Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма icon

Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма



НазваниеЕ. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма
Дата конвертации17.09.2012
Размер249.32 Kb.
ТипДокументы

Е.А. Тюгашев

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В ЭПОХУ ГЛОБАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ: ДИСКУРС СЕНТИМЕНТАЛИЗМА


В генезисе наций важную роль играл романтизм — идей­ное и художественное направление в европейской и американской духовной жизни конца XVIII — начала XIX веков. Сопровождавший бурное развитие капитализма подъем национально-освободительных движений, образование национальных государств в Северной и Южной Америке переживались как эпоха «бури и натиска», пламенного приятия жизни во всей ее полноте, разнообразии и трагической противоречивости. Отвергая устоявшуюся жизнь традиционного общества как бесцветную и прозаическую, романтики стремились ко всему необычному. Их привлекала мистика, народное творче­ство, минувшие исторические эпохи. Романтики раскрыли необы­чайную сложность и глубину духовного мира человека. Обращение к национальному духу и национальной поэзии в отличие от утверж­дения непревзойденности греко-римских образцов стало общероман­тическим открытием и одним из факторов культурного прогресса.

Характеризуя вклад движения романтизма в конструирование наций Б. Рассел писал: «Принцип национальности, поборником которого был Байрон, является распространением той же самой «философии». Нация рассматривается как род, происходящий от общих предков и обладающий некоторым типом «кровного сознания». Мадзини, который постоянно нападал на англичан за то, что они не оценили Байрона, представлял себе нации, обладающими мистической индивидуальностью, и приписывал им род анархического величия, который другие романтики искали в героическом человеке. Свобода для наций стала рассматриваться не только Мадзини, но и сравнительно умеренными государственными деятелями как нечто абсолютное…»1.

В формировании наций большую роль играли поэты, художники, журналисты, историки и лингвисты. Зачастую публикация какого-либо текста, как, например, «Калевалы», в сложившейся духовной атмосфере становилась точкой кристаллизации и дальнейшего роста национальной идентичности. Поэтому иногда говорят, что почти все современные нации представляют собой реализацию проектов представителей романтизма.

Наблюдавшийся в конце ХХ века в рамках последней волны деколонизации внутренних колоний «взрыв этничности» стимулировал появление новых этнократий, образование молодых национальных государств. Повседневность процесса конструирования наций актуализирует романтический дискурс. Поэтому и в настоящее время, как констатирует И. Торбаков, «хотя век романтизма остался далеко в прошлом, интеллектуалы продолжают “выдумывать” нации»2.

Потенциальная бесконечность творческого конструирования наций лимитируется ограниченностью локальных ресурсов. Действие известного закона неравномерности общественного развития ведет к возвышению одних наций и к упадку других. Образование национальных государств интегрирует полиэтничные конгломераты.
Глобализация интенсифицирует процессы интернационализации и слияния наций. Неизбежным следствием «взрыва этничности» и образования молодых наций новой волны становится деструкция отдельных этносов и коллапс «старых» наций. Наиболее заметным маркером этого процесса становится снижение популярности этнических и национальных языков, неспособных эффективно выполнять свои функции в условиях глобализации.

В Сибири переход этнических общностей на другие языки, и прежде всего русский, осуществляется повсеместно. Языковую ситуацию у коренных малочисленных народов Севера Н.Б. Вахтин характеризует следующим образом: «На первый взгляд, везде наблюдается одна и та же картина: молодежь перестает говорить на титульном (“этническом”) языке, перенимает у приезжих новую модель жизни, переезжает в города, заключает браки с представителями других национальностей. Подсчеты “в среднем” (результаты переписей или социологических опросов) демонстрируют, казалось бы, убедительные доказательства упадка титульных языков и замены их языками доминирующими»3.

Диктуемую прагматическими соображениями повсеместную замену в языковом обороте родных языков на доминантные языки коренное население воспринимает, как правило, без особого беспокойства. Бьют тревогу в основном отечественные и зарубежные специалисты, озабоченные сохранением этнокультурного разнообразия как объекта исследования. Национальная интеллигенция описывает ситуацию как этническую катастрофу, но ее языковая компетентность и пассионарность давно находятся под вопросом.

Н.Б. Вахтин отмечает перманентный характер драматизации языковой ситуации: «В течение как минимум сотни лет люди, занимающиеся языками и культурами Севера, повторяют, словно сговорившись, одни и те же магические формулы и ‘‘заклинания’’, одинаково описывают языковую и культурную ситуацию: народы вырождаются, хиреют и вымирают, языки находятся на грани исчезновения, культуры разрушаются, теряются и заменяются унифицированной ‘‘цивилизацией’’, и вообще языковое и культурное разнообразие постепенно превращается в унылый однородный сплав. Однако любопытно, что, произнося и публикуя все это, ученые одновременно занимаются полевой работой, собирают данные о языках, культурах, публикуют словари, грамматики, фольклорные тексты, этнографические описания, опровергая тем самым свои собственные мрачные прогнозы. Странным образом культуры и языки оказываются гораздо более живучими, чем ожидалось: 100 лет им пророчат гибель, и 100 лет они каким-то образом оказываются из года в год живы»4. На взгляд Н.Б. Бахтина, ситуация описывается в эсхатологических терминах «конца истории», как период уникальный и последний, знаменующий собой окончание последовательного развития человеческого языка.

Знакомый по Ф. Фукуяме эффект «конца истории» неоднократно тематизировался в рамках христианского хилиазма, мелкобуржуазного утопизма, современной глобалистики. Описываемые Н.Б. Вахтиным «крики души» языковедов, а также людей, представляющих коренные малочисленные народы, о гибели малых языков и народов в большей степени напоминают не эсхатологический дискурс («конца света» все же не предвидится), а сожаления народников о гибели мелкого производства.

Народники были горячими сторонниками мелкого производства, выступали с протестом против защитников и идеологов крупного предпринимательства. Как показал В.И. Ленин, народнические воззрения на развитие крупного производства во многом повторяли критику капитализма, данную С. де Сисмонди. Приведем несколько характерных оценок В.И. Ленина, которые, на наш взгляд, можно отнести и к современной рефлексии по поводу языковой динамики в Сибири.

«...Романтические пожелания задержать капитализм и романти­ческая неспособность к логике»5.

«...Фактического анализа романтик не дает, его вовсе не инте­ресует изучение действительного процесса и выяснение его, ему нуж­на лишь мораль против этого процесса»6.

«Сисмонди просто жалуется на то, что дела идут так, а не иначе. Его грусть по поводу разрушения эдема патриархальной тупости и забитости сельского населения так велика, что наш экономист не разбирает даже причин явления»7.

«...Самая рельефная черта романтизма: принимать противоречие интересов (глубоко коренящееся в самом строе общественного хозяйства) за противоречие или ошибку доктрины, системы, даже мероприятий и т.п.»8.

«…Наш романтик совсем потерялся. Он прекрасно чувствовал себя в тумане мечтаний и добрых пожеланий, он так мастерски сочинял сентенции, подходящие к ‘‘обществу’’ вообще (но не подходящие ни к какому исторически определенному строю общества), а когда попал из своего мира фантазий в водоворот действительной жизни и борьбы интересов, у него не оказалось в руках даже критерия для разрешения конкретных вопросов»9.

Уточняя характер критики капитализма Сисмонди и народни­ками Ленин называет ее «сентиментальной»: «Сисмонди попытался даже возвести свою сентиментальную критику в особый метод социаль­ной науки»10. По мнению Ленина, в противоположность объективному научному анализу «экономистов-классиков» Сисмонди ограничивается «сентиментальными жалобами и сетованиями», что и дает основание оценивать его (и народническую) позицию как «сентиментальный романтизм»11. Так что же такое сентиментализм?

В истории мировой культуры под сентиментализмом понимает­ся идейное и художественное направление в духовной жизни вто­рой половины XVIII века в Европе и России. Представите­лями сентиментализма были Д. Дидро, Ж-Ж. Руссо, Н.М. Карам­зин, Д. Юм. Сентиментализм характеризуется апелляцией не к разуму, а к чув­ству, возведением его в мерило добра и зла. Разочарование в разуме приве­ло к превознесению природы и непосредственного чувства, не про­шедшего через рассудочные определения. Герой литературы сенти­ментализма индивидуализирован, его внутренний мир обогащается способностью сопереживать, чутко откликаться на про­исходящее вокруг. На­строения сентиментализма — патриархальная идиллия на лоне при­роды, меланхолическая созерцательность. В поэзии поздних сентименталистов (У. Купера, Дж. Крабба) содержится со­циально-конкретное раскрытие сельской темы — массовое обнища­ние крестьян, брошенные деревни.

Современная эстетика рассматривает сентиментализм как независимое художественное и идейное направление. Так, по мне­нию Л. А. Левбарга, «в отличие от предромантизма, развивавшего­ся с ним параллельно, сентиментализму чуждо “иррациональное”: противоречивость настроений, импульсивный характер душевных порывов доступны рационалистическому истолкованию, диалекти­ка души уловима»12. Несмотря на некоторое сходство сентиментализма и предромантизма, эти два направления все же нельзя отождествлять. Этой точки зрения придерживается В.А. Харитонов: «Генетически предвосхищая романтизм предромантизм сохраняет преемственность некоторых мотивов и идей литературы сентимен­тализма (апелляция к “чувству”, апология “естественного” суще­ствования, поэтизация “мирной” природы и др.), однако, это идео­логически разные течения: в рамках сентиментализма осуществля­ется критика рационализма Просвещения, тогда как предромантизм — начало его полного и бескомпромиссного отрицания»13.

Учитывая коренное различие сентиментализма и романтизма, широко распространенные «жалобы и сетования» на судьбы малых народов и языков следует квалифицировать как проявления сентиментального мышления в национальном вопросе. Сентиментализм дополняет романтизм в оценке исторических перспектив решения национального вопроса. Романтизм идеологически обеспечивает восходящие нации, тогда как сентиментализм выражает духовный мир наций и народов, оказавшихся на нисходящей ветви общественного развития. Для национализма, таким образом, органическим является не только романтический, но сентиментальный дискурс, что, в частности, отметил В. Живов в своем докладе «Чувствительный национализм: национальный суверенитет и поиски национальной идентичности»14.

Для понимания логики развертывания сентиментального мышления нам представляется существенным учет введенного Ф. Ницше представления о ресентименте. Ressentiment обычно понимается как интен­сивное неоднократное переживание интернализированной негативно окрашенной эмоциональной реакции15. Ресентимент, как правило, универсализируется в роли негативной ответной реакции. Но наш взгляд, поскольку он выражает «силу слабых», то его более уместно рассматривать в контексте сентиментализма как специфического стиля мышления (и общественной практики). Сентиментальность как «сентимент» выражает ведущую, доминантную эмоцию сентиментализма, а ресентимент — рецессивную, подавляемую эмоцию. Последняя, впрочем, может прорываться на арену общественного действия в виде террора и других эксцессов описываемого Ф. Ницше «восстания рабов». Ресентимент в этом случае представляет оборотную сторону сентиментализма. Указанная двойственность сентиментализма, достаточно хорошо репрезентируется фигурой Ж.-Ж. Руссо.

В этике ressentiment оценивается исключительно как негативная, деструктивная эмоция. Между тем Ф.Ницше полагал, что ressentiment является источником христианской морали. Следовательно, ressentiment является источником позитивных ценностей. Ф. Ницше писал, что «ressentiment сам становится творческим и порождает ценности»16. «В то время как всякая преимущественная мораль произрастает из торжествующего самоутверждения, мораль рабов с амого начала говорит Нет “внешнему”, “иному”, “несобственному”: это Нет и оказывается её творческим деянием. Этот поворот оценивающего взгляда - это необходимое обращение вовне, вместо обращения к самому себе — как раз и принадлежит к ressentiment», — писал он17. Позитивная творческая роль ресентимента находит, согласно Ф. Ницше, тайные тропы для самоутверждения: «…человек ressentiment лишён всякой откровенности, наивности, честности и прямоты к самому себе. Его душа косит, ум его любит укрытия, лазейки и задние двери; всё скрытое привлекает его как его мир, его безопасность, его услада; он знает толк в молчании, злопамятстве, ожидании, в сиюминутном самоумалении и самоуничижении. Раса таких людей ressentiment в конце концов неизбежно окажется умнее, нежели какая-либо знатная раса; она и ум-то будет почитать в совершенно иной мере, именно, как первостепенное условие существования…»18.

Как же реагировать на проявления ресентимента доминантным социальным субъектам? Комментируя поведение человека ресентимента, М. Шелер высказывает мнение, что «всякая помощь в устранении состояния, воспринимаемого как отягощающее, не приносит удовлетворения (в противоположность тому, как это бывает при любой критике с позитивными целями), но, наоборот, вызывает раздражение, ибо парализует удовольствие от пустой ругани и отрицания»19. «Ресентиментную критику», на его взгляд, отличает как раз то, что на самом деле она вовсе не «желает» того, что выдает за желаемое; она критикует не для того, чтобы устранить зло, а лишь использует зло как предлог, чтобы высказаться. Поэтому субъекта ресентимента нельзя раздосадовать сильнее, чем осуществив их программные требования или предложив ему позитивное сотрудничество.

М. Шелер описывает различные социальные формы ресентимента, характерные для «романтической души», политической оппозиции, угнетенных социальных слоев, малых воинственных народов, включенных в большую миролюбивую цивилизацию.

В рамках сентиментального дискурса в отношении языков коренных народов Сибири можно обнаружить все признаки, которыми характеризуются как народнические воззрения на судьбы мелкого производства, так и ресентиментная критика.

Так, в отношении практически всех языков коренных народов Сибири исследователи констатируют, что повышение качества обучения и воспитания, повсеместное введение изучения родных языков в образовательных учреждениях затруднено нехваткой специалистов, владеющих методикой обучения и воспитания на родном языке, недостаточной разработанностью учебно-методической литературы, тем, что редко встречаются носители родного языка, и т.п. И в этих условиях, которые отмечает и Р.З. Хайруллин, этот автор предлагает активно создавать научную терминологию на всех национальных языках и разрабатывать, как это делается для эскимосов Аляски, параллельные учебники (одна страница на русском, другая — на родном языке) по всем предметам, преподаваемым в учреждениях общего и профессионального образования20.

Комментируя выдвинутую Р.З. Хайруллиным доктрину лингвопаритета, Т. Самсонова, справедливо, на наш взгляд, замечает, что «ориентация в современных условиях на организацию национальных систем образования на десятках языков, причем систем, охватывающих не только среднюю школу, но и высшее образование, — это своего рода утопия»21. Как, спрашивает Т. Самсонова, возможно в настоящее время, преподавание, например, сопромата или молекулярной биологии на различных языках народов России?

Абстрактная возможность такого перевода, разумеется, существует. Но в действительности она сопряжена с такими затратами, что, в частности, в Якутии давно отказались от замысла преподавания в высшей школе на якутском языке (за исключением родного языка и литературы).

Проведенная аналогия между реакцией на исчезновение мелкого производства и реакцией на исчезновение «мелких» языков представляется уместной в свете теории трудового происхождения языка. Подобное сравнение языка и орудий труда проводил выдающийся русский лингвист И.А. Бодуэн де Куртенэ, который писал: «Язык не есть замкнутый в себе организм, не неприкосновенный идол, он представляет собой орудие и деятельность. И человек не только имеет право, но это его социальный долг — улучшать свои орудия в соответствии с целью их применения и даже заменить уже существующие орудия другими, лучшими»22.

Родной язык функционально необходим прежде всего в трудовом общении в традиционных отраслях занятости. Как указывает Н.Б. Вахтин, люди, занимающиеся традиционными видами деятельности (оленеводством, морским зверобойным промыслом, рыболовством, охотой), часто вынуждены сохранять если не язык в полном объеме, то хотя бы соответствующую довольно сложную и обширную терминологическую систему, без которой такая деятельность затруднительна23.

Постоянное использование профессиональной терминологии традиционных сфер занятости и, соответственно, языка, включенного в традиционный образ жизни, обеспечивает базу для сохранения родного языка. По данным Н.Г. Хайруллиной, самый высокий уровень национально-языковой компетенции — уровень свободного владения отмечается у занятых в оленеводстве (80% опрошенных), традиционных промыслах (50%), рыболовстве (36,4%), охоте и звероводстве (треть опрошенных)24. Но заметим, что именно в таких отраслях, как охота и рыболовство, с коренным населением успешно конкурируют приезжие промысловики.

Ю.Н. Караулов также подчеркивает, что родной язык приноровлен к среде обитания и образу жизни его носителей, ориентирован на традиционные занятия населения, типично национальные промыслы и формы хозяйствования. «Так, охотник-манси подробно расскажет на мансийском, как надо устроить ловушку на медведя, но обсуждать вопрос о кандидате на выборах в местное самоуправление он будет по-русски…», — пишет автор25. Он указывает, что в межэтническом, межкультурном общении на первый план выступает язык-посредник, обладающий более мощной внешней системой.

Более мощные языковые ресурсы, разумеется, привлекают внимание коренного населения. «Во многих регионах Франции стремление родителей сделать своих детей франкоговорящими с рождения было настолько распространено, что это привело в середине ХХ в. к разрыву языкового контакта между поколениями: общение бабушек и дедушек с внуками стало невозможным без посредничества родителей, поскольку только это «промежуточное» поколение, было действительно двуязычным», — замечает Ф. Эран, директор Национального института демографических исследований, в отношении региональных языков Франции26.

Поскольку в традиционных отраслях в настоящее время занято примерно 10% представителей коренных малочисленных народов Севера, роль родного языка в повседневной жизнедеятельности объективно падает. Вместе с тем это не ведет к утрате этничности. Происходит реинтеграция этноса на другой социокультурной основе – на почве соблюдения обычаев, традиций, обрядов. Так, по данным опроса, проведенного Н.Г. Хайруллиной среди аборигенного населения сельской местности Ханты-Мансийского автономного округа – Югры, респонденты более сильным этнодифференцирующим фактором считают обряды и традиции, нежели язык27. Любопытно, что среди коренных жителей, опрошенных в 1999 г. Н.А. Хайруллиной, не знали родного языка 71,9% горожан и 30,5% сельских жителей.

В исследовании бурятской идентичности, проведенной И.Э. Елаевой, при ответе на вопрос: «Что роднит вас с людьми вашей национальности?» — в качестве основных этноинтегрирующих факторов респонденты указали следующие: 1) культура, обычаи, обряды — около 60% опрошенных; 2) родная земля, природа — чуть меньше; 3) язык — около половины респондентов, причем в городе на третьем месте оказался такой фактор, как внешний облик (44%), а язык — на четвертом (42%), тогда как на селе язык в качестве компонента этнической идентичности отмечали 53%, а внешний облик — 25%; 4) буддизм — 35%; 5) общие ценности, взгляды на жизнь, мировосприятие — около 30%; 6) исторические судьбы, прошлое — 22%; 7) черты характера, психология — 20%; 8) общая государственность — 14%; 9) шаманизм — около 10%28. Бурятский язык как критерий этничности оказывается третьим после указания на место рождения и территорию проживания и в исследовании А.В. Бильтриковой29.

Об отсутствии экзистенциально значимой связи между языком и этничностью пишет Э.В. Хилханова. Приводя данные микропереписи 1994 г., согласно которым дома преимущественно бурятским языком пользуются 682 человека из 1000 бурят, на работе — 286, в учебном заведении и дошкольном учреждении — 292, она указывает: на этом основании было бы неправомерным утверждать, что те, кто не знает бурятского языка, уже не являются бурятами, хотя такое мнение достаточно распространено. Социолингвистическое исследование, проведенное Э.В. Хилхановой среди молодежи г. Улан-Удэ в возрасте от 18 до 35 лет, выявило, что 100% молодых бурят, родившихся и выросших в Улан-Удэ и не знающих бурятского языка или знающих его в очень небольшом объеме («немного понимаю, но не говорю»), тем не менее, ощущают себя бурятами30.

И это неудивительно, если учесть существование в мире множества народов, говорящих на одном языке, — арабоязычных или англоязычных. Функция трансляции этнокультурных ценностей в рассматриваемом варианте этнического развития целиком ложится на невербальные семиотические системы.

На это обстоятельство обратила внимание, в частности, Т.О. Бажутина31. Звуковая речь, как она напоминает, является только частной, далеко не единственной и, по-видимому, не основной формой языка культуры. Этнокультурную принадлежность человека маркирует не умение писать и говорить на каком-либо языке, а органичное владение всей партитурой знаковых систем, опосредствующих текущее воспроизводство этнокультуры.

Поэтому вполне объясним тот факт, то принадлежность к какой-либо национальности не имеет жесткой связи с владением национальным языком. Соответственно перевод системы образования на национальный язык, по мнению Т.О. Бажутиной, мало что даст для сохранения этничности коренных народов в условиях прессинга со стороны средств массовой коммуникации. На ее взгляд, более перспективными представляются рефлексия и экспликация невербальных культур коренных народов (установок, регламентаций, символов ситуаций, традиций образования) с последующим осознанным их тиражированием во всех сферах жизнедеятельности32.

Возможно, изучение и преподавание невербальных семиотических систем коренных народов Сибири действительно важнее, нежели технически чрезвычайно трудоемкая разработка письменности. Для коренных народов, как заметила Е.А. Немысова, «говорить — значит молчать»33. Для них семантически значима вся окружающая среда. «Любое передвижение в пространстве, любое нахождение в нем, любой взгляд на него для человека традиционной культуры наполнены своей грамматикой, своей символикой, своим осмыслением», — пишет С.А. Арутюнов в предисловии к книге В.А. Головнева «Говорящие культуры»34.

Культуры коренных народов Сибири слабо вербализованы. Это культуры скорее «молчащие», чем «говорящие». Поэтому, рассказывая о «говорящих» культурах, В.А. Головнев опирается на широкое понимание языка как совокупности всех знаковых способов вербальной и невербальной коммуникации.

Одноязычие, следовательно, не препятствует национальному разнообразию. Так, в русскоязычном мире не исключены исчезновение «малых» языков и воспроизводство этничности коренных народов Сибири на русской языковой основе. Поэтому вполне возможно существование многочисленных «нерусских» русскоязычных этносов Сибири.

Факт множественности одноязычных народов позволяет осуществить децентрацию романтически фундированного этнолингвистического дискурса. В центре внимания должна стоять не функция языка как организующей этнос семиотической системы, а его инструментально-прагматическая коммуникативная функция. И этот прагматизм отнюдь не ведет к однозначному прогнозу о «смерти» бесчисленных «малых» языков.

Всесторонняя оценка любого явления, понимание его необходимости и обусловленности вызывают отношение к нему как к явлению не абсолютному в своей непреложности, а относительному, имеющему ограниченный и преходящий характер. Например, как показал исторический процесс, мелкое производство не исчезло с развитием крупного предпринимательства, — просто центры занятости мелких производителей переместились из сельского хозяйства в сферу услуг. «Языковая смерть» также оказывается относительным понятием. «С различных точек зрения, — отмечает Н.Б. Вахтин, — один и тот же язык оказывается также и живым и мертвым»35.

В рамках биологической метафоры «жизнь» и «смерть» языка представляются не более чем эпизодами его жизненного цикла. Языки могут рождаться, расти, родниться, делиться и размножаться, стареть, выходить из употребления и возрождаться. Вечных языков не бывает.

Впечатление «языковой смерти» возникает вследствие стихийной языковой динамики, которая носит характер неравномерного, диспропорционального развития. Нормальным видится идущий с разной скоростью лингвотехнический прогресс (особенно заметный в развитии языков программирования). Так, в первобытном обществе локальный язык представлял собой настолько краткосрочное социальное состояние, что практически полное обновление словаря могло происходить за несколько десятков лет в силу действия табу на упоминание имен уничтоженных предметов. При этом этноязыковая общность не считала, что сменила язык.

Поток языкового сознания, мир языкового мышления и языковой практики настолько многообразен и сложен, что даже по отношению к «мертвым языкам» (например, латынь) нельзя сказать достаточно определенно, насколько они мертвы. Парадокс языковой смерти в том и заключается, что установить ее можно только при жизни языка, когда еще есть его живые носители, способные распознать его присутствие либо отсутствие. Могут исчезнуть массовые носители конкретного языкового сознания, но успешно будут функционировать специалисты (пример тому — латынь). Язык может сохраниться в отдельных территориальных говорах и диалектах или находиться в употреблении определенных социальных групп. В предельном случае минимально живой языковой структурой может стать одно слово. Пока оно не забыто и включено в метаязыковой оборот, язык фактически жив, пребывая в состоянии «анабиоза».

Смерть языка, интерпретируемая как процесс, создает и предпосылки к его возрождению. Депопуляция языковой общности, сжатие языкового ареала и ограничение сферы употребления языка позволяют ему уйти «в тень», занять ту экологическую нишу, которая обеспечивает максимальные возможности для выживания.

Скрываясь, язык оказывается «тайным». Данный эффект, возникающий в условиях субординированного двуязычия, описал А.А. Бурыкин36. По его наблюдениям, в иноязычном окружении аборигены не только начинают стесняться знания родного языка и скрывать его, но и не поддерживают стремление иноязычных изучить их язык.

По оценке А.А. Бурыкина малочисленные народы в организационно выраженных формах противодействуют освоению их языков «не своими». Это выражается в следующем: «1) саботаж решений о тотальном обучении языкам меньшинств детей коренного и приезжего населения; 2) факт отсутствия учебных пособий для самостоятельного изучения языков: 3) ограничение вузовского приема студентов из некоренного населения на специальности, где изучаются языки коренного населения, осуществляемое осуществляемой «коренным» руководством вузов и методаппаратом отделов образования; 4) снижение уровня требований к знанию родных языков в вузовских курсах и на поствузовском уровне (аспирантура, квалификационные работы) как для представителей малочисленных народов, так и для "некоренных", осуществляемое в альянсе с другими специалистами, озабоченными самосохранением; 5) ограничение распространения печатной продукции на языках, не позволяющей “неизбранным” и “неконформным” специалистам пользоваться ей и оценивать ее»37.

Отношение многих представителей национальной интеллигенции к носителям русско-национального двуязычия оказывается преимущественно отрицательным из-за боязни острой профессиональной конкуренции. В национальных поселениях, наоборот, хорошее знание иноязычными местного языка приветствуется, но оценивается как признак инициационный, позволяющий включить чужака в свою общность. Язык приобретает статус эзотерического знания, недоступного для непосвященных, и тем самым опасного для них. С этим связаны правила приличия, рекомендующие общение на наиболее понятном для всех языке.

По оценке А.А. Бурыкина, среди представителей малочисленных народов Севера, особенно среди лиц среднего поколения, использование родного — чаще всего функционально первого — языка в функции «тайного языка» стало едва ли не нормой. Так, по его наблюдениям, на Чукотке часто бывает достаточно присутствия кого-либо из «русскоязычных» представителей приезжего населения, чтобы люди из числа местного населения в личной беседе или разговоре по телефону перешли на родной язык.

По наблюдениям проживающего в Улан-Удэ моего брата В.А. Тюгашева38, в Бурятии родной язык также используется далеко не всегда. В деловых ситуациях, в офисе буряты говорят исключительно на русском языке, но по телефону переходят на бурятский. Или при встрече хотя бы одну фразу произнесут по-бурятски, — это «вроде как правило хорошего тона». По мнению исследователя, в этом случае бурятский язык придает отношениям «стильность», буряты переключаются в беседах на свой язык, когда им кажется, что это украсит их речь. Кроме того, использование родного языка подчеркивает особый характер взаимоотношений, доброе отношение к землякам и родственникам. И многие местные русские употребляют для украшения бурят-монгольские словечки: «дарга» — «начальник»; «хома угэ» — «пофиг». У бурят, которые свой родной язык не знают, комплекса неполноценности не отмечается. Знания нескольких приветствий и обычаев вполне хватает, чтобы чувствовать себя комфортно.

О символической, этнически знаковой функции бурятского языка пишет также А.В. Бильтрикова. Возможность расширения социальных функций бурятского языка представляется ей мифической. «На сегодняшний день язык не более чем символ национального единения, фактора и орудия национального возрождения»39, — пишет она. И добавляет: «И реальные формы его функционирования не столь уж важны»40. Понимание этого момента, по ее убеждению, объединяет бурятскую интеллигенцию.

Приведенные примеры демонстрируют, как, блокируя от постороннего восприятия существующие каналы коммуникации, билингвизм в глазах пользователей оказывается своего рода привилегией, исключительной возможностью, малодоступной для непосвященных. В результате родной язык из «тайного», эзотерического знания превращается в предмет престижного потребления. Редкость, дефицитность языка повышает спрос на него.

Динамика конъюнктуры языкового рынка отражает более глубокие и масштабные социокультурные процессы. На это очевидное обстоятельство обращает внимание Н.Б. Вахтин: «Для молодого поколения титульные языки уже не являются абсолютно необходимым маркером их этничности, и при этом сами эти языки постепенно становятся престижными: говорить на них или хотя бы быть способными участвовать в коммуникации на них — значит подчеркивать свою принадлежность к ‘‘традиции’’, поддерживать свой статус, подкреплять свои особые права, прежде всего экономические и политические — права на землю и права на территории проживания»41.

Н.Б. Вахтин приходит к выводу, что в этих условиях молодое поколение коренных народов будет стараться вспомнить или освоить заново титульные языки. «И при этом, — подчеркивает он, — эти языки не обязательно должны быть полностью идентичны тем языкам, на которых говорили предки: здесь возможна любая степень грамматических изменений, любые уровни фонетической интерференции, любой объем лексических заимствований»42. Главное, на взгляд исследователя, то, что эти языки будут считаться родными, маркировать и поддерживать идентичность коренных народов.

Любопытно, что во Франции бретонским языком гордятся скорее молодые горожане с высшим образованием, нежели носители языка — пожилые крестьяне, которые по-прежнему стесняются своего «невежества»43. Наблюдателями отмечается, что сегодня бретонская общественность видит в родном языке культурное наследие, но не инструмент практически необходимый в повседневной жизни. Повышение престижа родного языка отмечается в настоящее время на Канадском Севере, где язык инуктитут стал восприниматься как символ и инуитского самосознания как его базовая ценность, сохраняемая и поддерживаемая через систему образования, средства информации и официальное признание. В Сибири отмечается растущий престиж алтайского и тувинского языков44.

Таким образом, языки даже исчезающе малочисленных народов в той мере, в которой сохраняются породившие их структуры социальной практики, сохраняются если не в масштабе языкового ареала, то в точечно расположенных очагах. В силу этого любой язык, любой малый народ имеет скрытые ресурсы, значимость которых не следует недооценивать.

1 Рассел Б. История западной философии: В 2 т. — Новосибирск, 1994. — Т. 2. — С. 179–180.

2 Торбаков И. Историческая наука как инструмент формирования новых государств // http://ukrhistory.narod.ru/

3 Вахтин Н.Б. Языки народов Севера в ХХ веке: Очерки языкового сдвига. — СПб., 2001. — С. 282.

4 Вахтин Н.Б. Языки народов Севера в ХХ веке… — С. 268.

5 Ленин В.И. К характеристике экономического романтизма: Сисмонди и наши отечественные сисмондисты // Ленин В.И. Полн. собр. соч. — Т. 2. — С. 154.

6 Там же. — С. 157.

7 Там же. — С. 222.

8 Там же. — С. 226–227.

9 Там же. — С. 253–254.

10 Там же. — С. 200.

11 Подробнее см.: Прихожай Е.В., Тюгашев Е.А. В.И. Ленин: К критике экономического романтизма ... или сентиментализма? // Социокультурные исследования. 1997. — Новосибирск, 1997.

12 Левбарг Л.А. Сентиментализм // Большая советская энциклопедия. — М., 1976. — Т. 28. — С. 267.

13 Харитонов В.А. Предромантизм // Большая советская энциклопедия. — М., 1975. — Т. 20. — С. 513.

14 Земскова Е. Круглый стол «Национализм в имперской России: идеологические модели и дискурсивные практики» // Новое литературное обозрение. — 2002. — № 57 // http://balkaria.narod.ru/public/etn-izm.htm./http://magazines.russ.ru/nlo/2002/57/.

15 Пигалев А.И. Ressentiment // История философии: Энциклопедия. — Мн., 2002. — С. 856.

16 Ницше Ф. К генеалогии морали: Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения. В 2 т. — М., 1997. — Т. 2. — C. 426.

17 Там же. — С. 426–427.

18 Там же. — С. 428.

19 Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. — М., 1999. // http://www.krotov.info/libr_min/sh/.

20 См.: Хайруллин Р. Cостояние и перспективы развития национальных систем образования в России // http://balkaria.narod.ru/public/etn-izm.htm.

21 Самсонова Т. [Комментарий] // http://balkaria.narod.ru/public/etn-izm.htm.

22 Цит. по: Алпатов В.М. История лингвистических учений. — М., 1992. — С. 126.

23 См.: Вахтин Н.Б. Языки народов Севера в ХХ веке... — С. 225.

24 См.: Хайруллина Н.Г. Социологическая диагностика этнокультурной ситуации в северном регионе: Дис. …д-ра социол. наук. – Тюмень, 2001. — С. 191.

25 Караулов Ю.Н. Этнокультурная и языковая ситуация в современной России: лингвистический и культурный плюрализм. Ч. 1: Введение. Государственно-политические аспекты лингвокультурной ситуации в России // http://www.gramota.ru/mag_arch.html?id=106.

26 Филиппова Е.И. Неизбежно ли исчезновение языкового многообразия? (Интервью с директором Национального института демографических исследований Франсуа Эраном) // Этнографическое обозрение. — 2004. — № 4. — С. 121.

27 См.: Хайруллина Н.Г. Этническое самосознание аборигенных народов Севера (по результатам социологических исследований) // Этносоциальные процессы в Сибири. — Новосибирск, 2001. — Вып. 4. — С. 172.

28 См.: Елаева И.Э. Этничность бурят в постсоветский период // Сибирь: этносы и культуры: Традиции и инновации в этнической культуре бурят. — Улан-Удэ, 1999. — Вып. 5. — С. 62.

29 См.: Бильтрикова А.В. Национальная интеллигенция в процессах консолидации бурятского народа // Современное положение бурятского народа и перспективы его развития. — Улан-Удэ, 1996. — С. 75.

30 Хилханова Э.В. Язык и этническая идентичность национальных меньшинств в современной России // Изменяющийся языковой мир: Междунар. науч. конф. — Пермь, 2001.

31 См.: Бажутина Т.О. Язык культуры как механизм трансмиссии социокультурных ценностей // Языки, культура и будущее народов Арктики: Тез. докл. междунар. конф. (Якутск, 17–21 июня 1993 г.). — Якутск, 1993. — Ч. 1. — С. 6.

32 Там же. — С. 7. На необходимость дешифровки невербальных языков культур коренных народов, накопления, систематизации накопленной в них информации и последующей актуализации ее через систему образования указывает также Н.В. Исакова. (См.: Исакова Н.В. Стратегия социальной политики на Севере: этнокультурный аспект // Гуманитарные науки в Сибири. — 1997. — № 1).

33 См.: Комарова Е. Живуны на Оби: Откуда окружное образование черпает свои резервы // http://www.ug.ru/00.46/t11.htm.

34 Арутюнов С.А. Предисловие // Головнев А.В. Говорящие культуры. — Екатеринбург, 1995. — С. 5. Традиционное обучение детей у народов Севера, как подчеркивает П.Э. Тульвисте, большей частью несловесное. Поэтому, например, у нганасан опытный человек не может словами объяснить молодому, почему следует кочевать именно в этом направлении, а не в другом, — нужно передать этот опыт, а не объяснять его (см.: Тульвисте П.Э. Типы мышления и традиционные занятия // Культура народов Севера: традиции и современность. — Новосибирск, 1986. — С. 100).

35 ^ Вахтин Н.Б. Языки народов Севера в ХХ веке... — С. 307.

36 Бурыкин А.А. Ментальность, языковое поведение и национально-русское двуязычие: Язык меньшинства как «тайный язык» в отечественном социокультурном контексте // http://arctogaia.krasu.ru/laboratory/burykin/mentalnost.shtm.

37 Бурыкин А.А. —Тюгашеву Е.А. // E-mail. 15.06.2005.

38 http://geo.buryatia.ru/text/.

39 Бильтрикова А.В. Интеллигенция и процессы национально-культурного возрождения бурятского народа // Проблемы нового этапа культурного возрождения народов Бурятии (по материалам социологических исследований). — Улан-Удэ, 2001. — С. 37

40 Там же.

41 Вахтин Н.Б. Языки народов Севера в ХХ веке... — С. 293.

42 Там же. — С. 294.

43 Филиппова Е.И. Неизбежно ли исчезновение языкового многообразия? ... — С. 121.

44 См.: Карпов В.Г. Проблема сохранения хакасского языка как основы духовной культуры хакасского этноса // Формирование образовательных программ, направленных на создание нового типа гуманитарного образования, в условиях политэтнического сибирского сообщества: Мат. Междунар. науч. конф. — Новосибирск, 2004. — С. 130.




Похожие:

Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconЕ. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс первого евразийца междисциплинарный дискурс евразийства
Поэтому евразийское учение политкорректно определяют как «синтетическое», «гибридное», сложное для одномерного восприятия
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconЕ. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс современности
Этносоциальные процессы в Сибири: Тематический сборник. Новосибирск: цэрис, 1997
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconЕ. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс власти
Даже генезис родоплеменных общностей был тесно связан с развитием институтов потестарности, возникновением вождеств, оформлявших...
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconНациональный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс права демографическая проблема и национальный вопрос
Для Земли, по расчетам разных ученых, демографический оптимум составляет примерно 500 – 800 млн человек, и он был достигнут около...
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconНациональный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс деконструкции деструкция онтологии
У них у всех задачи и стремления были разные, но все-таки они, взятые во всецелости, составляли нацию, государственно лишь разделенную...
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconПринцип безопасности в решении глобальных проблем: взгляд из сибири
Институт экотех­ники и др. Мировое сообщество в лице ООН в качестве общей прог­раммы решения глобальных проблем приняло концепцию...
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconУчебный проект «Взаимосвязи глобальных проблем»
«Письмо-обращение к жителям планеты с призывом о необходимости решения проблем»
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма icon«Национальный вопрос в Европе в новое и новейшее время», Воронеж, 26-28 марта 2003 г
Кафедра истории средних веков и зарубежных славянских народов исторического факультета Воронежского государственного университета...
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconВопрос 1 Предмет истории экономики. Периодизация экономического развития 3 Вопрос 2 Общая характеристика экономического развития в первобытную эпоху
Вопрос 3 Проявление азиатского способа производства в экономике Древнего Египта 4
Е. А. Тюгашев национальный вопрос в эпоху глобальных проблем: дискурс сентиментализма iconЕ. В. Прихожан, Е. А. Тюгашев В. И. Ленин: к критике экономического романтизма или сентиментализма?
Социокультурные исследования. 1997. Новосибирск: Издательство Новосибирского государственного университета, 1997. с. 172–179
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов