Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания icon

Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания



НазваниеЕ. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания
Дата конвертации17.09.2012
Размер229.07 Kb.
ТипДокументы

Е.А. Тюгашев

Термин и концепт: диалектика формы и содержания


В одной из публикаций нами была предложена трактовка термина как объективной мыслительной формы1. Суть идеи состояла в том, что содержание научного термина имеет не только научно-понятийную, но и языковую детерминацию. Из этой, в общем-то тривиальной, но аксиоматической посылки делался вывод, что значение научного термина должно находится в области допустимых значений семантического поля лексемы естественного языка. Соответственно, в прогрессивно развивающейся научно-исследовательской программе значение термина не может противоречить семантике используемого слова.

В онтологическом плане сформулированное нами правило основывается на том факте, что форма слова, т. е. совокупность внешних и внутренних взаимосвязей его слова составляет отчасти его содержание. Значение научного термина определяется, соответственно, системой его взаимосвязей не только в понятийной системе, но и в системе естественного языка.

Методологическое значение правило базисной детерминации содержания термина было проиллюстрировано на примере термина «собственность». В частности, было показано, что понятие собственности как отношения не удовлетворяет его стихийно-языковому пониманию, сложившемуся в экономической практике. Соответственно, уточнять содержание термина предлагалось в пределах ограничений сложившейся объективной мыслительной формы.

Таким образом, правило базисной детерминации содержания термина его формой имеет не только негативное, но и позитивное значение. В негативной функции представляется возможным отфильтровать те определения, которые выходят за пределы семантического поля слова, используемого в качестве термина. В позитивной функции удается сформулировать перечень необходимых признаков, которым должно удовлетворять содержание термина.

Предложенный подход в последние годы был нами в последующем реализован в анализе терминов ряда научных дисциплин1. Приведем дополнительные примеры и попытаемся обобщить накопленный опыт.

1. «Прикрытие».

В профессиональном языке военных, правоохранительных органов и спецслужб широко используется термин «прикрытие». Между огневым прикрытием в военном деле и оперативным прикрытием в оперативно-розыскной деятельности обычно не усматривается системной терминологической связи.

Так, во-первых, под оперативным прикрытием понимается легендируемое положение оперативного сотрудника, маскирующего его действительный статус. Концепт положения (статуса) фиксирует момент покоя состояния (покоя), тогда как в случае огневого прикрытия имеется в виду некоторый процесс. Во-вторых, оперативное прикрытие предстает исключительно как семиотический, информационный процесс.
Возникает вопрос, действительно ли термин «оперативное прикрытие» должен обозначать столь ограниченный круг прикрытий?

Этимологический анализ термина «прикрытие», в частности, показал, что семантическое поле термина «прикрытие» наряду с обиходно-бытовыми значениями включает специальные контексты – военный и конспиративный. Например, латинское «caveo» значило: ) быть бдительным, осторожным, остерегаться, беречься, принимать меры предосторожности, быть начеку; 2) ограждать, охранять, защищать; 3) гарантировать, обеспечивать, давать в виде залога; 4) распорядиться, предусмотреть, определить; 4) парировать, отражать (об ударах)1. На этом основании можно предполагать, что использование прикрытий в оперативно-розыскной деятельности производно от их использования в бытовой, а затем и в военной деятельности.

Как следствие, содержание термина «оперативное прикрытие» должно быть значительно более общим, абстрактным по сравнению с «легендируемым положением». Действительно, в разведке, например, в функции прикрытия активно используются «тайники», которые едва ли можно считать «положением сотрудника». Таким образом, термином «оперативное прикрытие» фактически замещается довольно частная разновидность оперативных прикрытий, для обозначения которой должен быть введен особый термин.

2. «Оперативный».

В истолковании содержания термина «оперативно-розыскная деятельность» серьезные затруднения представляет мотивированность использования терминоэлемента «оперативный» и разъяснение его содержания. В современном русском языке термин «оперативный» имеет два основных значения: 1) непосредственно, практически осуществляющий что-нибудь; 2) способный быстро, вовремя исправить или направить ход дел2. Ввиду явной неотносимости в указанных значениях термина «оперативный» к практике оперативно-розыскной деятельности возникает ощутимый дискомфорт для языкового сознания, семантическое неудобство, что вызывает мощное языковое сопротивление и произвольные вариации в альтернативных определения.

Обратим внимание, что латинские слова opera, operatio действительно означают «работа», «труд»1. Но термин «оперативный» полезно также соотнести с латинским словом оperio, которое означает: 1) покрывать; 2) окутывать; 3) хоронить 4) закрывать; 5) запирать; 6) скрывать, таить в себе. К гнезду однокоренных с оperio слов принадлежат также оperculo (снабжать крышкой, закрывать), оperculum (покрышка), оperimentum (крышка, покров, покрывало, оболочка, скорлупа)2. Рассматриваемая группа слов несет в себе комплекс значений, связанных с сокрытием таинственного, опасного. Так, opertaneus значит сокрытый, сокровенный, тайный; operte — скрыто, иносказательно. Opertorium, с одной стороны, означает «покрывало; одеяло, покров», с другой же — «могила, гробница». Opertum — это «потаенное место, тайник» и «тайна, секрет, таинственное изречение». Opertus также означает и «скрытый, тайный, потаенный» и «окутывание, закрывание, покров». В контексте скрытия тайны употреблялись слова opertio (покрытие) и operto (закрывать, прикрывать). Таким образом, в своих истоках слово «оперативный» включает архаическое, древнейшее значение прикрытости, т. е. сокрытости сокровенного и таинственного, настолько опасного, что требует захоронения.

Антонимами к рассматриваемой группе слов являются apertus (неприкрытый, незащищенный щитом или броней) и aperio, которое означает: 1) открывать, отворять 2) обнажать, обнаруживать, делать явным, показывать; apertio conjurationem — раскрыть заговор 3) делать доступным, предоставлять, отдавать в распоряжение; 4) раскапывать, вскапывать, прорывать, расчищать, пролагать; 5) мед. вскрывать, разрезать3. Выявление, обнаружение и вскрытие ассоциируются таким образом с разоблачением и снятием прикрытий.

Думается, латинское opertus вполне может рассматриваться как первоисточник для термина «оперативный», используемого в профессиональном языке для обозначения деятельности спецслужб. Это «недостающее звено» в семантической эволюции термина «оперативный» оправдывает и присутствующую в профессиональной терминологии интерпретацию «оперативного» как «скрытого, тайного». Вместе с тем, данная гипотеза открывает определенные эвристические перспективы в терминологической политике, обосновании и раскрытии содержания таких профессиональных терминов как «прикрытие», «сокрытие», «раскрытие», «проникновение», «разработка» и т. п.

^ 3. «Защита интересов».

В юриспруденции расхожим является выражение «защита интересов». А мыслимо ли вообще такое явление как защита интереса? Если термин «интерес» использовать в значениях «потребность», «направленность деятельности» и пр., то едва ли правильным будет говорить о его защите. Голод, жажда — это потребности, которые не защищаются, а удовлетворяются. Интересы, соответственно, реализуются и обеспечиваются.

При тщательном анализе понятия законного интереса как объекта правовой защиты выясняется, что законный интерес в правовом поле существует не как «потребность» или «необходимость», а как «дозволение»1 или действие, реализующее законный интерес2. Поскольку дозволение как возможность существует в единстве с некоторой действительностью, что можно говорить о защите возможности реализовать законный интерес.

Семантическая сочетаемость слов «интерес» и «защита», безусловно, ограничена. Как представляется, словосочетание «защита интереса» является лексически несовместимым и содержит языковую неточность, которая при дальнейшем развертывании дискурса конституирует ошибочную стратегию поведения. Защитив интерес, можно остаться без условий и результатов его реализации, остаться, как принято говорить, «при своих интересах», т. е. «ни с чем». Ошибочная языковая политика, таким образом, дезориентирует субъекта практического действия.

^ 4. «Национальная безопасность».

Распространенными, но проблематичными являются официальные, но крайне несуразные определения национальной безопасности как безопасности (защищенности) личности, общества и государства, народа. Следует уточнить, национальная безопасность — это безопасность чего? какого предмета (объекта или субъекта)? Может показаться, что это безопасность нации. Но так ли это?

Термин «национальная безопасность» семантически допускает двоякую интерпретацию. Во-первых, национальная безопасность может пониматься как безопасность нации (сравни: личная безопасность — безопасность личности, государственная безопасность — безопасность государства). Во-вторых, национальная безопасность может пониматься как безопасность в сфере межнациональных отношений, т. е. обеспечиваемая нацией во взаимодействии с другими нациями (по аналогии с безопасностью военной, политической, экономической, экологической и др.). Обе интерпретации представляются правомерными, но очевидная разница между ними требует определенности в их соотнесении.

Валентная структура термина «безопасность» включает, как правило, указание на объект (безопасность кого?, чего?), качество (какая безопасность?) и условия (безопасность при…, на…, в…). Официальные концепции национальной безопасности как объект рассматривают конкретное государство — Республика Беларусь, Российская Федерация и пр. Более точно, поэтому следует говорить о концепциях (и концепте и термине) национальной безопасности государства. Таким образом, в официальных трактовках национальная безопасность — это не безопасность нации, а безопасность государства.

5. «Безопасность».

Обратим внимание на амбивалентность, двойственность семантики слова «безопасный». Оно значит: 1) не угрожающий вредом, опасностью («безопасная бритва»); 2) надежно защищенный от опасностей1. Когда говорят о безопасности некоторого явления, подразумевают отсутствие опасности либо по отношению к нему, либо с его стороны. При субстантивации прилагательного «безопасный» слово безопасность также получает два соответствующих значения. Например, в определении безопасности продукции (товара, работы, услуги) как ее «свойства, выражающегося в отсутствии опасности для жизни, здоровья, имущества потребителя и окружающей среды при обычных условиях его использования, хранения, транспортировки и утилизации»2 слово «безопасный» использовано в первом значении. Когда говорят о безопасности государства, то слово «безопасность» используют, как правило, во втором значении.

В русском языке семантическое поле слова «безопасность» фактически включает два противоположных значения. Эквивалентом слова «безопасность» в его втором значении в английском языке является слово «security»3. Как эквивалент слова «безопасность» в первом его значении в английском языке чаще употребляется французское по происхождению слово «safety».

В англоязычных странах в сфере обеспечения безопасности устойчивыми является речевые обороты «security and safety» и «safety and security», которыми обозначают взаимосвязь единство указанных аспектов безопасности. В англоязычных документах по проблемам национальной безопасности эти термины используются практически как синонимы. Но при всей синонимии этих слов предпочтение фактически все же отдается слову security.

Существование в русском языке одного слова, семантическое поле которого включает противоположные интерпретации безопасности как двустороннего явления, позволяет разрабатывать рефлексивную концепцию безопасности, учитывающую взаимную угрожаемость взаимодействующих объектов.

6. «Коррупция».

Коррупция обычно ассоциируется со взяточничеством. Вместе с тем общим мотивом является восприятие коррупции как негативного явления, дисфункции, снижающей эффективность государственного аппарата. В связи с этой превалирующей оценкой обращает внимание семантика латинского corruptus: 1) испорченный, 2) расстроенный, 3) больной, 4) превратный, 5) бессчетный, развращенный, порочный; продажный, подкупный или подкупленный; 6) обесчещенный, опозоренный1.

«Порча» и «разложение» государственного аппарата — процесс естественно-исторический. Впервые экономический механизм этого процесса, как известно, описал Платон в «Государстве» на примере конкретных государственных устройств. Объективность процесса коррупции означает, что она не сводится к злонамеренному субъективному произволу конкретных лиц. Это системный экономический эффект динамики служебной деятельности. В общеэкономическом плане его можно сравнить с физическим и моральным износом техники, а также сопутствующим износу процессом амортизации. Подобные сравнения коррупции с «коррозией», «кариесом» широко распространены даже в специальной литературе.

Аналогия с износом, на мой взгляд, вполне уместна, так как не только техника, но аппарат любой службы имеет фиксированный срок эксплуатации и постепенно разрушается в ходе функционирования. Говоря о коррупции, подразумевают как процесс «институционального износа», так и формирование своего рода амортизационного фонда на случай выбытия должностного лица. Таким образом, семантика слова «коррупция» становится концептуальной основой для ее специального определения как феномена традиционной экономики1.

^ 7. «Традиция» — «трансмиссия»?

Традиция в своем функциональном бытии отождествляется с трансмиссией. Так, Э.С.Маркарян отмечает: «Культурная традиция — это выраженный в социально организованных стереотипах групповой опыт, который путем пространственно-временной трансмиссии аккумулируется и воспроизводится в различных человеческих коллективах»2.

Разграничение традиции и трансмиссии представляется возможным, если традицию понимать не собственно как передачу наследия, а как само это наследие (или отдельные его элементы). Такого понимания традиции, правда, крайне непоследовательно, уже длительное время придерживается А.Ф. Гофман: «Традиция (от лат. traditio — передача; предание), элементы социального и культурного наследия, передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся в определённых обществах, классах и социальных группах в течение длительного времени; охватывает объекты социального наследия (материальные и духовные ценности); процесс социального наследования; его способы»3. Непоследовательность заключается, очевидно, в том, что традиция сначала ограничивается передаваемыми элементами наследия, а затем в состав традиции дополнительно включаются процесс и способы передачи этих элементов.

Редкие исследователи обращаются к этимологии термина «традиция». И практически ни один из них не анализирует семантическое поле термина во всей его полноте. Латинское traditio означает: 1) передача, вручение; 2) выдача, сдача; 3) преподавание; обучение; 4) предание, повествование; 5) установившееся издавна мнение или привычка1. Как можно заметить, семантика латинского термина имеет мало общего с его современными экспликациями.

В одной из современных энциклопедий специально разъясняется, что понятие «традиция» генетически восходит к лат. traditio, к глаголу tradere, означающему «передавать». И первоначально это слово использовалось в буквальном значении, обозначая материальное действие: древние римляне применяли его, когда речь шла о необходимости вручить кому-то некий предмет и даже отдать свою дочь замуж2.

Оказывается, что в своем первоначальном значении термин поляризован. С одной стороны, он фиксировал односторонний акт передачи вещи, а с другой — передачи знания. К этому акту передачи преемственность поколений имела отдаленное отношение, пожалуй, не большее, чем в любом акте взаимодействия, если усматривать за его участниками представителей разных поколений.

В чем же тогда состоит основа социального взаимодействия в традиции как передаче? Автор цитированной выше статьи высказывает следующее мнение: «Таким образом, границы семантического спектра понятия традиции жестко указывают на основное качественное отличие всего того, что можно подвести под это понятие: традиция — это, прежде всего, то, что не создано индивидом или не является продуктом его собственного творческого воображения, короче, то, что ему не принадлежит, будучи переданным кем-то извне»3. И это «извне» может оказаться откуда угодно. Традиция оказывается ассиметричным актом «вручения – приема». Передается то благо, которым заведомо не обладает контрсубъект, причем не обладает не в силу временных обстоятельств, а вследствие объективной лишенности. Поскольку лишенность взаимна, то передача может быть взаимной при соблюдении той же асимметрии. Главное — каждый субъект располагает уникальным благом, которое нельзя получить иначе как посредством передачи по общему принципу «услуга — за услугу». Следовательно, традиция — это феномен традиционной экономики услугообмена.

Кроме того, произведенная аналитика концепта традиции имеет своим результатом перевод традиции как онтологического объекта из диахронного в синхронный план. Традиция распространяется не в рамках одной замкнутой культуры от поколения к поколению, а в синхронном плане от одной культуры к другой1.

8. «Культура».

В.С. Степин рассматривает культуру как систему исторически развивающихся надбиологических программ («информационных кодов», «социокодов») человеческой жизнедеятельности. Вместе тем, по его мнению, культура «хранит, транслирует этот опыт (передает его от поколения к поколению)», «генерирует новые программы деятельности, поведения и общения». Получается, что программы (социокоды) сами себя хранят, транслируют, генерируют, реализуют себя. Культура оказывается почти Абсолютным Духом Гегеля2.

Любопытно, что семантика латинского слова cultura как причастия будущего времени от colo, соlere восходит к значениям: 1) обрабатывать, возделывать; 2) взращивать; 3) обитать, населять. Ю.С. Степанов подчеркивает, что вместе перечисленные значения составляют древнейший комплекс латинского слова cultura. Его концепт включает в себя три грани единого смысла: «обустройство того места, где живешь; прежде всего обработка земли, уход за ней; почитание богов — хранителей этого места; сбережение богами людей, которые в таком месте живут и которые так хорошо поступают»3.

Несомненно, что в латинском cultura интуиция деятельности представлена достаточно отчетливо. Примечательно также, что в китайском языке термин культура — вэнь-хуа — содержит терминоэлемент хуа, означающий «превращать», «видоизменять», «растворяться», «таять». Поэтому думается, что деятельностный аспект содержания языкового концепта культура не должен быть утрачен при его терминологизации.

Итак, семантика культуры как термина естественного языка включает процессуальный, деятельностный оттенок. К тому, что говорилось об этом выше, добавим следующее замечание А. Асояна и А. Малафеева: «Форму colere в латинском языке лингвисты возводят к индоевропейскому *kuel-, имеющему значения 'двигаться', 'вращаться'. (От корня *kuel- происходит ст.-сл. коло — 'колесо', 'круг', 'горизонт', и др.-рус. коло с теми же значениями (мн. ч. колеса или кола; форма кола имеет еще значения 'телега', 'повозка'. Характерно, что в своем исходном смысле ('двигаться', 'вращаться') и.-е. глагольный корень *kuel- «означал действия, имеющие субъектом как вещь (откуда — „колесо"), так и человека — отсюда значение „находиться в каком-либо месте" (по той же семантической модели, что и новое русск. вращаться в каком-либо обществе)»1. Таким образом, лингвоконцепт культуры включает интуицию не просто одномоментного акта деятельности по обработке и видоизменению предмета, а деятельности систематически повторяющейся. И эта интуиция, на наш взгляд, должна быть удержана в концепте культуры.

Принципиально важным является выявление первичного, изначального значения латинского cultura. Как указывают Ю. Асоян и А. Малофеев, в латинском языке семантическое поле культуры складывался из двух взаимосвязанных моментов: 1) «жить в каком-либо месте» — colere, in-colere; 2) «обживать какое-либо место, обрабатывать землю в своем месте», и уже отсюда «обрабатывать», «культивировать» — colere. «Таким образом, с точки зрения эволюции латинского соlere, — пишут авторы, — значение “населять” скорее всего является исходным, тогда другие значения можно было бы толковать как производные ему»1.

Таким образом, первичное значение латинского cultura выражает деятельность некоторой локальной общности людей по обживанию какой-либо территории, ландшафта. Следовательно, аспект общности населения в его существенной связи с ландшафтом, с его месторазвитием должен быть, безусловно, учтен при разработке концепта культуры. Нельзя, следовательно, культуру противопоставлять «натуре». Культура и есть обживание, обработка, возделывание ландшафта. Культура есть месторазвитие — взаимообусловленное развитие этноса и населяемого им ландшафта2.

^ 9. «Диалог культур».

Современный дискурс пронизан мало кем оспариваемой идеей диалога культур. Вместе с тем одна из линий в современных обсуждениях проблемы диалога — это ограничение того круга объектов, которые считаются способными вступать в диалоговые отношения.

В системно-теоретической ситуации, когда важнейшим критерием диалога признается «четко выра­женная субъектностъ вступающих в него индивидов»3, онтологическая релевантность термина «диалог культур» представляется проблематичной. В рамках наиболее популярной концепции культуры как совокупности ценностей (норм) придется говорить о диалоге ценностей, вещей, образцов…

Поразительным в этом отношении примером являются следующие положения, формулируемые в одном из солидных учебников. А.В. Иванов и В.В. Миронов пишут, что «Культуру можно рассматривать как знаковую систему, как Текст с большой буквы, а значит, она также выступает источником смысла, т. е. имеет коммуникационную и символическую природу»1. Затем утверждается, что «диалог культур есть символическая коммуникация, в качестве носителей информации которой могут выступать любые материальные образования, имеющие смысл и значение»2.

С известной осторожностью из приведенных положений можно сделать вывод, что диалог Культур — это либо диалог Текстов, либо диалог любых материальных образований, например, животных, совершающих акты ритуального поведения. Очевидно, что «диалог культур» — это не более, чем метафора, используемая в публицистическом дискурсе3.

10. «Империя».

Термин «империя», активно используемый в общественно-политическом дискурсе на протяжении уже двух тысячелетий, только в последние десятилетия стало предметом рефлексии. Как отдельное научное направление позиционировала себя империология, но это не внесло какую-либо ясность в содержание понятия «империя

Так, «Краткий политический словарь» утверждал: «Империя: 1) монархическое государство, возглавляемое императором; 2) колониальная держава, установившая свое господство над колониями и зависимыми странами, сохраняющая и поддерживающая свою власть системой гнета и жестокой эксплуатации»4. Очевидно, что в первом значении империя определяется как некая номинативная разновидность монархии. Во втором значении — как некоторая «держава», но понятие державы словарь не раскрывает. Таким образом, эпистемологическая неопределенность налицо.

Кроме того, первое значение термина является явно ограничительным, так как немалое число государство, именовавшихся «империями», имели республиканскую форму правления. Это факт может быть также интерпретирован как обстоятельство, вынуждающее теоретически конструировать понятие империи независимо от понятий, фиксирующих формы правления в государстве.

Второе значение термина неявно определяет империю как сложное («сложенное») государство. «Складывается» империя из государства-метрополии, колониальных и, как утверждает «Краткий политический словарь», зависимых государств. Поскольку сложные государства в теории государства противопоставляются государствам простым, унитарным, а само это деление осуществляется при классификации государственных устройств, то естественно предполагать, что империю следует классифицировать как одну из форм государственных устройств.

Сегодня феномен империи по-разному определяется историками, политологами, социологами, культурологами. Казалось бы, в формулировках определений понятия империи специалисты различных наук могут расходиться до «дурной» бесконечности, ориентируясь только на прагматику оперирования термином. Вместе с тем потребности научной коммуникации — интерпарадигмальной и междисциплинарной — требуют определенного единства в понимании явления. В противном случае империя феномен жизненного мира будет отдиффиренцирован недостаточно отчетливо. Следовательно, при всем многообразии концептуальных поисков необходимо должна сохраняться общность восприятия, не противоречащая дискурсивным практикам массового сознания. А это может быть обеспечено только при соблюдении преемственности содержания различных понятий империи с ядерными значениями соответствующего латинского слова.

Латинское imperium наряду с «7) государство, империя» значит: «1) приказание, (по)веление, предписание, распоряжение… 2) власть, владычество… 3) полнота власти, полномочия, должность… 4) военн., высшее командование… 5) период власти, срок полномочий… 6) pl. начальники, власти…»1.

Как можно заметить, «приказание, повеление…» является первым значением слова imperium. Следовательно, в горизонте обыденного словоупотребления империя есть такое государство, которое рождается из приказания, повеления, полноты власти и владычества. Такое содержание концепта предопределяет две линии его возможной терминологизации в научных дисциплинах. Концептуализация, отправным пунктом которой могла бы выступить «власть, владычество», могла быть органичной составляющей дискурса политологии, если бы та обладала развернутой типологией форм государства на основе способа бытия власти. Если отправным пунктом концептуализации становится «приказание, (по)веление, предписание, распоряжение», то вырисовывается юридическая перспектива. Юридическая перспектива представляется более предпочтительной в силу большей древности данной дисциплинарной традиции.

Итак, когда говорят, что империя включает в себя в качестве составных частей территории и народы, присоединенные, как правило, военным путем и удерживаемые в рамках полного или частичного подчинения силой, то обычно не выделяют дискурсивный момент «приказоговорения», повеление, предваряющее непосредственное применение силы. Выделение этого дискурсивного момента можно рассматривать правовое основание возникновения империи. Приказ (повеление) как форма и источник права рассматривался, как известно, в теории «командного права» Дж. Остина. В случае империи естественным представляется предположение о приказе (повелении) как наиболее элементарном правовом акте (действии), созидающем данное государственное устройство.

Установление системной, категориальной взаимосвязи между понятием империи и понятием приказа как формы (и источника) права существенно модифицирует структуру теории права. Так, представляется удобным замещение термина «приказ» термином «императивное право» (или «императив»). Этот термин в большей степени корреспондирует терминологическому ряду, фиксирующему формы (и источники) права, а также другим сложным терминам, содержащим терминоэлемент «императивный», как-то: «императивные нормы права», «императивный метод правового регулирования». Восходящий к императивному праву терминологический ряд будет выполнять функции системного описания командного права как сферы правовой жизни1.

В отношение содержания терминов В.Д. Табанакова пишет: «Термины — особые слова. Как обычные слова, термины состоят из букв и звуков, т.е. термины — слова по форме. Но внутренняя часть термина, его содержание отличны от слова. Используя терминологию лексической семантики, можно представить содержание термина как специальное стилистически ограниченное лексическое значение слова, как это обычно делают толковые словари»2. Далее В.Д. Табанакова ведет речь о специальных понятиях, которые термины и обозначают (называют, отображают).

В онтологическом плане в отношении термина возникает вопрос: что является его содержанием? Из суждений В.Д. Табанаковой следует, что если термин обозначает понятие, то это понятие его содержанием быть не может. Более корректным нам представляется традиционный подход, который, рассматривая слово в онтологическом плане, выделяет в его составе форму и содержание. Значение слова (или понятие) в онтологическом плане выступает как его содержание. При неопределенности этого содержания, привязанного к выражающему слову, целесообразно определять его как концепт.

К настоящему времени осознано, что концепт является самостоятельной формой мышления в единстве его чувственно-эмоциональных и рациональных составляющих3. Поэтому концепт и понятие следует четко различать друг от друга. В отличие от понятий, дефиниция которых является сугубо авторской, концепт интегрирует комплекс переживаний, представлений и значений, общепонятных для представителей конкретной культуры, хотя ситуативные и субъективные представления концепта, безусловно, различаются. Единство концепта, обеспечиваемое внутренней формой слова, является условием возможности взаимопонимания не только между приверженцами оппонирующих друг другу научных школ, но между социальными субъектами, использующими данный концепт. Каждый из взаимодействующих субъектов вкладывает свой смысл в термин, конкретным способом интерпретируя данный феномен. Интерпретация относима как к термину, так и к обозначаемому им феномену. Совокупность потенциальных интерпретаций термина (и явления) составляет содержание концепта.

Неопределенность концепта позволяет уточнить содержание принципа однозначности термина. В.Д. Табанакова полагает, что терминологическая многозначность легко снимается, т.к. достаточно определить систему или подсистему, к которой термин относится, и в этой системе у данного знака будет только одно значение1. В качестве примера она указывает на два значения термина «demand», относящимися к сфере коммерции и к экономикс как учебной дисциплине. Очевидно, что даже в экономической науке слово demand имеет значительно больше значений, если под этим подразумевать специфические проявления спроса в конкретных сферах экономической деятельности. В соответствии с особенными проявлениями феномена спроса следовало бы сформулировать специфические терминологические словосочетания. Но проблематичным оказывается определение термина demand как такового.

На наш взгляд, в подобных случаях возможна лишь фиксация взаимооднозначного соответствия между термином и концептом. При этом концепт как содержание не может выходить за границы термина как формы, и в пределе совпадает с ней в сходящейся последовательности интерпретаций.


1 Термин как объективная мыслительная форма // Современное терминоведение Сибири. Проблемы и перспективы. Новосибирск: Изд-во НИПКиПРО, 2003. С. 5–7.

1 Тюгашев Е.А. Термин “информация” в контексте классической метафизики: Мартин Хайдеггер – Николай Кузанский – Платон // Современное терминоведение Сибири. Язык. Культура. Теория познания. Сборник научных статей. Материалы 2-й научно-практической конференции (15–16 сентября 2004 г., г. Новосибирск). Новосибирск: Изд-во НИПКиПРО, 2004. С. 13–23; Тюгашев Е.А. Терминосфера теории права: конфликт языковых культур в полиязыковом образовательном пространстве // Современное терминоведение Сибири. Язык. Культура. Теория познания. Сборник научных статей. Материалы 2-й научно-практической конференции (15–16 сентября 2004 г., г. Новосибирск). Новосибирск: Изд-во НИПКиПРО, 2004. С. 68–75; Бахтин С.И., Тюгашев Е.А. К семантике термина «терроризм» // Современное терминоведение Сибири. Язык. Культура. Образование: Третья международная научно-практическая конференция «Современное терминоведение Сибири. Язык. Культура. Образование» (Новосибирск, 21-22 сент. 2006 г.): сб. науч. статей / Под общ. ред. В.Н. Турченко. Новосибирск: Изд-во НИПКиПРО, 2007. С. 20–24.

1 Дворецкий И.Х. Латинско-русский словарь. С. 120.

2 Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1987. С. 388.

1 Дворецкий И.Х. Указ. соч. М., 2003. С. 537.

2 Дворецкий И.Х. Там же. С. 537–538.

3 Там же. С. 65.

1 Малько А.В. Проблемы законных интересов // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2002. С. 375.

2 Сенников И.Е. Законный интерес как форма выражения правовых возможностей (дозволений) и объект судебно-правовой защиты [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://makereferat.ru/tisicha/61/100071.html.

1 Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. М., 1935. Т. I. А – Кюрины. С. 114.

2 Большой юридический словарь / Под ред. А.Я. Сухарева, В.Е. Крутских. М., 2002. С. 52.

3 Security // From Wikipedia, the free encyclopedia http://en.wikipedia.org/wiki/Security; http://en.wikipedia.org/wiki/Safety

1 ^ Дворецкий И.Х. Указ. соч. с. 205

1 См. подробнее: Тюгашев Е.А. Теневая экономика и коррупция: преодоление аксиологических интерпретаций // Государственная политика противодействия коррупции и теневой экономике в России: Матер. Всеросс. науч. конф. (Москва, 6 июня 2007 г.). М., 2007. С. 382–393.

2 Маркарян Э.С. Узловые проблемы теории культурной традиции // Советская этнография. 1982. № 2. С. 80.

3 Гофман А.Б. Традиция // Большая советская энциклопедия. М., 1977. Т. 26. С. 135.

1 Дворецкий И.Х. Указ. соч. С. 778–779.

2 Традиция [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://ru.wikipedia.org/wiki.

3 Указ. соч.

1 Подробнее см.: ^ Попов Ю.В., Тюгашев Е.А. Современное состояние традиционной культуры самодийского и финно-угорского населения Ямало-Ненецкого автономного округа (этносоциальный аспект). Новосибирск – Салехард: Банк культурной информации, 2007. С. 10–25.

2 Степин В.С. Культура // Новая философская энциклопедия. М., 2001. Т. 2. С. 341.

3 Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 1997. С. 15

1 Асоян Ю., Малафеев А. Открытие идеи культуры. Опыт русской культурологии середины XIX – начала ХХ веков. М., 2000. С. 29.

1 Асоян Ю., Малафеев А. Указ. соч. C. 30.

2 Подробнее см.: Попов Ю.В., Тюгашев Е.А. Указ. соч. С. 10–25.

3 Сайко Э.В. Проблемное поле диалога как феномена социального мира // Цивилизации. Вып. 7: Диалог культур и цивилизаций. М.: Наука, 2006. С. 9.

1 Иванов А.В., Миронов В.В. Университетские лекции по метафизике. М.: «Современные тетради», 2004. C. 180.

2 Указ. соч. С. 181.

3 Подробнее см.: Тюгашев Е.А. Диалог культур и цивилизаций: методологический анализ // Этносоциальные процессы в Сибири: Тематический сборник / Под ред. Ю.В. Попкова. Новосибирск: Сибирское научное издательство, 2007. Вып. 8. С. 7–13.

4 Краткий политический словарь. М.: Политиздат, 1978. С. 133.

1 Дворецкий И.Х. Указ. соч. С. 379.

1 Подробнее см.: Тюгашев Е.А. Концепт империи в горизонте семиотики права // Вестник НГУ. Серия: Право. Т. 3. Вып. 2. / Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2007. С. 8–12.

2 Табанакова В.Д. Идеографическое описание научной терминологии в специальных словарях: Дис. … д-ра филолог. наук / Тюменский государственный университет. Тюмень, 2001. С. 160.

3 Неретина С.С. Концепт // Новая философская энциклопедия. М., 2001. Т. 2.

1 Табанакова В.Д. Указ. соч. С. 161.




Похожие:

Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconАнглийский лингвокультурный концепт «семья» испособы отражения его коннотативного содержания в языке (на материале семантического поля «Родственные отношения») 10. 02. 04 германские языки
Английский лингвокультурный концепт «семья» и способы отражения его коннотативного содержания в языке
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconТюгашев В. А., Тюгашев Е. А. Концепт «честность» в ментальности тюрок центральной азии
Вместе с тем в результате культурного обмена устанавливается общность представлений, социокультурная эквивалентность (или) когерентность...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев социальный процесс: социально-философское понятие
Выделение различных по уровню развития форм процессов и анализ их содержания позволяет на основании знания общих, необходимых признаков...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев концепт империи в горизонте семиотики права
Вестник нгу. Серия: Право. Т. Вып. / Новосиб гос ун-т. Новосибирск, 2007. С. 8–12
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев Термин «информация» в контексте классической метафизики: Мартин Хайдеггер – Николай Кузанский – Платон
Ля 2000 года лидерами стран «Большой восьмерки», официально определила курс международного сообщества на формирование глобального...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconТерминосфера теории права: конфликт языковых культур
В плане содержания термин обязательно соотносится с конкретной единицей логико-понятийной системы
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев Концепт Срединного пути в компаративистской перспективе
Как известно, одним из устойчивых самоназваний Китая является «Чжунго» — «Срединное Государство». Кроме того, Китай именовался «Чжунхуа»...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев философия процесса: дилемма субстанционализма и антисубстанционализма
Термин «процесс» широко употребляется в современной науке. Даже употребление этого термина в определенной степени является знаковым...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconЕ. А. Тюгашев концепт «архе» и типология форм правления
«архе» (αρχη, arche — начало), которая использовалась для выделения первоначал (или первоэлементов) мира. К архе относили огонь (Гераклит),...
Е. А. Тюгашев Термин и концепт: диалектика формы и содержания iconОрганизационные формы осуществления местного самоуправления
Для обозначения населения, проживающего в границах муниципального образования и объединенного общими интересами, используется термин...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов