средством для развития техни­ки, средством построения ее концепций и реализации ее задач, прежде всего задачи систематического развертывания методов измерения для объективного определения форм, достигаемого лишь в постоянной "ап­проксимации" к геометрическим идеалам, к предельным формам.

Итак, Галилей, не сознавая этого, поставил вопрос о том, как же воз­никает исходная идеализирующая процедура (как она возникает на базе догеометрического, чувственного мира и присущих ему практических искусств). Он попытался углубить его до вопроса о том, каково проис­хождение аподиктической математической очевидности. При геометри­ческой установке потребность в обсуждении этих вопросов и не возни­кает: тот, кто изучает геометрию, тот должен "понять" геометрические понятия и принципы, должен быть знаком с операциями как с методами обращения специфически определяемых форм, причем должен найти применение соответствующим фигурам, начертанным на бумаге ("моде­лям"). То, что для геометрии, понятой как отрасль универсального зна­ния о сущем (философии), было бы релевантным и весьма значительным, - все это было чуждо Галилею; обсуждение проблемы геометрической очевидности, того, "как" она возникла, ему было чуждо. Темой наших дальнейших исторических исследований, начиная с физики Галилея, и будет то, каким же образом произошел этот столь важный сдвиг в точках зрения и почему проблема "генезиса" познания стала позднее главной.

Здесь мы хотим отметить, что именно геометрия, с присущей ей на­ивной априорной очевидностью, которая оказывается движущей силой любой нормальной геометрической деятельности, определила мышле­ние Галилея и привела его к выдвижению идеи физики, ставшей делом всей его жизни. Так, исходя из практического понимания пути, которым геометрия содействует однозначному определению чувственного мира, ставшего традицией, Галилей заявляет: там, где такая методика создана, мы можем преодолеть относительность субъективных взглядов, сущест­венных лишь для эмпирически созерцаемого мира. На этом пути мы от­крываем тождественную, безотносительную истину, в которой каж­дый может убедиться, каждый, кто в состоянии понять и применять эти методы. Следовательно, здесь мы постигаем, истинно сущее, правда, в форме эмпирически данного сущего, которое все более и более прибли­жается к геометрически идеальной форме, действующей как руководя­щая сила.

Между тем вся чистая математика имеет дело лишь с абстракциями тел и физического мира, а именно только с абстрактными формами, су­ществующими в пространстве-времени и тем самым с абстрактными формами как с "чистыми", "идеальными", предельными формами. Они становятся конкретными для нас в эмпирически чувственном созерца­нии, где действительные и возможные эмпирические формы даны просто как "формы" некоей материи в своей чувственной наполненности, как то, что обычно называли "специфическими" чувственными качествами (цвет, звук, запах и т. п.) и как те качества, которые выразимы в коли­чественных различиях.

Конкретность чувственно воспринимаемых тел, их бытия в дейст­вительном и возможном опыте связана с их изменчивостью. Изменение их места в пространстве и времени, их формы и полноты свойств отнюдь не произвольны или случайны, но в своих чувственно-типологических способах проявления эмпирически зависимы друг от друга. Подобная соотнесенность изменений тел друг с другом является уже моментом по­вседневного опыта; она позволяет воспринять в опыте связность симультанно и сукцессивно сосуществующих тел. Иначе говоря, связует друг с другом их бытие и так-бытие. Нередко, но отнюдь не всегда, компоненты этих реально-каузальных связей в опыте явно противопоставляются. Там же, где этого не происходит и возникает нечто совер­шенно новое, мы задаемся вопросом "Почему оно возникло?" и рассмат­риваем его в определенных условиях места и времени. Вещи чувственно воспринимаемого мира (всегда воспринимаемые так, как они восприни­маются в нашей повседневной жизни и оцениваемые нами как некая дей­ствительность) обладают, так сказать, "привычностью", сохраняясь в ти­пичных, схожих друг с другом обстоятельствах. Если взять чувственно воспринимаемый мир в целом, лишь в его изменчивой данности, то он как целое обладает своей "привычностью", а именно быть столь же при­вычным сегодня, каким привычным он был вчера. Итак, эмпирически воспринимаемый нами мир обладает общим эмпирическим стилем. Из­меняя этот мир в фантазии или предсказывая будущий ход мирового процесса во всей его неизведанности, но все же "как то, чем он может быть", именно в его возможностях, мы неизбежно представляем мир тем же образом, что и раньше. В рефлексии и свободной вариации фантазии мы можем лишь осознавать эти возможности. Итак, мы можем лишь тематизировать инвариантный всеобщий стиль, с помощью которого со­зерцаемый мир сохраняется в потоке всего опыта. Вместе с тем мы ви­дим, что вещи и процессы появляются и протекают не произвольно, а ап­риорно связаны с этим стилем, инвариантными формами созерцаемого мира. Иными словами, связаны универсальной, каузальной регуляцией всего того, что сосуществует в мире, и формированием благодаря этому всеобщей, непосредственной или опосредованной связности, в которой мир оказывается уже не просто вселенной (Allheit), но и всеединством (Alleinheit), чем-то целостным. Априори очевидно, сколь мало мы дей­ствительно постигаем в опыте, исходя из специфических причинных свя­зей, сколь мало нам известно что-либо из прошлого опыта и может быть использовано в будущем опыте.

Этот универсально каузальный подход к созерцаемому миру позво­ляет выдвигать гипотезы, индуктивные заключения, предвидения отно­сительно того, что неизвестно в настоящем, прошлом и будущем. Но в донаучном познании жизни мы сталкиваемся с чем-то приблизительным, с типическим. Как же возможна "философия", научное познание мира, если неопределенное осознание тотальности имеет свои истоки, в которых мир осознается как горизонт при любой смене сиюминутных интересов и познавательных тем? Конечно, как уже было сказано, в своей рефлексии мы можем тематизировать целостность мира и постичь ее каузальным образом. При этом, правда, мы приходим лишь к очевид­ности пустой абстракции: все воспринимаемые события независимо от места и времени определены каузально. В каком же отношении находит­ся она к наличной каузальности мира, которая будучи определенной сетью каузальных связей, делает конкретными все реальные события не­зависимо от времени? "философское", подлинное научное познание ми­ра лишь тогда имеет смысл и лишь тогда возможно, когда открыты ме­тоды, которые позволяют конструировать систематически и заранее бесконечность его каузальных связей от самых неустойчивых, данных в непосредственном опыте, до относительно устойчивых. И эта конструкция при всей ее бесконечности должна быть доказательной. Как же это мыслимо?

Здесь наставницей нам служит математика. Она уже указала нам путь относительно пространственно-временных форм двояким обра­зом. Во-первых, она создала идеальную объективность с помощью иде­ализации физического мира и его пространственно-временной оформленности. Из неопределенных, всеобщих форм пространства и времени, присущих жизненному миру, из свойственных ему эмпирически созер­цаемых форм она создала объективный мир в подлинном смысле слова, а именно бесконечную тотальность идеальных предметностей, опре­деляемых методически и всегда и для любого человека однозначно. Тем самым она впервые показала, что бесконечность предметов, субъективно-релятивных и данных лишь в неопределенных, всеобщих представле­ниях, объективно определяема лишь благодаря априорному всеохваты­вающему методу и мыслима как действительно определенная сама по се­бе . Точнее говоря, определяемая как существующая сама по себе и в сво­их предметах, и в их свойствах, и в своих отношениях. Говоря "мыслима", я имею в виду, что бесконечность конструируема ex datis в своем объ­ективно истинном бытии-самом-по-себе с помощью не просто постули­руемого, но действительно созданного, аподиктически воспроизводимо­го метода.

Во-вторых, математика, вступающая в контакт с искусством изме­рения и руководящая им, нисходя от мира идеальных сущностей (Idealitat) к эмпирически созерцаемому миру, показывает, что может быть достигнут универсальный, действительно созерцаемый мир в са­мих вещах, хотя она, будучи математикой форм, и проявляет интерес лишь к одной его стороне (правда, необходимым образом присутству­ющей во всех вещах), все же в состоянии достичь объективно реального познания совершенно нового рода, а именно аппроксимативно прибли­жающегося к миру ее собственных идеальных сущностей. Вещи эмпири­чески созерцаемого мира в соответствии с образом действия мира (Weltstil) обладают телесностью и суть "res extensae", воспринимаются в своих изменчивых связях и, будучи рассмотрены как целое, представ­ляют собой совокупность, где каждое отдельное тело занимает свое от­носительное место и т.д. С помощью чистой математики и практическо­го искусства измерения можно построить для всего физического мира совершенно новое индуктивное предсказание, а именно на основе уже данных и измеренных характеристик форм "рассчитать" неизбежные ха­рактеристики, еще неизвестные и недоступные для непосредственного измерения. Так идеальная геометрия, отчужденная от мира, становит­ся "прикладной" и вместе с тем в известном смысле всеобщим методом познания реальности.

Но не позволяет ли этот способ объективации мышления, делающий акцент на абстрактном аспекте мира, приблизиться к решению следую­щих вопросов?

Нельзя ли допустить существование чего-то подобного и для кон­кретного мира как такового? Может быть, обращение мыслителей Ренессанса, в частности, Галилея, к античной философии со всей очевид­ностью раскрывает возможность философии как эпистемы, управляю­щей всей наукой об объективном мире? Если чистая математика, приме­ненная к природе, полностью осуществила, как уже было показано, по­стулат эпистемы в сфере форм, то не предвосхитил ли Галилей и идею природы, конструктивно и во всех своих аспектах определяемой в этом способе объективации мышления?

Возможно ли, что с помощью методов измерения, процедур аппрок­симации и конструктивных определений охватываются все реальные свойства и каузальные связи созерцаемого реального мира, опытно ис­следуемого во всех аспектах? Оправдано ли это всеохватывающее пред­сказание и может ли оно стать практическим методом конкретного по­знания природы?

Трудность состоит в том, что материальная полнота "специфиче­ских" чувственных качеств не может восполнить конкретность про­странственно-временных характеристик физического мира, а в своем степенном различии (Gradualitat) эти характеристики не могут рассмат­риваться непосредственно как сами эти формы. Однако эти качества и все, что образует конкретность чувственно воспринимаемого мира, не­обходимо понять как выражение "объективного" мира. И более того, они должны сохранить это значение. Если во всех изменениях субъективных интерпретаций остается несокрушимой достоверность одного и того же мира, связующего нас, самой по себе сущей действительности - именно таков способ мысли, приведшей к выдвижению идеи новой физики, - то все моменты опытного знания открывают нам тот же самый мир. Объ­ективное знание о действительности достижимо, если те стороны, от ко­торых чистая математика абстрагируется, например, от чувственных ка­честв, стороны пространственно-временных форм и их возможных кон­фигураций, если они были математизируемы не непосредственно, а лишь косвенным путем.

f) Проблема смысла естественнонаучных формул

Одно важно для нашего объяснения. Решающей процедурой, кото­рая в соответствии с общим смыслом естественнонаучного метода де­лает возможным систематически упорядоченные и вполне определенные предсказания в сфере непосредственно чувственного опыта и всего воз­можного опытного знания, выходящего за пределы преднаучного жиз­ненного мира, является действительное упорядочивание математиче­ских идеальных сущностей, вначале введенных в гипотезу как что-то неопределенно всеобщее, а затем уже как всеобщее в своей определенно­сти. И если эта процедура сохраняет свой изначальный смысл, то необ­ходимо тематизировать этот смысл для того, чтобы постичь прогресси­рующую последовательность актов созерцания (отныне рассматривае­мых как аппроксимации), указывающих на функциональную координа­цию качеств, короче говоря, на формулы. Иными словами, следуя этим форму лам, сделать эту последовательность актуальной. Это же относит­ся и к самой координации, которая выражается в функциональных фор­мулах, позволяя предсказывать ожидаемые эмпирические регулярности, характерные для практического жизненного мира. Иными словами, если найдены формулы, то уже заранее предполагается практически желае­мое предсказание того, что предположено с эмпирической достоверно­стью в созерцаемом мире конкретной действительной жизни, где мате­матика - это лишь специальная форма практики. Математизация, реа­лизующаяся в формулах, оказывается процедурой, решающей для жиз­ни. Из этого рассуждения становится ясным, что с самых первых шагов формирования концепции и построения метода естествоиспытатель об­наруживает глубокий интерес к решающему, основному звену отмечен­ной выше процедуры - к формулам и с помощью "естественнонаучных методов", "метода истинного познания природы" и всей совокупности весьма искусных методов получает их, делая логически обязательными для каждого человека. Опять-таки, понятно, что было бы ошибочным ис­кать в этих формулах и в их смысле истинное бытие самой природы.

Теперь более внимательно следует рассмотреть "смысл этих фор­мул", а именно объективацию смысла (SinnverauВerlichung), неизбежно осуществляющуюся вместе с формированием и использованием метода. Измерения ведут к числовым мерам, а в общих высказываниях о фун­кциональной зависимости величин вместо определенных чисел исполь­зуются числа вообще, превращаясь во всеобщие высказывания, которые выражают законы функциональной зависимости. Здесь необходимо об­ратить внимание на мощное влияние - с одной стороны, благотворное, с другой - губительное - алгебраических обозначений и способов мыш­ления, получившие в новое время широкое распространение с работ Виета, т.е. еще до Галилея. Прежде всего это означает невиданное расши­рение возможностей арифметического способа мышления, передавае­мого из поколения в поколение в старых, примитивных формах. Возникло свободное, систематическое, априорное мышление, полностью сво­бодное от всякой связи с чувственно воспринимаемой действительно­стью, размышление о числах вообще, числовых отношениях, числовых законах. Поскольку этот способ мышления получил распространение в геометрии, во всей чистой математике пространственно-временных форм, постольку геометрия получила методическую алгебраическую формализацию. Так сформировалась программа "арифметизации гео­метрии", "арифметизации всего царства чистых форм" (идеальных пря­мых, окружностей, треугольников, движений, позиционных отношений и т. д.). Они мыслятся идеальными и точными в той мере, в какой изме­римыми, коль скоро единицы измерения, сами по себе идеальные, обретают смысл пространственно-временных величин.

1. Арифметизация геометрии приводит определенным образом к опу­стошению ее смысла. Действительные пространственно-временные иде­альные сущности, впервые представленные в геометрическом способе мышления под общим названием "чистые интуиции", превратились, так сказать, в чистые числовые формы, в алгебраические образования. При алгебраической калькуляции нужно отказаться от геометрического зна­чения, даже отбросить его считать - означает вспомнить лишь в конце, что числа характеризуют какие-то величины. Конечно, здесь не идет речь об обычном "механическом" счете чисел, а о мышлении, об открытиях, о великих открытиях, но все же(незаметно было осуществлено "симво­лическое" изменение смысла. Из этого позднее проистекает совершенно осознанный методический сдвиг - методический переход, например, от геометрии к чистому анализу, который трактовался как наука в собст­венном смысле, а результаты, полученные в нем, были применены в геометрии. На этом следует хотя бы вкратце остановиться.

Процесс трансформации метода, осуществлявшийся в теоретиче­ской практике длительное время инстинктивно и нерефлексивно, начал­ся с Галилея, достигает в своем непрестанном движении наивысшей точ­ки и вместе с переоценкой "арифметизации" приводит к идее о полной, универсальной "формализации". Это было осуществлено вместе с раз­витием и расширением алгебраической теории чисел и величин, которое завершилось созданием универсального, чисто формального "анализа", "учения о многообразии", "логистики" - все эти обозначения понимают­ся то в узком, то в широком смысле, так как до сих пор, к сожалению, отсутствует однозначное понимание того, что же есть единое матема­тическое поле, осваиваемое в деятельности математиков. Лейбниц, да­леко опередив свое время, впервые выдвинул универсальную и внутренне законченную идею о высшей форме алгебраического мышления, назван­ной им "mathesis universalis". В создании его он видел задачу будущего. Лишь в наше время мы приблизились к систематическому развитию это­го способа мышления. В своем полном и целостном смысле этот способ мышления не означает ничего иного, как всестороннее осуществление (или осуществление до бесконечности своей специфической целостно­сти) формальной логики - науки о смысловых структурах, конструиру­емых чистым мышлением, обладающих пустой, формальной всеобщно­стью и соотносимых "с чем-то более общим". На этой основе возникает наука о "многообразии", которая в соответствии с элементарным зако­ном тождества таких конструкций должна быть системно построена как внутренне непротиворечивая. На своей высшей ступени это - наука об универсуме всех так мыслимых "многообразии". Следовательно, "мно­гообразия" - это сложное всеединство предметов вообще, которые мыс­лятся как "известные" лишь в пустой, формальной всеобщности, а имен­но мыслятся как определяемые через модальность "нечто-вообще". Сре­ди этих всеединств выделяются так называемые "конечные" многообра­зия. Их определение с помощью "полной аксиоматической системы" приводит к своеобразной целостности всех дедуктивных определений, включающих в себя целостность формального субстрата. С помощью этой целостности, можно сказать, конструируется формально-логиче­ская идея некоего "мира вообще". "Учение о многообразии" в охаракте­ризованном выше смысле слова - это универсальная наука о конечных многообразиях.

g) Выхолащивание смысла математического естествознания при "тех­низации"

Это чрезмерное расширение внутренне формальной, но ограничен­ной алгебраической арифметики имеет свою априорную форму в "кон­кретно материальной" (sachhaltigen) чистой математике, в математике "чистых интуиции" и тем самым она может быть применена к матема­тизируемой природе; а так же и к себе самой - к прежней алгебраической арифметике, а при своем расширении - и ко всем ей присущим формаль­ным многообразиям. Следовательно, на этом пути она возвращается к себе самой. Подобно арифметике, она формирует свою достаточно ис­кусную методику, втягиваясь в такой процесс трансформаций, в резуль­тате которого она становится прямо-таки искусством, а именно искус­ством. достижения результатов с помощью техники калькуляции по оп­ределенным правилам, результатов, действительный, истинный смысл которых тематизируется и постигается предметно-ориентированным и реально осуществляющимся мышлением. Любой способ мысли и дости­жения очевидности неотъемлемы от техники как таковой и существуют только в действии. Операции с буквами, знаками связей и отношений (+, х, = и т. д.), их соединение по определенным правилам ничем не отли­чается от карточной или шахматной игры. Здесь с самого начала полно­стью исключается мысль о том, что эти технические процедуры получа­ют смысл и истинность корректных результатов подобно тому, как "формальная истина" принадлежит формальному "mathesis universalis" (универсальному знанию); она исключается из формальной теории мно­гообразии, как исключалась и из прежних алгебраических теорий чисел и величин и из всех технических приложений, без какого-либо обраще­ния к их собственному научному смыслу; к этому же относится и при­ложение к геометрии - к чистой математике пространственно-времен­ных форм.

Процесс перехода от материальной математики к ее формально-логазированной форме и расширение формальной логики, становящейся самостоятельной в качестве чистого анализа и учения о многообразии, вполне правомерен и даже необходим. Это же относится и к процессу технизации, который временами полностью растворяется в сугубо тех­ническом мышлении. Это - метод, который должен быть осознан и ис­пользуем совершенно сознательно. Но это происходит, если стремятся избежать опасных смысловых сдвигов, стремятся к тому, чтобы сохранить действенность первоначального определения смысла метода, при­дававшего смысл всему познанию мира. И более того, если стремятся ос­вободиться от непроблематизируемых традиций, которые уже при вы­движении новой идеи и нового метода вносили элемент неясности в их смысл.

Конечно, как мы уже говорили, формулы- уже полученные или пол­учаемые - составляют основной интерес во всех открытиях естествоис­пытателей. Чем дальше идет физика по пути действительной математи­зации чувственно данной окружающей природы, тем больше в ее рас­поряжении математических и естественнонаучных принципов, и вместе с этим расширяется используемый ею инструментарий - "mathesis uni-versalis" (универсальное знание), уже сформированное, и тем большей становится область возможных дедуктивных выводов о новых фактах квантифицируемой природы и правил, относящихся к определенным процедурам проверки. В этом заключается обязанность физика-экспери­ментатора и трудного восхождения от созерцаемого внешнего мира и от осуществляемых в нем экспериментов и измерений к тому, что пред­ставляет полюс идеального. Представители математической физики, наоборот, пребывают в арифметизируемой сфере пространства-време­ни, или в сфере формализуемого "mathesis universalis", рассматривают привнесенные сюда математически-физические формулы как специаль­ные чистые конструкции формального "Mathesis", удерживающего ин­вариантные константы, которые проявляются в них как функциональ­ные законы фактуальной природы. Принимая во внимание то, что "за­коны природы либо уже доказаны, либо действуют как рабочие гипоте­зы", на основе целостной системы формальных законов этого "Mathesis", имеющихся в распоряжении, делаются логические выводы, результаты которых принимаются экспериментаторами. Они формируют и налич­ные логические возможности новых гипотез, которые должны быть со­вместимы со всей системой (знания), считающейся в это время надеж­ной. Они заняты разработкой таких форм гипотез, которые здесь допу­стимы как гипотетические возможности для интерпретации каузальных регулярностей, эмпирически констатируемых благодаря наблюдению и эксперименту в противоположных - идеальных терминах, присущих им, т.е. в терминах точных законов. В своей работе физик-экспериментатор постоянно направлен на идеальные меры, на числовые величины, на все­общие формулы. Это, следовательно, образует ядро интересов любого естественнонаучного исследования. Все открытия и прежней, и новой физики - это открытия в мире, так сказать, формул, упорядочивающих природу.

Смысл формул заключен в идеальных сущностях, в то время как весь тяжкий труд<познания> принимает характер простого движения к поставленной цели. Здесь следует подчеркнуть влияние технизации, уже ранее отмеченной, формально-математического мышления: превраще­ние мышления из опытного мышления, делающего открытия и создаю­щего гениальные конструктивные теории, в мышление, которое имеет дело с изменяющимися, "символическими" понятиями.Тем самым опустошается как чисто геометрический, так и естественнонаучный способ мысли, реализующийся в приложениях к эмпирической природе. Кроме того, технизация пронизывает все естествознание, кроме некоторых ме­тодов. Это обнаруживается не только в том, что методы затем "механи­зируются". Сущность всех методов заключается в тенденции наделить себя внешним бытием в технизации. Таким путем в естествознании осу­ществляются разнообразные смысловые изменения и сокрытие смысла. Взаимодействие экспериментальной и теоретической физики, огромная, беспрерывно осуществляющаяся подлинно мыслительная работа проте­кает в превращенном горизонте смысла. Хотя здесь указывается и осоз­нается одно из немаловажных различий между наукой, одна­ко для осмысления того своеобразного смысла, который должен быть раскрыт в природе с помощью технических методов, еще не наступило время. Сказанного достаточно для того, чтобы возвратиться к выдвину­той Галилеем идее математизации природы - итогу его продуктивных размышлений и обратиться к тому, что же хотели достичь на пути ма­тематизации Галилей и его последователи, каков смысл осуществленной ими работы.

h) Жизненный мир как забытый смысловой фундамент естествознания

В высшей степени важно подчеркнуть, что уже Галилей осуществил замещение единственно реального, опытно воспринимаемого и данного в опыте мира - мира нашей повседневной жизни миром идеальных сущ­ностей, который обосновывается математически. Это замещение было воспринято его последователями и физиками последующих столетий.

В геометрии Галилей сам был восприемником. Воспринятая им ге­ометрия и воспринятый им способ "созерцательной" концептуализации, доказательства, "интуитивных" конструкций уже не был той изначально данной геометрией; в этой "созерцательности" она утратила свой смысл. Уже античная геометрия была специфического рода, она весьма далеко отошла от первоистоков непосредственного созерца­ния и первоначально созерцательного мышления, которые и послужили истоком и так называемой геометрической интуиции, оперирующей иде­альными сущностями, и конструирования ею своего смысла. Геометрии идеальных сущностей предшествовало практическое искусство землеме­рия, которое ничего не знало об идеальных сущностях. Однако такие предгеометрические. процедуры заложили смысловой фундамент гео­метрии, фундамент для величайшего открытия - открытия процедуры идеализации: к этому же относится и изобретение идеального мира ге­ометрии, иначе говоря, методики объективирующего определения иде­альных сущностей с помощью конструкций, обладающих "математиче­ским существованием". .Роковое упущение Галилея заключалось в том, что он не обратился к осмыслению изначальной смысловой процедуры, которая, будучи идеализацией всей почвы теоретической и практиче­ской жизни, утверждала его в качестве непосредственно чувственного мира (и прежде всего в качестве эмпирически созерцаемого физического мира), из коего и проистекает мир геометрических идеальных фигур дано непосредственно, не стало предметом размышления, не стало предметом размышления то, как в свободном фантазировании из непос­редственно созерцаемого мира и его форм создаются, правда, в качестве лишь возможных, эмпирически-созерцательные и отнюдь не точные формы)какова мотивация и какова та новая процедура, которая впервые собственно и предполагает геометрическую идеализацию. В восприня­тых геометрических методах эти процедуры уже не были жизненными, тем не менее сознательно завышался внутренний смысл точности, харак­терный для осуществленных методов, до уровня теоретического созна­ния. Поэтому и могло показаться, что геометрия сама создает собствен­ные, непосредственно очевидные априорные "созерцания" и свою абсо­лютную истину с помощью мышления, управляющего ими, истину, при­ложимость которой есть нечто само собой разумеющееся. То, что при­нималось за нечто само собой разумеющееся, оказалось видимостью, как было уже показано выше, при интерпретации мышления Галилея, где было отмечено, что приложение геометрии имеет гораздо более слож­ные смысловые истоки, что все это осталось и для Галилея, и для его по­следователей скрытым. Следовательно, от Галилея берет свое начало за­мещение идеализованной природы природой (непосредственно) преднаучным образом созерцаемой.

Нередко любое случайное (и даже "философское") переосмысление технически искусного труда останавливается на выявлении специфиче­ского смысла идеализованной природы, не достигая радикального ос­мысления конечных целей естествознания нового времени и связанной с ним геометрии, целей, которые вырастают из преднаучной жизни и ее мира. С самого своего возникновения естествознание и связанная с ним геометрия должны служить целям, которые заключены в этой жизни и должны быть соотнесены с жизненным миром. Человек, живущий в этом мире, в том числе и человек, исследующий природу, может ставить все свои практические и теоретические вопросы, только находясь внутри этого мира, может теоретически относиться к нему лишь в бесконечно открытом горизонте непознанного. Всякое познание законов обеспечи­вает переход от знания лишь законов к рациональному предвидению осуществления действительных и возможных феноменов опыта, выявляемых им при расширении опыта с помощью систематических наблю­дений и экспериментов, проникающих за горизонт непознанного и проверяемых различными формами индукции. Конечно, повседневная ин­дукция предшествует индукции, осуществляемой в соответствии с науч­ным методом, но и она по сути не изменяет смысл предданного мира как горизонта всех форм индукции, исполненных смысла. Мы сталкиваемся с этим миром как миром известных и неизвестных нам реалий. К миру действительного, опытного созерцания принадлежат и форма простран­ства-времени, и все формы организации тел, среди которых мы сами жи­вем в соответствии с телесным способом существования личности. Од­нако здесь мы не сталкиваемся ни с геометрическими идеальными сущ­ностями, ни с геометрическим пространством, ни с математическим вре­менем во всех его формах. Важное, хотя и тривиальное замечание. Однако эта тривиальность уже в античной геометрии была искажена точной наукой, а именно отождествлением методически идеализирующей процедуры с тем, что предпослано в качестве действительности до всякой идеализации, дано в качестве некоего неопровержимого утверждения. Этот действительно созерцаемый, опытный и в опыте постигаемый мир, в котором практи­чески разворачивается вся наша жизнь, сохраняется неизменным в своей собственной сущностной структуре, в собственном конкретном каузаль­ном способе бытия независимо от того, постигаем ли мы его непосред­ственно или с помощью каких-то искусственных средств. Следователь­но, они изменяются не вследствие того, что мы изобретаем особое ис­кусство - искусство геометрии или искусство, изобретенное Галилеем и называемое физикой. Что же в действительности происходит благодаря этому искусству? Прежде всего достигается предвидение, экстраполиру­ющееся на бесконечность. Можно сказать, что на предвидении, на ин­дукции основывается вся жизнь. Уже в простом опыте индуцируется до­стоверность бытия. "Видимые" вещи всегда нечто большее, чем то, что мы в них "действительно и подлинно" видим. Зрительное восприятие по своей сути состояние самосущее (Selbsthaben) в единстве с пред-усмот­рением (Vor-haben) и пред-мнением (Vor-meinen). Вместе с пред-усмот­рением любая практика имплицитно включает в себя индукцию так, что предсказания, полученные благодаря обычной, а также благодаря четко сформулированной и "проверяемой" индукции, являются знаниями, не­посредственными в противовес знаниям, полученным благодаря "мето­дической" индукции, которая, став методом физики Галилея, экстрапо­лирует свои процедуры на бесконечность.

В геометрической и естественнонаучной математизации мы осуще­ствляем примерку одеяния идей, адекватных жизненному миру - миру, данному нам в нашей конкретно мирской жизни как действительный мир, с открытой бесконечностью возможного опыта, примеряем одеяние так называемых объективно-научных истин, т. е. конструируем числа -индикаторы, определяемые с помощью постоянно проверяемых мето­дов, действительно (как мы надеемся) осуществляющихся порознь, с ре­альной и возможной полнотой смысла конкретно-чувственных форм жизненного мира. Тем самым мы получаем возможность предсказания конкретных, еще не существующих или уже не существующих в реальности мировых событий, созерцаемых в жизненном мире. Это предска­зание намного превосходит процедуры повседневного предсказания.

Одеяние идей, присущее "математике и математическому естество­знанию", или же одеяние символов, характерное для символическо-ма­тематических теорий, охватывает все конструкции, с помощью которых ученые замещают жизненный мир, придавая ему покров "объективной, действительной и истинной" природы. Одеяние идей создает то, что мы принимаем за истинное бытие, которое на деле есть метод - с его по­мощью действительно опытные и опытно постигаемые внутри жизнен­ного мира предсказания (вначале весьма грубые} совершенствуются "на­учным образом" до бесконечности: покров идей приводит к тому, что подлинный смысл методов, формул, "теорий" остается непонятым, а при наивном объяснении возникновения метода никогда и не может быть по­нятым.

Проблема, как подобная наивность, может быть и постоянно была действительным историческим фактом, никогда не была осознана в своей радикальности. И метод, цель которого заключается в система­тическом решении бесконечной научной задачи и в достижении опреде­ленных результатов, может проистекать из этой наивной установки и функционировать столетия с непрерывной пользой, не получая действительного осознания своего смысла и внутренней необходимости таких , процедур. Итак, отсутствовал и до сих пор отсутствует подлинно очевидный самоотчет активно-познающего субъекта не только о том, что он сделал нового, о том, чем он занимается, но и о всех импликациях смысла, скрытых процессами окаменения прежних традиций и возник­новения новых традиций, он не дает себе отчета в устойчивых предпо­сылках своих конструкций, понятий, принципов, теорий .Полезность на­уки и ее методов не столь очевидна как полезность действующей и на­дежной машины, которой человек может научиться управлять, не пости­гая внутренний смысл всех возможных и необходимых действий. Но не может ли геометрия, да и наука вообще, быть спроектирована, подобно машине, исходя из некоего научно совершенного понимания? Не приве­дет ли это вновь к "регрессу в бесконечность"?

И, наконец, не стоит ли эта проблема в одном ряду с проблемой ин­стинкта в обычном смысле слова? Не есть ли это проблема скрытого ра­зума, который впервые явно осознал себя в качестве разума?

Галилей - создатель или, отдавая должное его предшественникам, один из создателей физики. Это - гений, одновременно положивший на­чало и завершивший физикалистское понимание природы. Он открыл математическую природу, выдвинул идею метода, бесконечного пути физических исследований и открытий. Помимо универсальной каузаль­ности созерцаемого мира (как его инвариантной формы) он открыл то, что в дальнейшем стало называться "законом причинности", "априорной формой" "истинного" (идеализованного и математического) мира, от­крыл "закон точной законосообразности", благодаря которому каждое событие идеализованной природы стало рассматриваться с точки зре­ния точных законов. То, что Галилей был зачинателем и завершителем физикалистского понимания природы, для нас сегодня несомненно. Ни­чего принципиально не изменилось в результате мнимо философской и разрушительной критики "классических законов причинности" со сто­роны представителей новой, атомной физики. При всех ее новациях все же сохранилось, как мне кажется, принципиальное существо, а именно идея природы, математической самой по себе и данной нам в формулах и интерпретируемой нами лишь благодаря формулам.

Я с полной серьезностью называю Галилея наиболее выдающимся мыслителем нового времени. Я восхищен величайшим основателем всей классической и неклассической физики, его в высшей степени порази­тельным способом мысли, который не был сугубо механистическим.

Этот способ мысли не принижается осуществленным выше объяснением его и той принципиальной критикой, которая показывает, что своеобразный, изначальный смысл теорий, выдвинутых великими и ве­личайшими физиками, от них скрыт и остается скрытым. Речь идет не о смысле, который метафизически и спекулятивно утаивается в чем-то, а о смысле метода, обладающего принудительной очевидностью: весьма своеобразным и все же действительным, метода, становящегося понят­ным при оперировании с формулами и в своем практическом приложении - в технике.

В каком отношении все сказанное до сих пор является односторон­ним? Какие новые горизонты важнейших проблем еще недостаточно вы­явлены для осмысления жизненного мира и человека как его субъекта? Все это можно обсуждать после того, как мы сделаем шаг вперед в объ­яснении внутренних, движущих сил исторического развития.



Похожие:

Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconДокументы
1. /Гуссерль_Философия как строгая наука/101_26.TXT
2. /Гуссерль_Философия...

Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconТемы Философия Духовная философия + Рационализм. Современные наука и техника
Последние научные достижения. + Технические усовершенствования. + «Безумные» идеи. + Альтернативная наука + Нетрадиционная наука...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconВ. Н. Сагатовский > Философствование может осуществляться в двух формах: как наука и как один из жанров искусства. Философия как наука имеет дело с категориями, вненаучное философствование с метафорами, символами, э
Философствование может осуществляться в двух формах: как наука и как один из жанров искусства. Философия как наука имеет дело с категориями,...
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconЭдмунд Гуссерль
Однако выражения развертывают свою функцию значения и в душевной жизни в одиночестве, где они более не функционируют как признаки....
Эдмунд гуссерль философия как строгая наука. Логические исследования iconЭдмунд Гуссерль
Однако более глубокое основание необходимости начинать логику с анализа языка Милль видит в том, что иначе не было бы возможности...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов