Метафизика севера: онтологическая экспликация icon

Метафизика севера: онтологическая экспликация



НазваниеМетафизика севера: онтологическая экспликация
Дата конвертации17.09.2012
Размер305.82 Kb.
ТипДокументы


Опубликовано в: Поморские чтения по семиотике культуры. Выпуск 3. Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера России. Архангельск: Поморский государственный университет, 2007.


МЕТАФИЗИКА СЕВЕРА: ОНТОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЛИКАЦИЯ


Попков Юрий Владимирович, заместитель директора Института философии и права СО РАНФ, д.филос.н., проф.; E-mail: yuri@philosophy.nsc.ru.

Тюгашев Евгений Александрович, старший научный сотрудник Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России (г. Новосибирск), к.филос. н., доцент; E-mail: tugashev@academ.org.


Одной из устойчивых оппозиций в историко-философском дискурсе является противопоставление западной и восточной философии. Западная философия традиционно идентифицируется как философия Запада, а восточная философия — как философия Востока. Запад и Восток понимаются в этом случае как макросоциальные, т. е. глобальные миросубъекты (и, соответственно, мирообъекты) философствования.

Сомневаясь в выделении восточной философии, Гегель все же начинает историко-философское изложение в «Лекциях по истории философии» с раздела «Восточная философия»: «Первой по времени является так называемая восточная философия…»1. Гегель находит основания для противопоставления восточной и западной философии. Выражение «восточная философия», как указывает он, «употребляется преимущественно для обозначения того периода, когда это великое всеобщее восточное воззрение соприкоснулось с Западом, со страной ограниченной меры, где преобладает дух субъективности»2. Восточные учения, по его оценке, «стали вносить безмерное в западный дух»3. Он также обращает внимание на доминанту неопределенности в «восточном» мышлении: «…на Востоке нет ничего твердого; сколь неопределенна субстанция восточных людей, столь же неопределенным, свободным и независимым может быть также и их характер»4.

В целом Гегель признавал философию Востока в качестве не вполне истинной, но все же философии. «Философия в собственном смысле начинается на Западе, — убежден он. — Лишь на Западе восходит эта свобода самосознания; природное сознание исчезает внутрь себя, и тем самым дух погружается в себя. В блеске Востока индивидуум только исчезает; лишь на Западе свет превращается в молнию мысли, ударяющую в самое себя и создающую, исходя отсюда, свой мир»5.

Произведенное Гегелем сравнение западной философии как философии Запада и восточной философии как философии Востока стало одним из источников философской компаративистики, осуществляющей разноплановые сопоставления отдельных континентальных, региональных и национальных философских традиций и учений. В наиболее общем плане эти традиции и учения принято отождествлять и различать по критерию принадлежности к западной или восточной философской культуре.


Эти философские культуры обычно характеризуются различными ценностными ориентациями, выражающимися в предпочтении тех или иных базисных категорий, в преимущественном оперировании различными стилями мышления и т.п. Предложены различные варианты сопоставления параметров восточной и западной философии. Обобщая и дополняя их можно предложить следующую, не бесспорную, дихотомную типологию (см. табл. 1).


Таблица 1


^ Дихотомная типология ценностных ориентаций

в философии Запада и Востока.


Восток

Запад

Дао

Логос

Правополушарное мышление

Левополушарное мышление

Эйдетическое, образное мышление

Логическое мышление

Интуитивность

Дискурсивность

Иррационализм

Рационализм

Мистика

Схоластика

Субъективизм (интровертность)

Объективизм (экстравертность)

Пустота, небытие

Бытие

Духовность, идеализм

Материализм

Статичность (покой, застой)

Динамизм (развитие, прогресс)

Монизм

Дуализм

Фатализм

Волюнтаризм

Порядок

Свобода

Неравенство

Равенство

Естественность

Искусственность


Окончательно сформировавшееся в компаративистике видение философских культур изначально было ориентировано на демонстрацию исторической взаимосвязи и взаимообусловленности философии Востока и философии Запада. «Компаративистская, т. е. сравнительная, философия раскрывает не только ограниченность западного или восточного типа философствования или их региональную и культурно-историческую замкнутость, но и показывает, что этот процесс никогда таковым не был. Никогда философия Запада или Востока не питалась только своими соками: она всегда использовала и иную философскую культуру»6, — отмечал, например, Ю.А. Сандулов. Выявление философской компаративистикой многообразных взаимосвязей между философскими учениями Запада и Востока рассеивало жесткие стереотипы, в рамках которых в восточном мышлении усматривался, например, исключительно иррационализм, а в западном мышлении — исключительно рационализм.

Вместе с тем частный, практически точечный характер проводимых кросскультурных параллелей не позволил сформировать целостного представления о системе категориальных признаков, конституирующих западный и восточный способы бытия мировой философии. В результате квалификация принадлежности конкретного учения к западной или восточной философии основывается на исторической принадлежности к той или иной традиции, а не опирается на верифицируемые в качестве критериальных признаков онтологические допущения. В рамках действующей парадигматики компаративистских исследований концепты западной и восточной философии являются во многом относительными, а квалификация отдельных учений как западных или восточных довольно условной.

Сложившаяся проблемная ситуация неразрешима в рамках непосредственного сопоставления Запада и Востока. Определение специфики отдельного способа бытия мировой философии через противопоставления иному способу порождает эффект соотношения неопределенностей, когда признаки атрибутируются в зависимости от избранной точки отсчета. Разрешение данного противоречия является возможным путем фиксации тождества и устойчивого различия сторон мировой философии по некоторому внешнему основанию. Такое основание мы обнаруживаем во всемирно-исторической практике, а именно — в смещении во второй половине ХХ века основного противоречия мирового развития с глобальной оси Запад – Восток на ось Север – Юг.

Представляется, что, характеризуя систему глобальных противоречий, едва ли следует полностью отождествлять, с одной стороны, Запад и Север, а с другой — Восток и Юг7. Реальность Севера как глобального миросубъекта выступает, на наш взгляд, необходимой предпосылкой формирования философии Севера не только как объекта, но субъекта глобальной рефлексии8.

Острую потребность в такой рефлексии испытывают коренные народы Крайнего Севера. Так, известный мансийский поэт Ю. Шесталов, выдвигая оригинальное учение «северный космизм», констатирует несходимость парных противоположностей Запада и Востока. И далее указывает, что философское время и Востока и Запада прошло: «Невозможно дважды войти в одну и ту же реку». Отсюда он делает геософский вывод: «Время Севера наступает. Тысячелетие Севера наступает»9.

В этом новом тысячелетии, убежден Ю. Шесталов, храмом человечества будет Северный полюс, как венец Природы10. «^ Разве случайно отважные земляне рвутся к Северному полюсу? Пешком, на собаках, шхунах, самолетах летят плывут, идут к Северному полюсу… Тонут, замерзают, сходят с ума — но жажда достижения Северного полюса не гаснет в душе землян. Почему? Нет ли разгадки в философии манси, душа которых устремлена на Северный полюс?»11, — задает риторический вопрос Ю. Шесталов.

Роль Севера поэт видит в синтезе неразрешимых, несходящихся противоположностей, составляющих культурно-генетические коды западной и восточной цивилизаций:

«Эпоха высоких энергий

Требует нового мышления —

Мышления синтеза, а не расчленения.

Синтез науки и религий,

Интуиции и искусств —

Основа высокого знания —

Планетарного сознания».

«Запад и Восток сойдутся на Севере, сольются», — утверждает Ю. Шесталов. — Север утолит энергетический голод земли нефтью, газом. Север утолит экологический голод земли чистым воздухом, водой, кристальным льдом. Север утолит философский голод земли спасительным понятием Севера. Душа людей Севера сохранила не только чистоту человека, природы космоса, но и энергетику просветления»12.

Ю. Шесталов убежден, что в новом тысячелетии — тысячелетии Севера — будут править философы. Но важнее всего, с точки зрения поэта, то, что «на Севере много настоящих философов, и они должны прийти в жизнь»13. Можно сказать, что экспликация и концептуализация системной совокупности этнофилософий народов Севера рассматривается Ю. Шесталовым как фактор глобального значения.

Все более актуальным «северный формат» философствования становится для России. Не вдаваясь в очевидные геоцивилизационные пояснения, отметим только, что после распада СССР Россия все чаще и чаще идентифицируется как «северная цивилизация»14. В связи с произошедшими переменами актуализирован восходящий к эпохе Французского Просвещения «северный текст» русской культуры15. Интенсивно исследуется «северная перспектива» в истории России16.

Вопреки распространенному убеждению о нерешенности задачи позиционирования России на оси Запад – Восток в отечественной историософии, идею северной идентичности России Е.Б. Рашковский и В.Г. Хорос обнаруживают в работах еще П.Я. Чаадаева: «Итак, согласно трудам Чаадаева, России свойственна какая-то особая, еще не проявленная цивилизационно-культурная специфика. Она не знает ни западных, ни восточных форм концентрации духа. Географически она — между Западом и Востоком, но культурологически — она ни Запад, ни Восток, но скорее Север»17.

В частности, поэтому, именно на Русском Севере в наиболее чистом, неискаженном виде сохраняются архетипы русской культуры. К этому выводу приходят многие исследователи. Обобщая накопленный материал, Н.М. Теребихин, в частности, пишет: «Русский Север в силу своего пограничного положения в пространстве русской культурной традиции издавна считался и являл­ся ее наиболее заповедной частью, ее неприкосновенным древлехранилищем и животворящим источником. Народная культура Русского Севера — это русская куль­тура, выдвинутая на свой последний рубеж, на предел своего существования, когда актуальным становится вопрос о ее существовании. В подобной «пороговой» ситуации любая культура мобилизует все свои внутренние («аварийные») ресурсы, включает механизмы самосохранения, связанные с обеспечением ее целостности и идентичности. В борьбе за выживаемость отбрасывается внешняя материальная оболоч­ка культуры и резко повышается ее рефлективность, интровертность. Культура, функционирующая на пределе — исходе своего существования (подобно лиминальным существам ритуалов перехода), свертывается к своему «утробному» состоя­нию, возвращается к своим исходным основаниям, сужается до самосознания, до своей порождающей модели. Вот почему родовые черты «материнской» культуры в северно-русской традиции были не просто усилены (актуализированы), но сокраще­ны и свернуты до полного обнажения ее конструктивного каркаса, до порождающей модели. Если в других землях Русского государства происходило затухание, омертвение архаических традиций, то перенесенная (в процессе колонизации) на Север глубинная модель русской культуры продуктивно порождала все новые и новые «тексты» культуры, которые были “квазиподобны” (К.В. Чистов) древнерусским образцам»18

Феномен кристаллизации на Русском Севере порождающих моделей русской культуры позволяет выдвинуть предположение о северном позиционировании русской философии. Проведенный Н.М. Теребихиным анализ обусловленного северным ландшафтом духовного мира поморской культуры позволяет сделать выводы о близости ее рефлексивной позиции к традициям русского философствования.

Так, органична русской душе пограничность бытия. «Поморская культура была проникнута постоянным ощущением жизни на пределе, на краю мира, на границе жизни и смерти»19, — пишет Н.М. Теребихин. Амбивалентность топоса Лукоморья, безусловна, коррелятивна двойственности, противоречивости мятущейся русской души, ее постоянным метаниям из крайности в крайность, расколотости бытия.

Н. М. Теребихин указывает, что «локализация Севера на краю русской ойкумены превращала его в то пограничное пространство, которое наделено топологическими свойствами потусторонности, иномирности, зазеркальности, запредельности»20. Указание на «пограничность» северной экзистенции нам представляется чрезвычайно существенным для адекватной оценки гносеологического статуса философии Севера.

Дело в том, что в современной философии все чаще высказывается мнение о пограничности философского опыта, который определяет и базисную для философии эмоцию удивления, и пограничность философских категорий21. Если философия есть «пограничное сознание», а экзистенция Севера есть бытие на грани, то северная философия объективно выступает философией par excellence. Н.М. Теребихин это обстоятельство специально подчеркивает: «Север в картине мира народов Скандинавии и России никогда не являлся чисто географической категорией, ориентирующей человека в физическом пространстве Земли. Север — это мета-физическое явление, существующее в “ином” плане бытия, в ином измерении, доступном человеческому (земному, здешнему) восприятию только в особом экстатическом состоянии прорыва, выхождения через себя, достигаемом в мистическом озарении»22.

Не стоит, думается напоминать, что именно в подобном трансцендировании усматривалась сверхзадача философской деятельности. Но то, что на Западе и Востоке достижимо в результате профессиональной аскезы, на Севере является фактом повседневного бытия, точнее, инобытия.

Если сравнивать онтологии западных и восточных философий, то приверженность Запада к категории бытия, а Востока — к категории небытия, контрастирует с северной реальностью инобытия. «Мистицизм Севера — пишет Н.М. Теребихин, — скрыт в его запредельности, недоступности, неподвластности законам “земного тяготения”. По мере продвижения на Север весь тварный, видимый и осязаемый мир начинает терять свои обычные твердые формы и установленные очертания. Структурированный космос расплывается, становится текучим, зыбким призрачным. Мир покидает свою пространственно-временную ограниченность, предельность, конечность. Пространство истончается, просветляется и исчезает, растворяясь в стихии целокупного света полярного дня. Подобная же трансформация происходит и со временем, которое начинает замедлять свой ход и, достигнув последнего предела, навсегда останавливается и становится вечностью»23.

Время застывает, но движение не останавливается. Эту особенность онтологии Севера можно зафиксировать, обращаясь, в частности, к мифопоэтической картине одного из коренных народов Крайнего Севера — ненцев.

Думается, к ним вполне применимы следующие замечательные слова Н.М. Теребихина: «На Севере, где стерты грани, отделяющие наличный план бытия от реальности инобытия, предназначено жить народам, наделенным особым даром мистического умозрения, экстатического и эсхатологического миросозерцания»24. Н.М. Теребихин также подчеркивает: «Мистика Севера невыразима в понятийно-рассудочной форме, в сухих построениях логического мышления. Стихия Севера открывается человеку лишь в состоянии особого синергийного настроя его души, в экстатическом устремлении, в мифопоэтическом творчестве»25. Движение от мифа к логосу — универсальный и неисчерпаемый источник философского творчества. Поэтому анализ мифов и поэзии позволяет зафиксировать ландшафтно и этнически детерминированные константы картины мира.

В миросозерцании ненцев невероятностью подвижностью обладают мысли: «Мысль у старика Нума так пошла»26, «Нум, чей разум быстрей стрелы…»27; «Мысли так и ходят в голове Нга, Так и бегают»28; «Мысли так и побежали в голове собаки…»29; «Мысли Нума, как ветер, Пролетели в голове»30. Мысли, как мы видим, находятся в непрерывном движении. Как не вспомнить здесь

В западной философии движение атрибутируется прежде всего природе, материи. Вечные, недвижные сущности — это логос Гераклита, числа Пифагора, нус Анаксагора, совпадающее с мышлением бытие Парменида, эйдосы Платона, Ум Аристотеля, жизненные программы Х. Ортеги-и-Гассета, т.е. идеальные объекты. В конце концов, это — истина, которую вечно ищут. Даже развивающаяся Абсолютная идея Гегеля остается в себе и для себя, всего лишь узнавая то, какова она есть. Константой европейской метафизики является убеждение в неподвижности истинной мысли. В этом контексте известные строки М.В. Ломоносова «Может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать» прочитываются как противопоставляющие различные способы существования мысли.

Мышление как стихия — оптический эффект, возникающий вследствие обыденного пребывания в трансцендентном мире идей, живущих своей жизнью. Издалека звезды в земной обыденности тоже выглядят неподвижными. Для тех, кто с вечностью рядом, вселенная — это замедленный Большой взрыв с продолжающимися разбегаться галактиками, которые не мешало бы собрать.

В миросозерцании ненцев небо есть естественное местопребывание. Ненец в пути, как указывал Ю. Вэлла, следит за собой как бы с неба, представляя себя на карте точкой31. В стихотворении «За куполом неба» Л.В. Лапцуй говорит: «Мечтал я рукой приподнять небосвод, Войти туда думал, как в чум свой родной»32.

Про себя поэт вспоминал:

«Хотел между звезд путешествовать я,

По лунным горам и равнинам пройтись.

Мечты мои были огромны, как высь,

Но коротки руки, как хвост воробья.

А ныне отважно взлетел человек

На крыльях стальных в золотой звездопад,

Чтоб звезды собрать, как пастух оленят,

И землю родную прославить навек.

И песнею с ним я лечу в вышине,

Познав бесконечного космоса ширь,

И вновь ощущаю, что я богатырь,

И фея Луна улыбается мне»33.

Космический масштаб ненца позволяет говорить о космизме его этнофилософии. Специфика космического мироощущения ненцев, в отличие от антропокосмизма западной культуры или северного космизма Ю. Шесталова, заключается в интерпретации человека не столько как микрокосма, «мыслящего тростника» в космических безднах (Паскаль) или «младенца в звездной колыбели» (Ю. Шесталов), а в мегакосмизме — в чувстве равномощности космосу, в безотчетной уверенности в своей способности «звезды собрать, как пастух оленят».

Согласно мифологии ненцев, первоначально люди жили на небе34. Поэтому они назывались небесными людьми. Образно говоря, ненцы — прежде всего дети Неба, а не Земли. Эта близость к небу отличает мировосприятие северного человека в отличие от жителя Юга.

Мировосприятие последнего может быть репрезентировано, на наш взгляд, творчеством Омара Хайяма — «царя философов Востока и Запада» и последователя Авиценны.

Но показательно, что сборник его рубаи «Чаша мудрости» начинается с раздела «Увы, неблагосклонен небосвод!». Как же Омар Хайям воспринимает небо? Приведем некоторые его высказывания: «Небесный свод жесток и скуп на благодать…»35; «Насильник небосвод над миром вознесен…»36; «Беспощаден и глух этот свод над тобой»37; «Сея зло, этот вечный вращается свод...»38; «Безучастно глядит небосвод голубой…»39; «Небосвод! Ты тиранишь и губишь людей…»40; «Небеса нашу волю скрутили узлом, Наводнили вселенную горем и злом…»41; «Защитник подлых — подлый небосвод Давно стезей неправедной идет»42. Небо вызывает у Омара Хайяма только неприятные чувства, поэтому он с большим теплом относится к земле, точнее, к глине, из которой изваян человек, и в которую он обращается после смерти.

Недвижность времени, как мы видели, отнюдь не означает отсутствия движения, так как в вечном движении находятся мысли. Таким образом, темпоральные отношения в метафизике ненцев включают не только вечность.

По Л.В. Лапцую: «Дни пролетая, бегут от меня…»43. Время воспринимается как внешняя, объективная форма течения жизни. Ненец же находится вне времени, вечности. Пребывая в вечности, ненцы неспешны, размеренны. С другой же стороны, способны мгновенно включиться в новый ритм. Как пишет А.В. Головнев, движения могут быть быстрыми, порывистыми, «за ними вновь следует длительная полоса замедленного поведения»44. «В замедленности есть свой ритм и задается он внешней действительностью, — далее отмечает он. — Той действительностью, которую нельзя побудить стать быстрее, которую второпях можно только нарушить или даже сделать враждебной себе … Человек не столько задает ритм происходящему, сколько находит его в природе. Он никого и ничего не торопит, не удлиняет и не дробит»45.

Одной из пифагорейских пар противоположностей является оппозиция света и тьмы. Специальным объектом анализа свет как один из аспектов универсума стал в таком направлении метафизики как «метафизика света». Век Просвещения стал звездным часом метафизики света. И не лишним представляется вспомнить следующие слова К.А. Гельвеция из его предисловия к трактату «О человеке»: «Солнце юга гаснет, а северное сияние, сверкает все более ярким светом»46.

Н.М. Теребихин приходит к выводу, что «в русской биполярной геосимволике Север и Юг предстают и противостоят друг другу как свет и тьма (отсутствие света)»47. Этот вывод корреспондирует с положениями известного французского исследователя истории исламской философии А. Корбен, обратившего внимание на связь суфийской мистики света и символики Севера.

В своей книге «Световой человек в иранском суфизме»48 А. Корбен указывает на доктрину «цветовых фотизмов», согласно которой мистики носили одежду, цвет которой соответствовал цвету достигнутого ими духовного состояния. Высшая, седьмая ступень восхождения «светового человека» символизировалась черным светом. «Черный свет» интерпретировался как свет чистой сущности в ее самобытии, в ее сокровенности. «Черный свет» является Светом светов, благодаря которому все видимые светы стали тем, что они есть; он предстает одновременно светом и тьмой.

В черном свете раскрывается та тайна, а именно: у всех существ — двойной лик: лик света, единственно доступный восприятию большинства людей, и лик тьмы. «Черный лик», появляющийся вместе с первым актом бытия, коренится «во тьме на подступах к полюсу». Тьма «на подступах к полюсу» является областью «черного света», предсуществующего всякой материи, которую он пресуществляет, чтобы благодаря ей стать зримым светом. Между «черным светом» и темнотой черного материального тела простирается вселенная светочей, которые, будучи частицами света, сотворены как различные цвета, способные к субстанциальности. Умопостигаемые Светочи, пресуществляются как «фотизмы» (цвето-световые явления), а в душу проникают в виде молниеносных вспышек, беглых зарниц, сполохов.

«Черный свет» воспринимается в качестве светоносной Ночи, которая в то же время является тьмой Полудня, световым многоцветьем, мистическим полярным сиянием: «…Этот Лик указывает нам одно и то же направление: свет с Севера как порог Инобытия, чертоги крайнего Севера как потаенные обиталища, источающие свой собственный Свет»49. А. Корбен сравнивает «черный свет» со светом севера — полуночным солнцем, сиянием северной Авроры: «Это свет, вспыхивающий в недрах кромешной ночи и преображающий в день эту ночь, которая остается ночью, однако Ночью световой»50.

Рассматриваемая символическая ассоциация Света с Севером, а Тьмы с Югом представляется убедительной. Восприятие Запада как страны Заката, сумерек, а Востока как страны Восхода. Мировой является универсалией мировой культуры. В контексте этой универсалии соотнесение Света с Севера выглядит логичным.

Концепция «светового человека» в определенной степени не противоречит воззрениям народов Крайнего Севера. Об эмпирической релевантности концепции «светового человека» свидетельствуют следующие строки в стихотворении-завещании Л.В. Лапцуя «Жизнь человека»: «Жизнь Человека — сияние лика планеты, свет этот звездный — в зрачках всех живущих»51.

Как отмечал М. Элиаде, без так называемого «проблеска» или «озарения» («кауманек») человек не может стать шаманом. М. Элиаде приводит сообщение Расмуссена о том, что, по словам шаманов эскимосского племени иглулик, «кауманек» — это «таинственный свет, который шаман внезапно чувствует в теле, внутри головы, в самой сердцевине мозга, неописуемый маяк, светоносный огонь, дающий ему способность видеть во тьме, как в прямом смысле, так и в переносном, ибо теперь он способен даже с закрытыми глазами видеть в потемках и прозревать вещи и события будущего, сокрытые от других смертных; так он может узнавать и будущее, и тайны других людей»52. Решающее в шаманской карьере иглулика озарение испытывается как внутренний свет и ощущается физически световое явление.

Феномен шаманизма обычно рассматривают в качестве интегральной характеристики духовной культуры циркумполярной общности народов. С точки зрения К.Г. Юнга, шаман есть состоявшаяся личность, по К.Г. Юнгу, способна прислушаться к внутреннему голосу и встать вне психоза толпы в обстановке войн, революций и других социальных катастроф. «Личность, однако, может не поддаться панике тех, кто уже пустился наутек, потому что она уже пережила ужас. Она доросла до понимания нового и стала (ненамеренно и невольно) лидером»53, — утверждает К.Г. Юнг.

В терминологии К.Г. Юнга шаман, как и любая состоявшаяся личность, осознает свою изначальную и собственную сущность, живет соразмерно с ней, осуществляя бытие Самости, т.е. индивидуацию. Процесс индивидуации для К.Г. Юнга — это открытая борьба и открытое сотрудничество разума и хаотической жизни бессознательного. В обществах Юга ассимиляция бессознательного достигается, по его мнению, универсализацией и расширения сознания в йогической практике. «Однако содержания сознания по мере его расширения теряют ясность в чем-то единичном, — замечает он. — В конце концов, сознание становится всеохватывающим, но одновременно и сумеречным; бесконечное число вещей вливается тогда в расплывчатую целостность, которая граничит с полной идентичностью субъективных и объективных данностей. Все это очень хорошо, но едва ли может быть рекомендовано тем религиям, которые расположены севернее поворотного круга рака»54.

К.Г. Юнг убежден, что люди Севера должны избрать для себя иное решение. «Мы верим в Я-сознание и в то, что мы называем действительностью. Действительность нордического климата где-то так убедительна, что мы чувствуем себя значительно лучше, если о ней не забываем. Для нас есть все резоны заниматься этой действительностью»55. Индивидуация и есть долгий и методически сложный процесс, который ведет к осуществлению Самости и опыту самобытия. В рефлексивном соотнесении сознательного и бессознательного в структуре психики личности осуществляются конституирование и развертывание изначальной ее целостности.

Оппозиция сознательного и бессознательного, духа и стихии природных влечений выдвигает на первый план основной вопрос философии. Содержательная демаркация философии Севера, а вернее — уже без кавычек — северной философии, представляется возможной только в том случае, если она будет позиционирована по отношению к другим типам глобального философствования на уровне специфической интерпретации фундаментальных философских категорий, прежде всего, в рамках рефлексивно отнесенной постановки основного вопроса философии и его конкретного решения.

Предпосылки предлагаемого подхода к позиционированию северной философии сформулированы, как представляется, в «Философии духа» Гегеля. В этой части «Энциклопедии философских наук» Гегель на уровне основного вопроса философии сравнивает основоположения западной и восточной метафизики. Так, он отмечает, что «единство бытия и мышления» как субстанция «составляет содержание основного воззрения Востока». И далее поясняет: «Свет, который в персидской религии рассматривался как абсолютное, имел значение в такой же мере духовного и физического»56. Такое «единство мысли и бытия», содержат, по мнению Гегеля, и нус Анаксагора и субстанция Спинозы57. Но в целом в западной философии, по оценке Гегеля, господствует дуализм, прочная противоположность самостоятельных начал: «…Материальному мы приписываем такое же бытие, как и имматериальному, и как то, так и другое считаем одинаково субстанциональным и абсолютным»58. Эта противоположность в западной метафизике рассматривалась как нечто непреодолимое, подчеркивает он, хотя бессознательно снималась превращением души в вещь (например, у Декарта и Лейбница). Но, в конечном счете, как констатирует Гегель, такие европейские философы как Декарт, Спиноза, Мальбранш склонны были полагать внешнее единство бытия и мышления в боге59. Бог же понимается как дух, как единственно положительное и спекулятивное, опосредствующее себя материальным.

Согласно Гегелю, для философской традиции Запада характерен субстанциональный дуализм бытия и мышления, бессознательно или непоследовательно снимаемый редукцией одной субстанции к другой, избранной в качестве первоосновы. Так, «спекулятивному пониманию противоположности духа и материи противостоит материализм, который изображает мышление как результат материального…»60. Гегель не принимает материалистическое решение основного вопроса философии, но приветствует его главную интенцию: «И, тем не менее, за материализмом следует признать полное воодушевления стремление выйти за пределы дуализма, принимающего существование двух различных, но одинаково субстанциональных и истинных миров — стремление снять этот разрыв первоначально единого»61.

Итак, Гегеля не удовлетворяет непосредственное тождество бытия и мышления, как оно дано в философской традиции Востока. Характеризующий европейскую метафизику дуализм также оказывается неудовлетворительным, поскольку он является неустойчивым, непоследовательным. Полагать же единство бытия и мышления в боге не есть, разумеется, философский способ решения проблемы тождества бытия и мышления.

Следуя за Гегелем, сходным образом задачу экспликации оснований восточной и западной философии формулировал чешский мыслитель А. Сметана: «Целью философии было не что иное, как разгадать загадку человеческого существа, т. е. сознания. Сознание — это единство преходящего знания и непреходящего бытия, конечного и бесконечного, земного и божественного. Это единство противоположностей, противоречие. Это противоречие было основой всякого исследования, постоянным предметом философии, и его снятие было целью всех мыслителей. В восточной философии, которая приходится на время разлада человека с самим собой, что для той эпохи является естественным состоянием человеческого рода на относительно высокой ступени развития человеческого духа, сознание было для самого себя бесконечным, объединяющим знание в созерцании единственным бытием. Учение о непосредственном единстве земного и божественного, т. е. учение о единой сущности, было содержанием восточного мировоззрения. В западной философии, напротив, сознание человека было для самого себя конечным знанием о частностях, которое уже более не могло достичь собственного бытия. Как в истории вообще, так и в истории философии из единства вытекало раздвоение, из непосредственного тождества земного и божественного — их разделение. Это разделение, противоположность субъекта и объекта, знания и бытия во всех его возможных органически связанных формах, было предметом западной философии от Фалеса до Гербарта. Будущая философия сможет принести лишь один результат своей собственной истории — результат, который выразит опосредствованное через противоречие в западной философии тождество знания и бытия, как оно непосредственно содержалось в восточной философии, и в котором сознание будет сознанием самого себя»62.

Как мы видим, на уровне фундаментальных категорий онтологии представляется возможным соотносительное позиционирование восточной и западной философии. Вместе с тем подчеркивается неудовлетворительность принятых и вошедших и в ту, и в другую традицию способов решения основного вопроса философии. Будущее философии связывается со снятием субстанционального дуализма бытия и мышления через опосредствованное противоречие. И особенно важен тот принцип, что данное опосредствование не должно быть сведено к асимметричному опосредованию одной из сторон, т. е. к материализму или идеализму.

Как же конструктивно-онтологически возможна искомая метафизика? Заметим, что рассмотренные Гегелем на материале восточной и западной метафизики способы выявления противоположности бытия и мышления не исчерпывают всех конструктивно возможных вариантов. На это обстоятельство собственно и обращали внимание и Гегель и А. Сметана. Поэтому представляют интерес способ фиксации тождества бытия и мышления в философии Севера.

При отсутствии сколько-нибудь развернутых учений, репрезентирующих философию Севера, искомые альтернативы в решении проблемы тождества бытия и мышления могут быть обнаружены в «реальной» (по М.К. Мамардашвили) философии, данной в языковых картинах мира народов Севера. На онтологический потенциал языкового основания философского мышления обращал внимание, в частности, Ф. Ницше.

Так, он указал на абстрактную возможность метафизики, предпосылкой которой может выступать урало-алтайская языковая картина мира: «Что отдельные философские понятия не представляют собою ничего произвольного, ничего само по себе произрастающего, а вырастают в соотношении и родстве друг с другом; что, несмотря на всю кажущуюся внезапность и произвольность их появления в истории мышления, они все же точно так же принадлежат к известной системе, как все виды фауны к данной части света, — это сказывается напоследок в той уверенности, с которой самые различные философы постоянно заполняют некую краеугольную схему возможных философий. Под незримым ярмом постоянно вновь пробегают они по одному и тому же круговому пути, и, как бы независимо ни чувствовали они себя друг от друга со своей критической или систематической волей, нечто в них самих ведет их, нечто гонит их в определенном порядке друг за другом — прирожденная систематичность и родство понятий. Их мышление в самом деле является в гораздо меньшей степени открыванием нового, нежели опознаванием, припоминанием старого, — возвращением под родной кров, в далекую стародавнюю общую вотчину души, в которой некогда выросли эти понятия, — в этом отношении философствование есть род атавизма высшего порядка. Удивительное фамильное сходство всего индийского, греческого, германского философствования объясняется довольно просто. Именно там, где наличествует родство языков, благодаря общей философии грамматики (т. е. благодаря бессознательной власти и руководительству одинаковых грамматических функций), все неизбежно и заранее подготовлено для однородного развития и последовательности философских систем; точно так же как для некоторых иных объяснений мира путь является как бы закрытым. Очень вероятно, что философы урало-алтайских наречий (в которых хуже всего развито понятие “субъект”) иначе взглянут “в глубь мира” и пойдут иными путями, нежели индогерманцы и мусульмане: ярмо определенных грамматических функций есть в конце концов ярмо физиологических суждений о ценностях и расовых условий»63.

Гипотеза Ф. Ницше в отношении эвристического потенциала урало-алтайской философии нашла определенное подтверждение в лингвофилософских исследованиях венгерских ученых Л. Немета, Ш. Карачоня, Д. Кадара. Меньшую развитость понятия субъекта в урало-алтайских языках эти исследователи интерпретируют как паратактичность финно-угорского мышления, в рамках которого естественной признается не персона Я, а интерсубъектность мы-бытия. Для финно-угорского сознания немыслимо абстрактна индоевропейская схема деятельности демиурга «субъект – предмет — средство — цель — результат», поскольку, например, художественное произведение рассматривается как результат активного взаимодействия публики и художника.

Д. Кадар подчеркивает, что «для паратактического мышления бессмысленен тот основной исходный момент философий, развившихся на индоевропейской почве, который латентно обращается с “я” как с самостоятельной единицей: “Я думаю, значит я есть” и его предыдущие и последующие варианты»64. Соответственно, финно-угорская логика, как доказывает Д. Кадар, основывается на иных законах, а именно: «Все что существует, существует по отношению к чему-то. То, что не существует по отношению к чему-нибудь другому, не существует вообще. Все, что существует, должно соотноситься с чем-нибудь»65.

С точки зрения паратактического мышления любой вопрос философии — это вопрос одного философствующего субъекта к другому, т. е. интерсубъектный вопрос — вопрос, возникающий во взаимодействии конкретных субъектов, и разрешаемый также в нем. Формулируя вопрос, субъект устанавливает отношение с другим субъектом. Результат состоявшегося взаимодействия при любом его исходе определяет архитектонику философских отношений (отношения философского общения) как разновидности общественных отношений, складывающихся в философской деятельности.

В мировоззрении коренных народов Крайнего Севера определяющую роль играли отношения между миром видимого и миром невидимого.

Так, характеризуя категории картины мира, представленные в чукотском языке, И.С. Вдовин отмечает: «Человек, как и другие живые существа, стихии, небесные тела, содержал в себе два начала, две субстанции, но не в нашем отвлеченно-философском значении (материя и дух, а как нечто целое, единое, но обладающее свойством быть в двух состояниях: видимом и невидимом)»66.

Метафизическое противопоставление «видимого» и «невидимого» является, на наш взгляд, этнофункциональным эквивалентом дуализма бытия и мышления. Актуально «невидимое» только мыслилось, а «видимое» наглядно существовало. Бытие «невидимого» находилось под вопросом. Столь же проблематичной была «видимость» сущего. Можно заключить, что вопрос о тождестве бытия и мышления также был основным в философских представлениях коренных народов Крайнего Севера.

Согласно И.С. Вдовину, конструктивно вопрос о тождестве решался введением представления о некотором целом, едином, обладающим свойством быть в двух состояниях, пребывать как два начала. Эти состояния фигурируют как модусы целого, единой субстанции и тем самым как субстанции в том или другом состоянии. Принципиально важно, что, в отличие от традиции западной метафизики, в мировоззренческих представлениях аборигенов Севера начала не редуцируются друг к другу. «Видимое» и «невидимое» — это два разных состояния единой субстанции. Проблема тождества бытия и мышления решается выделением единой, цельной субстанции, в своей конкретной всеобщности снимающей абстрактное противопоставление бытия и мышления. Такой способ решения проблемы тождества бытия и мышления, безусловно, встречался в западной метафизике. Например, абстрактная тождественность бытия и мышления онтологически могла мыслиться в конструктах «природа», «реальность» и пр. Но подобный вариант онтологической конструкции по ряду причин популярности не получил.

В северной метафизике обозначенный способ отождествления бытия и мышления, по-видимому, особых мировоззренческих затруднений не встретил. И.С. Вдовин указывает на два понятия, которые онтологически могли бы претендовать на статус единой субстанции. Это «наргынэн» («среда», «вселенная», «природа»)67 и «вагыргын» («жизнь», «бытие»)68. Любопытна генеративная способность абстрактно-отвлеченного концепта «вагыргын». На его основе конструируется обширный концептуальный ряд, включающий, например: «яйвачвагыргын» — «сострадательное бытие», «кынтавагыргын» — «дающее удачу бытие», «ягтачвагыргын» — «жизнеспособствующее бытие», «коравагыргын» – «оленье бытие» и др. Этот ряд, очевидно, способен к бесконечному расширению.

Важным здесь является не только эмпирически наблюдаемая потенциально безграничная способность абстрактно-отвлеченного концепта «вагыргын» к конкретизации, оправдывающая его онтологический статус первоначала. В компаративистской перспективе существенно, что представленная в восточной метафизике конструкция непосредственного тождества бытия и мышления (например, единство инь и ян в «великом пределе» — тай цзи) не предусматривает его потенциально бесконечной конкретизации в зависимости от операционального контекста. Тай цзи остается трансцендентной, потусторонней данностью тождества противоположностей. В северной метафизике это тождество модифицируется, конкретизируется и развивается в непрерывном процессе формообразования.

Таким образом, если восточная метафизика характеризуется синкретичным монизмом субстанции, а западная метафизика — дуализмом субстанций, то северная метафизика ориентирована на фиксацию конкретной целостности базисных противоположностей. В этом пункте мы усматриваем онтологическую специфику северной метафизики.

Ориентация целостность как способ снятия противоположностей органична и для русской философии с ее идеей цельного знания. Думается, перспективной является интерпретация русской философии как северной философии. В данной историко-философской перспективе в качественно новой оценке нуждаются философские взгляды М.В. Ломоносова. Очевидная оригинальность его мировоззрения, обусловленная приверженностью северной проблематике, не получила, на наш взгляд, адекватной интерпретации. Дальнейшее развитие философии Севера позволит нам увидеть в М.В. Ломоносове первого метафизика Севера.

1 Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. СПб., 1999. Кн. 1. С. 160.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же. С. 146.

5 Там же.

6 Сандулов Ю. А. Предисловие // История современной зарубежной философии: Компаративистский подход. В 2-х т. СПб., 1998. Т. 1. С. 4.

7 Симптоматичным в этом отношении представляется название предисловия С.Н. Харючи к нашей монографии: Харючи С.Н. Север — это не Запад … и не Восток // Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Философия Севера: Коренные малочисленные народы Севера в сценариях мироустройства. Салехард; Новосибирск, 2006.

8 Подробнее см.: Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Философия Севера в компаративистской перспективе // Северный регион: наука, образование, культура. Сургут, 2006. № 2.

9 Шесталов Ю.Н. Север и космическое видение мира на рубеже тысячелетий // Коренные малочисленные народы России на пороге XXI века: проблемы, перспективы, приоритеты: Материалы Всероссийского конгресса. СПб., 2000. С. 58.

10 Шесталов Ю. Амулет спасения // Литературная Россия. 2002. 21 июня.

11 Шесталов Ю. Космическое видение мира на грани тысячелетий: Книга-амулет. СПб. — Ханты-Мансийск, 2002. С. 67.

12 Шесталов Ю.Н. Север и космическое видение мира... С. 59.

13 Там же.

14 Северная цивилизация: становление, проблемы, перспективы: Материалы I Конгресса (г. Сургут. 10–11 июня 2004 г.). Сургут, 2004.

15 Северный текст в русской культуре: Материалы международной конференции (Северодвинск, 25–27 июня 2003 г.). Архангельск, 2003.

16 См., например: Головнев А.В. Северная перспектива в истории России // Социальные трансформации в российской истории. Екатеринбург – Москва, 2004.

17 Рашковского Е.Б., Хорос В.Г. Проблема «Запад – Россия – Восток» в философском наследии П.Я. Чаадаева // Восток – Запад: Исследования. Переводы. Публикации. М., 1988. С. 132–133.

18 Теребихин Н.М. Северная Фиваида // Теребихин Н.М. Метафизика Севера. Архангельск, 2004. С. 212.

19 Теребихин Н.М. Лукоморский миф и Бьярмийская сага // Теребихин Н.М. Метафизика Севера. Архангельск, 2004. С. 136.

20 Там же. С. 134.

21 См.: Катречко С.Л. Философия как пограничный феномен // Тезисы межвузовской научной конференции «Особенности философского дискурса». 5–7 февраля 1998 г. М., 1998; Тюгашев Е.А. Философия и пограничное сознание // Границы безопасности и безопасность границ. Челябинск, 2001.

22 Теребихин Н.М. Лукоморский миф… С. 140.

23 Там же.

24 Там же. С. 141.

25 Там же.

26 Творец Нум и Нга // Мифы и предания ненцев Ямала. Тюмень, 2001. С. 157.

27 Дорога шамана // Там же. С. 186.

28 Песня шамана. // Там же. С. 200.

29 Там же. С. 201.

30 Там же. С. 204–205.

31 Головнев А.В. Говорящие Культуры: культурные традиции обских угров и самодийцев. Екатеринбург, 1995. С. 262.

32 Лапцуй Л.В. Песни мои — детям. СПБ., 2004. С. 175.

33 Там же. С. 175–176.

34 Гагара // Мифы и предания ненцев Ямала. Тюмень, 2001. С. 285.

35 Хайям О. Чаша мудрости. Симферополь, 1998. С. 11.

36 Там же. С. 14.

37 Там же. С. 16.

38 Там же. С. 17.

39 Там же. С. 17.

40 Там же. С. 17.

41 Там же. С. 18.

42 Там же. С. 52.

43 Лапцуй Л. Слово заветное заповедное. С. 107

44 Головнев А.В. Говорящие культуры... С. 300.

45 Там же. С. 300.

46 Гельвеций К.А. О человеке // Гельвеций К.А. Сочинения. В 2-х томах. М., 1974. Т. 2. С. 10.

47 Теребихин Н.М. Лукоморский миф… С. 124.

48 Корбен А. Световой человек в иранском суфизме // http://www.metakultura.ru/vgora/ezoter.

49 Корбен А. Символы Севера // Философская газета. № 5 / http://www.phg.ru/issue5/fg-5.html.

50 Там же.

51 Лапцуй Л. Слово заветное заповедное. С. 114.

52 Элиаде М. Опыты мистического света / http://texts.pp.ru/light.html.

53 Юнг К.Г. О становлении личности // Юнг К.Г. Структура психики и процесс индивидуации. М., 1996. С. 215.

54 Юнг К. Г. Сознание, бессознательное и индивидуация // Там же. С. 206.

55 Там же.

56 Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. М., 1956. Ч. 3. Философия духа. С. 58.

57 Там же. С. 59.

58 Там же.

59 Там же. С. 61.

60 Там же. С. 62.

61 Там же.

62 Сметана А. Значение современной эпохи // Антология чешской и словацкой философии. М. 1982. С. 354–355.

63 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего // Ницше Ф. Соч. В 2-х т. М., 1997. Т. 2. С. 258–259.

64 Кадар Д. Уральская философия. М., 2006. С. 153.

65 Там же. С. 152.

66 Вдовин И.С. Природа и человек в религиозных представлениях чукчей // Природа и человек в религиозных представлениях народов Сибири и Севера (Вторая половина XIX – начало XX в.). Л., 1976. С. 245.

67 Там же. С. 231.

68 Там же. С. 236.





Похожие:

Метафизика севера: онтологическая экспликация iconМ. В. Ломоносов и метафизика севера
Севера. Очевидная оригинальность мировоззрения М. В. Ломоносова, уроженца Русского Севера, позволяет увидеть в нем одного из первых...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconМетафизика Севера: Лукоморский миф versus Бьярмийская сага в 2003 г. Общественный благотворительный фонд «Возрождение Тобольска»
«Тобольск и вся Сибирь». В 2005 г издание пополнилось выпуском №5 «Лукоморье», посвященным Ямал в подобранных материалах содержатся,...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconМ. В. Ломоносов и метафизика Севера: трансверсальное измерение
...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconМетафизика севера и зооморфные архетипы русской философии
Не обсуждая известных достоинств и недостатков этой концепции1, ограничимся констатацией историко-философского факта преемственности...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconГубанова М. Д. Шеллинг: метафизика света или метафизика тьмы?
«порядка», «числа», «отношения», а, следовательно, с «разумом», «истиной», словом свет играет роль посредствующего звена, скрепляющего...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconСценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ
Таким способом мировое сообщество в лице его самой представительной организации акцентирует внимание на практической значимости и...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconГосударственно-правовые и традиционные формы местного самоуправления у коренных народов Севера
Таким образом мировое сообщество в лице его самой представительной организации акцентирует внимание на практической значимости и...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconСценарные перспективы коренных малочисленных народов Севера Ямало-Ненецкого автономного округа в горизонте философии Севера
В философской картине мира, т е в сочиненном философом сценарии мироустройства, события развиваются, мир меняется, субъекты всемирно-исторического...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconВ. Н. Сагатовский Выбор предпочитаемой нами онтологии осознанно или чаще всего подсознательно осуществляется на основе наших базовых (культурных и/или личностных ценностей). В порядке обратной связи онтологическая к
Выбор предпочитаемой нами онтологии осознанно или чаще всего подсознательно осуществляется на основе наших базовых (культурных и/или...
Метафизика севера: онтологическая экспликация iconВторичность как онтологическая характеристика учебного текста и дискурса
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов