Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ icon

Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ



НазваниеСценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ
Дата конвертации17.09.2012
Размер283.4 Kb.
ТипДокументы


Попков Ю.В., Тюгашев Е.А.

(Новосибирск)

СЦЕНАРИИ РАЗВИТИЯ КОРЕННЫХ МАЛОЧИСЛЕННЫХ НАРОДОВ СЕВЕРА: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ


Опубликовано в: Социология и социальная антропология. 2008. № 2.


Характерной чертой современного мирового развития является рост числа и расширение спектра глобальных проблем. Не будет преувеличением отнести к ним сохранение и развитие коренных народов в разных регионах планеты. Индикатором актуальности и масштабности этой проблемы является, в частности, то обстоятельство, что второе десятилетие подряд Организацией Объединенных Наций провозглашается десятилетием коренных народов мира, а в сентябре 2007 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла Декларацию о правах коренных народах. Таким способом мировое сообщество в лице его самой представительной организации акцентирует внимание на практической значимости и необходимости решения целого комплекса проблем, касающихся данной группы народов, к которой принадлежат и малочисленные этносы Севера.

К числу актуальных проблем науки применительно к народам Севера принадлежит определение перспектив их развития. Для анализа и оценки возможных вариантов развития событий в социогуманитарных исследованиях широко используется сценарный подход. Этот подход хорошо апробирован в стратегическом планировании развития корпораций, на него возлагаются определённые надежды в практике геополитического прогнозирования. О сценариях стали говорить применительно к перспективам развития коренных малочисленных народов Севера, а также других народов России. Однако, как правило, термин «сценарии» применяется не категориально, на интуитивном уровне, в частности без четкого различения его содержания с содержанием таких понятий, как «модель», «тенденция», «вариант развития», «прогноз», «программа» и др.

В последнее время широкое распространение получила практика разработки комплексных целевых программ развития народов Севера. Можно предположить, что в принимаемых и реализуемых программах закрепляется наиболее вероятный вариант развития, так, как он видится субъекту-разработчику программы. Но с точки зрения перспектив сценарного анализа возникает множество вопросов относительно реальности и эффективности данных программ.
Важно, например, понять, из какого, каким образом структурированного набора возможных вариантов развития народов Севера исходит субъект программирования? Насколько благоприятен закрепленный в программе вариант развития для субъекта программирования? Насколько благоприятен данный вариант для самих народов Севера как субъекта развития? Насколько реален избранный вариант с точки зрения соотношения интересов субъектов, причастных к реализации программы? Представлен ли в системе программных мероприятий один возможный вариант развития или спектр альтернативных, расходящихся вариантов?

Тексты целевых комплексных программ, как правило, предельно лаконичны в отношении поставленных вопросов, если вообще содержат ответы на них. Но определенное сценарное видение так или иначе заключено в структуре и характере программных мероприятий, предполагающих мобилизацию и использование ресурсов конкретных социальных субъектов. Программы латентно сценарны, содержат сценарное видение объекта программирования со стороны субъектов программирования (заказчиков и разработчиков программы) в снятом виде. Сценарный анализ обосновывает социально значимую конфигурацию комплекса ценностных ориентаций, обеспечивающих достижение целей субъекта в процессе реализации программы.

Насколько представлен сценарный подход в существующей практике программирования и в каком виде он присутствует? Для проведения конкретного анализа нами было выявлено более 30 концепций и 80 программ, посвященных различным аспектам развития коренных народов Севера России. К числу последних принадлежат: 1) федеральные программы, 2) региональные программы, 3) корпоративные программы, 4) этнические программы, 5) международные программы и мегапроекты. В целом можно констатировать наличие разных разработчиков этих программ, разных субъектов программирования, к которым принадлежат государство, органы власти субъектов федерации, промышленные корпорации, международные и отечественные общественные организации и др.

Анализ содержания указанных документов показал, что имплицитно они содержат определенные сценарные взгляды на судьбу коренных народов, на их место в жизнедеятельности субъектов программирования. Характерными являются следующие черты и особенности действующих программ развития коренных народов Севера.

Во-первых, практически все концепции и программы разработаны и приняты социальными субъектами, не относящимися к коренным народам Севера (пожалуй, лишь за исключением «Политической программы народа Саами»).

Во-вторых, в подавляющем большинстве программ коренные народы Севера представлены как единый этнокультурный конгломерат, укрупненный объект внешнего управляющего воздействия.

В-третьих, ориентация указанных концепций и программ на развитие, помощь, поддержку и защиту народов Севера выражает тенденцию на формирование внешнего источника и основания для их развития.

В-четвертых, данные концепции и программы, чаще всего, видимо, реализуют «антисценарии», блокирующие действие жизненных (то есть идущих из внутреннего потенциала самих этносов) сценариев, управляющих судьбой народов Севера.

В-пятых, обилие концепций и программ, генерируемых на государственном уровне, начиная с 60-х гг. ХХ в., является симптомом «сценарного прорыва» в жизни субъектов программирования и выражает назревшие внутренние проблемы жизнедеятельности самих государств Севера, в частности, индуцированные внешним фоновым воздействием процессы «внутренней деколонизации».

Перспектива внешней детерминация развития народов Севера эксплицитно выражена в представленной А.П. Гудымой классификации сценариев арктической политики. Она выделяет следующие варианты развития малочисленных народов Севера (применительно к коренным этносам Ханты-Мансийского автономного округа – Югры):

«1) Постепенная ассимиляция в единый российский народ, полная утрата родного языка, превращение культуры в музейный экспонат, более не существующий в реальной жизни…

2) полная изоляция от техногенного мира, сохранение в неизменном виде традиционного образа жизни, способов хозяйствования, языка и культуры, создание при поддержке государства своего рода заповедных зон наподобие резерваций, ожесточенное неприятие всего, что идет от индустриальной цивилизации...

3) установление тесных и постоянных контактов с финно-угорскими народами, которые не будут ограничиваться только взаимодействием в сфере образования и культуры, но превратятся в устойчивые экономические связи, а в перспективе приведут к интеграции в финно-угорский мир с доминированием Финляндии…

4) налаживание сложного политического взаимодействия с региональными политическими и экономическими элитами, большинство представителей которых не принадлежат по происхождению своему к аборигенным народам Севера; при этом малочисленные северные народы получат от них поддержку в деле сохранения своего образа жизни и культуры, которые будут, в свою очередь использоваться для обоснования перед «центром» особого экономического и политического статуса административных автономных образований» [Гудыма 2001: 231].

Каждый вариант развития имеет, по оценке А.П. Гудымы, своих влиятельных сторонников, к числу которых она относит в первом варианте — «центр», во втором — США и Канаду, в третьем — Финляндию и Европейский Союз в целом, в четвертом — промышленную и политическую элиту современной России. И каждый из этих вариантов, лоббируемый мощными политическими и геополитическими субъектами, находит отклик и понимание со стороны определенных социальных слоев коренных малочисленных народов Севера. Заметим, однако, что сами народы Севера в качестве влиятельных субъектов арктической политики никем из выделенных партнеров не рассматриваются.

Программы развития народов Севера, разрабатываемые самыми разными социальными субъектами, как правило, содержат комплекс мероприятий, направленных главным образом на формирование объективных материальных условий, обеспечивающих жизнедеятельность народов Севера – строительство школ, детских садов, больниц, обеспечение их оборудованием, закупка охотснаряжения, разного рода инвентаря, материальная поддержка населения и т.д. Сложившаяся технология разработки и реализации целевых комплексных программ развития народов Севера может быть квалифицирована как объектно-ориентированное программирование. Объектно-ориентированный подход описывает действительность как совокупность взаимодействующих между собой объектов. Управление взаимодействиями осуществляется через изменения состояний объектов путем реализации конкретных проектов.

Выделение и идентификация заложенного в действующих программах развития народов Севера объектно-ориентированного подхода позволяет сделать вывод, что указанные программы являются прежде всего программами деятельности субъектов программирования – правительств, корпораций, региональных органов власти, а следовательно – программами развития в первую очередь этих субъектов, и лишь во вторую очередь – программами развития самих народов Севера. Действительно, ведь выделяемые (или не выделяемые по разным причинам) для народов Севера ресурсы планируются и создаются в ходе развития этих субъектов, а затем используются (или не используются) представителями коренных народов. Ясно при этом, что программы, предлагаемые, скажем, религиозными организациями или нефтедобывающими корпорациями, видят будущее этих народов по-разному. Точка зрения субъекта сценарного планирования определяет горизонт его миропонимания, сравнительные перспективы значимых в его жизни объектов и субъектов.

Можно выделить ряд факторов, ограничивающих эффективность объектно-ориентированного подхода в программном обеспечении жизнедеятельности народов Севера:

  1. – неоднородность группы коренных этносов Севера в хозяйственно-культурном отношении и неравномерность этносоциального развития отдельных народов, что требует более дифференцированного подхода к программированию;

  2. – внутренний социокультурный раскол, отход от традиционного образа жизни значительной части представителей коренных народов Севера и ориентация их на европейский потребительский стандарт, что также определяет необходимость разных сценариев и стратегий для соответствующих групп населения;

  3. – хроническое абсолютное и относительное недофинансирование уже принятых программ развития коренных народов как по отношению к программным показателям, так и сравнительно к все возрастающим потребностям коренных народов.

Действие последнего из указанных факторов наиболее наглядно показывает, что многочисленные программы разрабатываются и реализуются главным образом отнюдь не в интересах малочисленных народов.

На этом основании можно утверждать, что заложенный в основаниях программ развития сценарий является не столько объектно, сколько субъектно определенным сценарием развития того или иного отдельного субъекта. Но в контексте целостной системы межсубъектных взаимодействий развернутый сценарий — это и сценарный план деятельности, направленной на контрсубъекта, в качестве которого могут выступать различные социальные силы, например, заинтересованные члены мирового сообщества. Наличие в социальной системе наряду с социальными субъектами их контрсубъектов определяет объективную возможность появления антисценариев, реализуемых в деятельности по рефлексивному управлению.

Различие в структурно-функциональной значимости сценарных перспектив для субъектов образует между ними разность социальных потенциалов. Относительно субъекта одна перспектива является положительной, другая – отрицательной. Выделение инерционного, пессимистического или оптимистического сценарных вариантов осуществляется, очевидно, в системе ценностей конкретного социального субъекта, далеко не всегда, правда, рефлексивно фиксируемой. Соответственно могут выстраиваться так называемые альтернативные сценарии, согласно которым субъект существует или не существует в следующем цикле развития, обладает в будущем меньшим или большим «градусом» бытия.

Реализация той или иной сценарной перспективы является результирующей взаимодействия, определяющего как характер внешнего влияния, направленность изменения внешних условий деятельности субъекта, так и ориентацию его собственной активности. С этой точки зрения, пессимистический сценарий может учитывать не только объективную возможность возникновения неблагоприятных внешних условий, но и такой социально-психологический фактор как настрой субъекта, ориентированного на свертывание своей активности. Сценарий, следовательно, является объектно-субъектно определённым. Это сценарий объекта, но и сценарий субъекта, реализующего свой сценарный потенциал.

Накопленный в ходе социокультурного процесса сценарный потенциал определяет границы сценарного действия. Поэтому в сценарном планировании область допустимых решений и вектор движения ограничиваются сценариями, реализованными в предшествующих циклах жизнедеятельности субъекта. Поле возможных путей эволюции оказывается объектно и субъектно детерминированным небольшим числом переменных — параметрами порядка. Как показывают исследования, выполненные в рамках синергетического подхода, на данной среде реализуем не любой произвольный путь эволюции, но только определенный набор траекторий – структур-аттракторов, которые существуют as a ready-made. Попытки построить организацию, которая выходит за пределы области притяжения — «конуса» аттрактора — будут смыты диссипативными процессами.

Так, рассмотренные сценарии (изоляция коренных малочисленных народов Севера, их автономизация, интеграция в финно-угорский мир, ассимиляция в российское сообщество) экстраполируют на будущее уже сложившиеся, длительное время действовавшие тенденции этносоциального развития, определявшиеся как внешними влияниями, так и привычными, стереотипными формами реакции финно-угорских народов российского Севера на вызовы окружающего мира. Сценарное будущее народа во многом определяется его сценарным прошлым, закрепленным в этническом менталитете и достигнутом уровне этносоциального развития. Нет сомнений в том, что набор и содержание сценариев этносоциального развития, скажем, якутов или чукчей, будут отличаться от сценариев развития тофаларов или юкагиров.

Открытость перспектив развития субъекта означает незавершенность его развития, что, следовательно, означает и незавершенность его жизненных сценариев. Поэтому сценарное планирование должно прежде всего завершать сценарии прошлого, а сценарный анализ – выявлять как архетипические сценарии социального субъекта, так и эмбриональные завязки, складывающиеся в точках сборки снятых сценарных циклов. При всей вариабельности внешних возмущений основной константой ситуационной динамики является социальный субъект, в отношении которого разрабатывается сценарий. Инкорпорированный субъектом габитус – ценностные ориентации, системы устойчивых диспозиций, привычные модели и стереотипы поведения – определенным образом дифференцируют значимые варианты развития событий. Изменения объективной реальности субъект интерпретирует в рамках онтологической схемы собственной картины мира и реагирует в соответствии с апробированными прежде подходами. Поэтому исследование социокультурного потенциала субъекта представляет собой важнейшее условие устойчивости сценарных прогнозов.

Так, на наш взгляд, ценностно-нормативный комплекс, лежащий в основе программ развития коренных народов Севера, выражает, с одной стороны, «комплекс вины», которую «искупает» доминирующее общество, подтягивающее «отстающие» народы к европейскому жизненному стандарту. В соответствии со своим жизненным сценарием это доминирующее общество по сути приносит в жертву аборигенов, вытесняя их в процессе промышленного освоения Севера с территорий традиционного природопользования. С другой стороны, видя в этой жертве залог спасения, оно культивирует малочисленные народы в качестве «сувенирных народов». Последние же, подыгрывая в предложенном сценарии, могут выбирать для себя роль «маленького мучителя», некоего «младшего брата», перекладывающего все заботы об удовлетворении потребностей в физическом жизнеобеспечении и безопасности на ведущего социального субъекта. В этом случае коренные народы Севера приостанавливают развитие своей самостоятельной исторической субъектности, подавляют потребность в самоактуализации.

Известный из психоанализа «комплекс вины» типологически характерен для христианской цивилизации, из поколения в поколение искупающей первородный грех. Поэтому западную цивилизацию характеризует так называемая «культура вины» (в отличие от «культуры стыда», доминирующей в восточных цивилизациях). Действие «комплекса вины» представляет собой цивилизационную константу, специфический социокультурный код, нормирующий мировосприятие и жизненную стратегию человека Запада.

Выделение сценариев и антисценариев, реализованных во всемирно-исторической практике народов и отраженных в духовной культуре – мифологии, фольклоре, произведениях искусства, семиотике повседневного поведения, – позволяет уточнить представления о методологических возможностях сценарного подхода. Его следует рассматривать как метод исследования не только будущего, но настоящего и прошлого. Изыскания в области археологии духовной и материальной культуры позволяют задействовать потенциал социальных и гуманитарных наук (этнографии, социологии, истории, религиоведения, искусствоведения, филологии, психологии и др.) при анализе и определении наиболее приемлемых для данных народов вариантов развития.

Сформулируем основные идеи разработанной нами системно-генетической концепции сценарного анализа:

1. Сценарий является преимущественно качественным описанием возможных вариантов развития исследуемого объекта при различных сочетаниях определенных, заранее выделенных условий. Сценарный подход в развернутой форме показывает возможные варианты развития событий для их дальнейшего анализа и выбора наиболее реальных, благоприятных.

2. Сценарный подход представляет собой форму использования сценарной литературно-художественной техники в научном описании действительности. Простейшей, генетически первичной формой сценарного анализа является именно художественный сценарий.

3. Художественная природа сценарного подхода определяет ограниченность множества сценариев. Мощность класса ограничена первичными нарративными элементами – сюжетными архетипами повествовательных схем мировой литературы. Практика сценарного анализа показывает, что наиболее часто встречаются классы сценариев, включающие 3-4 сценария, различающиеся соотношением противоборствующих тенденций.

4. Сценарий абстрактно определяется как возможный набор событий – подобно мозаике в калейдоскопе, варьирующем в разнообразных комбинациях один и тот же набор фрагментов. Представляемый набор событий образует сцену, но не сцену как пустое место театрального действия, а сцену как собственно действие – место, наполненное событиями. Сценарий рисует с этой точки зрения как последовательность (цепочку) событий, так и последовательность наборов событий – сцен.

5. Элементарное сценарное событие фиксируется как со-бытие противоборствующих в рамках единого конфликта сил. Отсюда вытекает требование двоичного описания содержания сценарных событий как актов противоборства, продвигающих к развязке с нарастающим драматическим напряжением. Выбор фундаментальных архетипических оппозиций имеет решающее значение для сценарного подхода.

6. Ядро накопленного сценарного потенциала субъекта составляют базисные архетипы культуры, определяющие тенденции и контртенденции его развития. Набор базисных архетипов культуры субъекта составляет код его социокультурного генотипа. Этот социокультурный код составляет основание генетической программы субъекта, реализуемой с различной степенью адаптивности в конкретной социокультурной среде. Объективные различия в данной среде и определяют сценарные вариации реализации генетической программы этносоциального субъекта.

7. Сценарии разрабатываются как прикладной научный продукт для стратегического менеджмента того или иного заинтересованного социального субъекта. Концептуальная схема сценария определяется объективной логикой развития того субъекта, в отношении которого этот сценарий разрабатывается, а также характером разрешения предшествующих кризисов его развития и типами избранных альтернатив.

Представленное понимание сценарного анализа сформулировано в рамках разработки субъектно-ориентированного подхода в программировании развития коренных народов Севера – подхода, основанного на учете их внутренних жизненных сценариев и необходимости активизации именно собственного внутреннего потенциала. Для сценарного анализа развития народов Севера существенным является систематическое изучение сценарного потенциала, реализованного в исторической практике этносов и отраженного в его духовной культуре – мифологии, фольклоре, литературно-художественном наследии. Отправным пунктом сценарного анализа должно быть выявление и протоколирование массива архетипов культуры, проявления которых в современности следует рассматривать не только в качестве «рудиментов», но как признаки латентной детерминации стратегий жизнедеятельности представителей этих народов.

Переходя от общей постановки задачи выявления и разработки сценариев развития коренных малочисленных народов Севера к конкретным направлениям ее решения, необходимо обратить внимание на архетипы культуры, являющиеся типичными для этих народов. Возможны различные категоризации данных архетипов. В качестве одного из первичных уровней архетипической детерминации является тотемизм.

Передаваемые в мифах коренных народов деяния животных-первопредков рассматриваются как образец для подражания. Любопытны в этом отношении приводимые Е.М. Мелетинским реплики информаторов из индейского племени тлинкитов: «Что и как делал и жил Эль, так точно живем и мы»; «вот почему мы такие лгуны – потому что мы Вороны» [Мелетинский 1981: 198]. Первоначала этнокультуры постоянно актуализируются во время массовых праздников и ритуалов, представлены в государственной символике и военных парадах, музеях и мемориалах, произведениях искусства. Архетипы транслируются, социализируются и определяют сценарии массового поведения посредством фольклора, особенно в сюжетах сказок.

Культ Ворона характерен для многих народов российского Севера. Но он является далеко не единственным тотемным первопредком. Так, если, как указывает Е.М. Мелетинский, при исключительном значении Ворона в тлинкитских мифах поддерживается разделение тлинкитов на фратрии Иеля и Канука, т. е. Ворона и Волка (или Орла у северных тлинкитов), то у народов российского Севера, пожалуй, более популярным является медведь. Культ медведя как священного животного и «медвежьи праздники» распространены повсеместно, в том числе и у русского населения.

В европейской традиции культ медведя был представлен в скандинавской практике берсеркерства, практически исчезнувшей в IX–X вв. И для европейской культуры архетип медведя гораздо менее значим, нежели для культуры народов Севера. Сопоставимым по ценности с архетипом медведя для Европы является только архетип волка, который сохраняет свое влияние от античности вплоть до современности.

Европейский культ волка имеет статус не только религиозно-мифологической традиции. Он важен и в военно-политическом отношении. Известная с римских времен формула «человек человеку — волк» фиксирует первопринцип самоорганизации гражданского общества, уподобляющей его волчьей стае. Формула «человек человеку — волк» лишь на первый взгляд констатирует состояние войны всех против всех. В действительности поведение волков характеризуется стайным коллективизмом, и, следовательно, моделирование организации общественной жизни осуществляется в соответствии с культурным архетипом волка.

Медвежий образ жизни характеризуется иными нормами поведения, прежде всего, одиночеством. Поэтому действие архетипа Медведя предопределяет известный внутренний индивидуализм бытия аборигена Севера при общинной форме существования. Для эпической культуры народов Сибири традиционным является мотив одинокого богатыря. «Одинокий» эвенк, «одинокий» манси уходят в дальний путь в поиске счастья, свободы и надежды для своего народа. В этом отношении он противоположен европейскому массовому человеку массового общества.

Следование архетипу медведя можно проследить и на других примерах. Так, в частности, можно отметить определенное сходство между охотничьими повадками медведя и тактикой, применяемой представителями отдельных коренных малочисленных народов Севера в военной и политической деятельности. Возрождающиеся в настоящее время праздники и обряды, связанные с культом медведя, воспроизводят и укрепляют традиционные стереотипы поведения, ранее, безусловно, более широко распространенные.

Архетипы культуры всегда представлены в определенном наборе, который допускает возможность выбора в зависимости от складывающейся этнополитической конъюнктуры. Выбор амплуа для этносов возможен и на исторической сцене. Так, обские угры в политике в настоящее время тяготеют не столько к угорской, сколько к финской линии.

Выбор в рамках фундаментальных архетипических оппозиций имеет решающее значение для сценарного подхода. Этот выбор определяет характер и динамику сценарного процесса, который инициируется завязкой противоборствующих сил, кульминацией борьбы и развязкой. Завязка и развязка конституируют сценарный цикл, выделяют его из непрерывного сценарного процесса. Завязка собственно инициирует сценарный процесс, а развязка завершает сценарный цикл, дезинтегрирует и снимает основное противоречие, создавая предпосылки для развертывания нового сценарного цикла, завязывающего в противоборстве уже других сил.

Выделение сценарных циклов является принципиально значимым основанием для разработки и реализации целевых комплексных программ. Представители синергетического подхода утверждают, что любые прогнозы развития системы действительны только в пределах конкретного цикла развития. В точке бифуркации, когда завершается цикл развития и наступает развязка основного в данном цикле противоречия, возникает фундаментальная неопределенность перспектив. На выбор пути эволюции в точке бифуркации могут повлиять незначительные по интенсивности возмущения. Поэтому конкретный комплекс программных мероприятий действителен только для одного сценария и в пределах данного сценарного цикла. За пределами точки бифуркации прогнозируемы только возможные сценарии, но не программные действия.

Поэтому любой простой сценарный прогноз должен содержать описание по меньшей мере одного сценарного цикла от его завязки до его развязки. Сложный сценарный прогноз может содержать описание серии иерархически организованных, субординированных сценарных циклов, разрешающих противоречия разного масштаба. Развязка и снятие противоречия создают основание для последующего развития, но циклы нового, более высокого порядка основываются на воспроизводстве и разрешении уже снятых противоречий. Вследствие этого образуются встроенные друг в друга сценарные циклы, что позволяет в определенном смысле слова говорить о «матрешировании» или построении сценарной матрицы.

Данные сценарные матрицы строятся обычно структурно путем указания отсутствия или присутствия одной из фундаментальных переменных. Характеризуя основания дифференциации сценариев, говорят о «ключевых неопределенностях», которые обычно заключаются в отсутствии или присутствии этих переменных. Поскольку неопределенность заключается в гегемонии одной из фундаментальных переменных, то нельзя рассчитывать на то, что другая, рецессивная переменная будет устранена из сценарного действия. На всех этапах сценарного процесса будет наблюдаться конкретное неустранимое соотношение неопределенностей. Действительная проблема состоит в прогнозировании срока снятия этой неопределенности, когда завершится сценарный цикл, где эта проблема представляется существенной, и в этом смысле возникнет какая-то определенность, предопределяющая последующее развитие.

Неопределенностью является сам итог разрешения соотношения неопределенностей. Сценарная перспектива может быть как прогрессивной, выдвигающей и раскрывающей новые неопределенности, так и регрессивной, возвращающей к неопределенностям, подрывающим основания сценарного процесса. Перспективность и регрессивность сценарной перспективы также относительна, неопределенна. Она определяется тем, какая из противоборствующих сил в каждом цикле взаимодействия обеспечила продолжение сценарного процесса, стала его носителем, субъектом.

Так, возрождение культа медведя (и в меньшей степени культа ворона) является косвенным признаком того, что архетипы медведя и ворона дифференцированно проявляют свое действие в различных исторических ситуациях. В современной культуре народов российского Севера доминирует, по-видимому, архетип ворона. Врановые, как известно, характеризуются известным коллективизмом поведения. Нельзя не отметить, что именно данный тип коллективизма находит проявление в самом факте существования такой организационной структуры как Ассоциация коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации, а также в многолетней практике разработки и реализации целевых комплексных программ, ориентированных на развитие не конкретных народов Севера, а всего их этнического массива. Подобным же образом обучавшиеся в столичных образовательных учреждениях «северяне» сохраняют и поддерживают связи, работая как в регионах, так и в центре. А.А. Бурыкин отмечает: «…налицо формирование такой межэтнической группы, или “новой исторической общности людей”, как “коренные малочисленные народы”, которая наиболее ярко выделяется в крупных федеральных центрах и административных центрах регионов» [Бурыкин 2002: 189]. Разумеется, речь здесь идет не о народах, а об интеллектуальной элите этих народов, представители которых связаны узами не только землячества, но и «студенческого братства». Степень интегрированности «северной элиты» настолько высока, что, как подчеркивал А.А. Бурыкин, на прошедшем в 1999 г. Всероссийском конгрессе «Коренные малочисленные народы России на пороге XXI века: проблемы, перспективы, приоритеты» фактически обсуждалась только «северная» тематика [Бурыкин 2001].

Подобным этническим конгломератом коренные народы Севера, Сибири и Дальнего Востока могут быть представлены своей этнической элитой во внешних взаимодействиях как с Российским государством, так и на международном уровне. В практической деятельности по реализации государственной политики в отношении Севера в так называемых национальных регионах необходимо осуществляется ее «коренизация», привязка к местности и к этнокультурным особенностям народов. При разработке политики развития коренных народов теперь уже становится ясным, что не для всех, а «для каждого этноса должна быть разработана программа выживания» [Борисов 1995: 71]. Необходимость этого объясняется также тем, что коренные народы, как правило, представляют собой экстерриториальные этносы. Поэтому поддержание этничности народа как целого требует межрегиональных этноориентированных программ. «Для этого федеральная программа “Экономическое и социальное развитие коренных малочисленных народов Севера” должна быть нацелена на решение проблем этих народов, а не отдельных территорий, — замечает А.Д. Марфусалова. — К примеру, должна быть федеральная программа “Эвенки России”, “Эвены”, “Юкагиры” и т.д.» [Марфусалова 1998: 34]. При последующем дезагрегировании задачи могут быть конкретизированы до уровня отдельных территориальных этнических групп. Поэтому если удастся инициировать разработку этноориентированных целевых комплексных программ устойчивого развития коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока России в рамках возросшей этнической самоорганизации отдельных народов, то это можно будет интерпретировать и как следствие усиления действия культурного архетипа медведя.

Мифологические архетипы медведя и волка являются не единственными тотемными «завязками» сценарных циклов развития коренных малочисленных народов Севера. Достаточно значим для отдельных народов (например, для эвенков) архетип оленя. Его сценарное содержание нуждается в специальном анализе. Но, по всей видимости, архетип оленя является функциональным эквивалентом архетипа коровы (или коня) в традиционной культуре евразийских народов.

В современных условиях традиционный архетип оленя может подвергаться социокультурным трансформациям. Так, описанный еще В.Г. Таном-Богоразом в его первой повести «Кривоногий» архетип «хранителя» оленьего стада в современности может трансформироваться не только в работу сторожа в поселке или воспитателя в интернате, но и в статус хранителя природы Севера. Этот возможный профиль деятельности коренных народов предусматривается Принципами и правилами взаимодействия этих народов и охраняемых территорий Всемирной комиссии по охраняемым территориям Международного союза по охране дикой природы. Первый принцип данного международного документа гласит: «Коренные и другие традиционные народы имеют давние связи с природой и ее глубокое понимание. Ими сделан важный вклад в сохранение и поддержание в естественном состоянии многих наиболее уязвимых экосистем путем практики неистощительного ресурсопользования и уважения к природе как основы их культуры. Поэтому не может быть изначального конфликта между целями особо охраняемых природных территорий и существованием коренных и других традиционных народов внутри и вокруг особо охраняемых природных территорий. Более того, они должны быть признаны как равные полноправные партнеры в развитии и внедрении природоохранных стратегий, затрагивающих их жизненное пространство. Особенно это важно при организации и управлении особо охраняемыми природными территориями» [Принципы… 1999].

В сценарной матрице, описывающей различные уровни детерминации процессов развития коренных малочисленных народов Севера, представляется значимым гендерное измерение, дифференцирующее «мужской» и «женский» сценарии. Современная мировая культура является преимущественно патриархальной и обладает ярко выраженной мужской доминантой, что проявляется как в примордиальном статусе мужского начала мироздания (антропологическая первичность, например, Адама или Пуруши), так и в лидерстве мужской части населения в различных сферах общественной жизни. В отношении коренных малочисленных народов российского Севера можно утверждать, что в ХХ в. они реализовывали преимущественно «женский» сценарий развития.

Факт социокультурного лидерства женщин коренных малочисленных народов Севера хорошо известен и описан А.А. Бурыкиным как «женское лицо» интеллигенции коренных народов Севера [Бурыкин 1999]. Действительно, у этих народов женщины составляют 76% среди лиц со средним специальным и высшим образованием [Попова 2004: 184]. Практически по всем коренным малочисленным народам Сибири в этой категории населения наблюдается 1,5–2-кратное преобладание женщин над мужчинами.

Указанная диспропорция примечательна тем, что она возникла еще в 60–70-е годы ХХ в. В предыдущие два десятилетия (40-е–50-е годы) интеллигенция из числа народов Крайнего Севера пополнялась в основном за счет мужчин. Но с середины 60-х годов среди лиц, получивших высшее образование, начали преобладать женщины, что и зафиксировала перепись 1979 г.

Гендерный сдвиг произошел и в связанной с получением образования структуре миграции представителей коренных народов из мест традиционного расселения. Так, например, говоря о якутах, Л.И. Винокурова замечает: «…если ранее миграция коренных якутян из республики имела в основном “мужское лицо”, то сейчас в Москве и Петербурге остаются жить и работать и женщины. Часто девушки коренных национальностей не возвращаются в Якутию из зарубежных вузов, со стажировок в центральных городах РФ. У образованных якутянок есть еще один канал: “экспорт” из Якутии в дальнее зарубежье (выезд через браки, приглашения на работу и учебу и т. п.)» [Винокурова 2004 а: 118].

Культурное лидерство женщин, принадлежащих к коренным малочисленным народам Севера, обусловлено как действием культурной традиции, так и вновь открывшимися историческими возможностями. В традиционной картине мира женщина имела свойство изначальности, которым определялась способность контактировать с двумя мирами одновременно.

Космогоническая первичность женского начала фиксируется, например, в мифологии обских угров. Как указывает А.В. Головнев, когда речь заходит о рождении самого Создателя (Торума, Нуми-Торума, Кон ыки, Урта), он оказывается не само-рожденным и не рожденным единичным, за ним неотступно следует его тень-инакость, со-творец, брат-враг (Куль-отыр, Кынь-лунг, Хынь ики, Атым ики).В свою очередь лоно, их обоих породившее (Анки, Санги, Пугос, Калтащ) — не единично-девственное, оно существует (как изначальное ничто) только для умножения-материнства» [Головнев 1995: 529–530]. Автор предполагает, что в угорской мифологии на месте Торума некогда существовал образ внеземной рождающей стихии Неба-Матери Санги.

Изначальность женщины означала ее фундаментальность и первичность в культуре. Любое начинание погранично, соединяет и разделяет разные миры, вследствие чего оно представляется опасным. Поэтому в любом деле инициатива принадлежала женщине.

Обряды посвящения в охотники и воины совершались женщинами-жрицами [Васильев 2001]. Женщины нередко становились источником многих конфликтов, оказывали давление при решении вопросов кровной мести, они же совершали и процедуры примирения. Поэтому потестарный, властный потенциал женщин не следует недооценивать. Согласно традиционным представлениям, как указывает В.А. Головнев, тот, «кто в силах “взять” (сосватать, захватить, похитить) женщину, оказывается властелином земли и своей собственной, и той, к которой принадлежит избранница» [Головнев 1995: 110]. Но в силу фундаментального закона гендерной экономики – принципа незаменимости женщины брачного партнера всегда выбирает она, оценивая и сравнивая мужчин.

Сегодня женщины народов Севера, как отмечает А.Г. Попова, практически все хотят жить по-новому, тогда как среди опрошенных мужчин 72% ориентируются на традиционный уклад жизни. Гендерный разрыв в уровне образования и ценностных ориентациях приводит к тому, что более 80% женщин коренной национальности, имеющих высшее и среднее специальное образование, в возрасте до 40 лет либо не замужем, либо состоят в национально-смешанных браках [Попова 2004: 184].

В межэтническом браке жена не всегда контролирует мужа, но она в состоянии контролировать детей и использовать их как средство контроля над мужем. Рожденные матерью, дети не только телесно причастны к ней, но и психологически остаются частью ее личности. А личности матери тогда принадлежат не только дети, но и все то, что они наследуют от отца.

Примечательными в этой связи представляются наблюдения бывшего президента ассоциации коренных малочисленных народов Ханты-Мансийского автономного округа «Спасение Югры» Татьяны Гоголевой: «Продолжу размышления об ассимиляции – действительно, очень сложная и интересная проблема. У моей сестры муж – украинец. В их семье два мальчика. Большее время с ними проводит, разумеется, мать. В растущих детях соединены две культуры: славянская и мансийская, но, учитывая место проживания, среду общения, все же мансийские элементы проявляются чаще. По Гумилеву, это феномен “кормящего ландшафта”. Не сомневаюсь, что по прошествии нескольких лет мы увидим рождение суперэтноса. Очень сильная кровь формируется уже сегодня. В этом смысле ассимиляция и представляется мне загадочным социокультурным комплексом. Другой пример, коренное население, которое перебиралось в советское время в благополучные города, в цивилизацию. Проходят годы. Их дети сегодня добровольно возвращаются в стойбища, уходят вновь в природу. Для них комфорт – не в горячей воде, тепле, чистоте, а в психологическом равновесии, внутренней уверенности. Свои реки, леса, болота они не променяют ни на какие дворцы» [Цит. по: Иванов 2002].

В.М. Кулемзин и Н.В. Лукина характерным считают то обстоятельство, что первоначальным ядром ассоциации «Спасение Югры» явилась группа женщин, а первым ее президентом была избрана тоже женщина – Т. Гоголева, манси по национальности. «Очевидно, это было выражением тревоги за физическое выживание народа на глубинном генетическом уровне», – предполагают исследователи [Кулемзин Лукина 1997: 116].

На вопрос журналиста В. Иванова: «Слышал, что президентом вы стали с большими приключениями?» — Т. Гоголева ответила: «И с еще какими! Дело было новое и опасное. Мужчины не решились возглавить такую организацию. И вот в возникшей “неудобной паузе” на съезде наших народов я встала и заявила, что стану президентом» [Цит. по: Иванов 2002]. В свете принципа изначальности и фундаментальности женщины наличие женского ядра в ассоциации «Спасение Югры» может быть интерпретировано как факт самодостаточности этого национального движения, находящегося на этапе становления.

Несмотря на лидерство женщин в инициативных общественных движениях, сегодня отмечается тенденция к уменьшению удельного веса и влияния женщин в органах местного самоуправления (женщины все чаще имеют статус только заместителей, но не первых лиц). Поскольку среднее звено власти является стабильным резервом властных кадров, данная тенденция оценивается как «закладка» будущей гендерной асимметрии во власти [Винокурова 2004 б: 192]. Обсуждение экспертами вопроса о возможностях участия женщин в политике выявило, что дело не столько в том, что мужчины не пускают женщину в политику, сколько в том, что сами женщины не склонны пускать в эту сферу общественной жизни представительниц своего пола. В силу более жесткой конкуренции между женщинами и реально осуществляемого ими гендерного контроля карьерное продвижение женщин существенно тормозится. Поэтому «мужское лицо» власти формируется в известной степени самими женщинами.

Во многом завершающаяся в переживаемый нами переходный период реализация «женского» сценария социокультурной эволюции коренных малочисленных народов Севера формирует основание для развертывания последующего цикла развития, который будет протекать, по-видимому, по «мужскому» сценарию.

Подводя итоги проведенного исследования, следует подчеркнуть, что основным его результатом является разработка методологических принципов системно-генетической концепции сценарного анализа развития коренных малочисленных народов Севера на основе применения субъектно-ориентированного подхода. Потенциал сценарного анализа позволяет синтезировать накопленный в различных отраслях гуманитарный наук обширный социокультурный материал о жизни данных народов и на этой основе прогнозировать их ближайшее будущее.


Литература


Борисов М.Н. Малочисленные этносы Севера: вчера, сегодня, завтра: Социологические очерки. Рыбинск: РГАТА, 1995.

Бурыкин А.А. «Женское лицо» интеллигенции современных малочисленных народов Севера России и его взгляд на традиционную культуру // Женщина в мире мужской культуры: Путь к себе. Мат. междунар. науч. конф. 15–17 июля 1999 г. СПб., 1999.

Бурыкин А.А. [Рец. на кн.] Коренные малочисленные народы России на пороге XXI века: проблемы, перспективы, приоритеты. Материалы Всероссийского конгресса. Москва, 3–5 декабря 1999 г. СПб., 2000. 319 с. // Сибирская заимка. 2001. № 5 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://zaimka.ru/review/kongress_review.shtml.

Бурыкин А.А. Некоторые проблемы социокультурного развития малочисленных народов Севера РФ в свете гендерного подхода // Расы и народы: Вып. 28. М., 2002.

Васильев В. «Хан первым ударял молотом по наковальне...»: О триаде «кузнец — шаман — воин» // Илин. Якутск, 2001. № 2.

Винокурова Л.И. Якутянки в новых условиях: штрихи к портрету // Винокурова Л.И., Попова А.Г., Боякова С.И., Мярикянова Э.Т. Женщина Севера: поиск новой социальной идентичности. Новосибирск, 2004.

Винокурова Л.И. Заключение // Винокурова Л.И., Попова А.Г., Боякова С.И., Мярикянова Э.Т. Женщина Севера: поиск новой социальной идентичности. Новосибирск, 2004.

Головнев А.В. Говорящие культуры. Екатеринбург: ИИА УрО РАН, 1995.

Гудыма А.П. Социально-философские основы стратегии устойчивого развития малочисленных народов Севера. Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2000.

Иванов В. Феномен кормящего ландшафта // Представитель власти. 2002. 6 мая.

Кулемзин В.М., Лукина Н.В. Ханты: чужие на своей земле? // Народы Сибири: права и возможности. Новосибирск, 1997.

Марфусалова А.Д. Методы и формы государственного протекционизма на Севере // Народы Севера: пути, проблемы развития. Нерюнгри, 1998.

Мелетинский Е.М. Палеоазиатский эпос о Вороне и проблема отношений Северо-Восточной Азии Северо-Западной Америки в области фольклора // Традиционные культуры Северной Сибири и Северной Америки. М., 1981.

Попова А.Г. Женщины северных меньшинств: между стойбищем и городом // Винокурова Л.И., Попова А.Г., Боякова С.И., Мярикянова Э.Т. Женщина Севера: поиск новой социальной идентичности. Новосибирск, 2004.

Принципы и правила взаимодействия коренных и традиционных народов и охраняемых территорий Всемирной комиссии по охраняемым территориям Международного союза по охране дикой природы // Мир коренных народов — Живая Арктика. 1999. № 2.





Похожие:

Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconПредставителям коренных малочисленных народов Севера Красноярского края
В. Н. Увачана – за достижения в области этнокультурного развития края. Стипендии имени доктора исторических наук В. Н. Увачана присуждаются...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconСценарные перспективы коренных малочисленных народов Севера Ямало-Ненецкого автономного округа в горизонте философии Севера
В философской картине мира, т е в сочиненном философом сценарии мироустройства, события развиваются, мир меняется, субъекты всемирно-исторического...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconОбразования администрации
В. Н. Увачана – за достижения в области этнокультурного развития края. Стипендии имени доктора исторических наук В. Н. Увачана присуждаются...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconИнститут философии права
Логинов В. Г., Попков Ю. В., Тюгашев Е. А. Проблемы коренных малочисленных народов Севера: институциональная перспектива. Препринт....
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconГосударственно-правовые и традиционные формы местного самоуправления у коренных народов Севера
Таким образом мировое сообщество в лице его самой представительной организации акцентирует внимание на практической значимости и...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconСценарный подход и субъектно-ориентированное программирование развития народов севера (к постановке проблемы)*
Сценарный подход и субъектно-ориентированное программирование развития народов севера
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconМетафизика севера: онтологическая экспликация
Опубликовано в: Поморские чтения по семиотике культуры. Выпуск Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconМ. В. Ломоносов и метафизика севера
Севера. Очевидная оригинальность мировоззрения М. В. Ломоносова, уроженца Русского Севера, позволяет увидеть в нем одного из первых...
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconДокументы
1. /Андриченко - Международно-правовая защита коренных народов.txt
Сценарии развития коренных малочисленных народов севера: методологический анализ iconЧтения по семиотике культуры». Тема конференции: «Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера России»
Рские чтения по семиотике культуры». Тема конференции: «Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов