Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского icon

Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского



НазваниеД. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского
Дата конвертации17.09.2012
Размер188.9 Kb.
ТипДокументы

Социокультурные исследования. 1997./ Пол ред Е.А. Тюгашева, Д.О. Серова Новосибирск: Изд-во Новосииб. Ун-та, 1997


Д.В. Долгушин


АНТРОПОЛОГИЯ РАННЕГО И.В.КИРЕЕВСКОГО

Место И. В. Киреевского в истории русской культуры оценивают по разному. Для одних (например, для А. И. Герцена) он — неудач­ник, человек, которого сломали жизненные обстоятельства, "жерт-

118

ва николаевского режима". Для других он — мыслитель, поло­живший начало самобытной русской философии, человек, впервые задумавшийся над теми вопросами, которые будут волновать рус­ских философов и в XX в. Так, Н. О. Лосский писал в 1951 г.: "Идеи Киреевского не умерли со смертью их основоположника. В настоя­щее время они, как и прежде, представляют собой программу рус­ской философии" [1. С. 43].

При осмыслении философии Киреевского мы сталкиваемся с неко­торыми трудностями. Главная связана с тем, что Киреевский не ос­тавил после себя целостной философской системы. Подобная фрагментарность, незавершенность свойственная и всему его твор­честву (после него остались две незаконченных повести, три нача­тых, но непродолженных цикла статей), являлась, однако, не со­знательной установкой, а скорее следствием жизненных обстоя­тельств. В последние годы жизни Киреевский начал работу над большим философским трудом, но смерть помешала ему. Взгляды Киреевского приходится реконструировать на основе отрывков и на­бросков, сохранившихся в его бумагах, на основе его немногочис­ленных опубликованных статей, написанных скорее на околофило­софские, чем философские темы, на основе его личных писем.

В Киреевском было живо чувство, что в жизни есть смысл, цель, что у человека есть высшее призвание, которое он должен осуще­ствить. Понять и найти это призвание было для Киреевского не лю­бопытной логической задачей, а жизненной потребностью. Его уче­ние о человеке является скорее осмыслением конкретного духовного опыта, чем выводом из некоторых теоретических посылок, и для то­го, чтобы его понять, необходимо этот опыт учитывать.

Во внутренней жизни И. В. Киреевского можно выделить два пе­риода: до середины 1830-х гг. и после. Для второго характерно стрем­ление устроить и личную жизнь, и определить свои философские взгляды в соответствии с преданием православной церкви. Скажем сразу, наибольшую роль в русской культуре сыграли мысли, выс­казанные И. В. Киреевским во второй период. Они же и являются наиболее оригинальными, в то время, как в начале своего творчес­тва Киреевский в основном повторяет — за Шеллингом, Гегелем, немецкими романтиками. Поэтому интерес историков концентриру­ется обычно на антропологии позднего Киреевского. Мы же счита­ем небезынтересным остановиться и на его творчестве первого пе­риода. Изучение его позволит лучше понять как судьбу самого Ки­реевского, так и судьбы русской культуры.


119

Семейный очаг

Киреевский родился и воспитывался в семье, которую М. О. Гер-шензон назвал "одним из очагов романтизма в России" [2, с. 295]. Его мать — А. П. Елагина — заметная фигура в русской культур­ной жизни первой половины XIX в. "Авдотья Петровна не была пи­сательницей, но участвовала в движении и развитии русской лите­ратуры и русской мысли более, чем многие писатели и ученые по ремеслу, — писал К- Д. Кавелин. Невозможно писать историю русского литературного и научного движения за это (1820— 1830-е гг. — Д. Д.) время, не встречаясь на каждом шагу с именем Авдотьи Петровны... Чтобы оценить ее влияние на нашу литерату­ру, довольно вспомнить, что Жуковский читал ей свои произведе­ния в рукописи и уничтожал или переделывал их по ее замечани­ям" [3, с. 135]. Сама А.П.Елагина много переводила (в основном французских и немецких авторов XVIII — начала XIX в.), рисовала.

К влиянию матери прибавилось влияние В. А. Жуковского, дово­дившегося Авдотье Петровне близким родственником. Он много времени уделял воспитанию ее старшего сына. И Елагина, и Жу­ковский по складу ума и характера принадлежали к концу XV111 в., к эпохе сентиментализма. Но и стремительно распространяющийся романтизм не был чужд им. Напротив, Жуковский был энтузиас­том этого направления, и, наверное, самым крупным нашим роман­тиком. Таким образом, Киреевский испытывал влияние сентимен­тализма и романтизма. Оно было не только теоретическим. Роман­тизм и сентиментализм были атмосферой жизни их семьи. В этом отношении удивительным свидетельством является переписка Ки­реевских 1820—1830-х гг. Их письма — это почти всегда литератур­ные произведения, написанные в сентиментально-романтическом стиле. И себя, и своего адресата автор видит сквозь призму требо­ваний этого стиля. "В своих письмах они беззаветно культивирова­ли романтическую чувствительность", — говорит М. О. Гершензон о переписке А. П. Елагиной и В. А. Жуковского [1, с. 295].

Природа письма двойственна. С одной стороны, письмо (наряду с дневниками и мемуарами) является одной из разновидностей "ма­лой" литературы. Как таковое оно всегда связано с "большой" лите­ратурой и испытывает на себе воздействие ее направлений и сти­лей. С другой стороны, письмо всегда остается фактом быта, доку­ментом, тесно связанным с личной жизнью определенного человека. Как таковое оно является для своего автора средством самоосмыс­ления, авторефлексии. Благодаря этому письмо в определенной си­туации (если автор относится к нему как к факту литературы) мо-

120

жет стать тем мостиком , по которому мировоззрения и стратегии поведения, предлагаемые литературой проникают во внутреннюю жизнь реальных людей, усваиваются ими. Человек "выстраивает" себя в соответствии с литературными канонами. Тому есть очень яркие примеры. Например, переписка В. Капниста с невестой стро­илась по канонам сентиментализма и практически копировала пе­реписку Сен-Пре и Юлии из "Новой Элоизы" Руссо [см.: 4; 5].

Переписка Киреевских вводит нас в "обстановку сентиментально пиетического напряжения" [6, с. 254], которая господствовала в их семье. Сентиментализм и романтизм усваивались таким образом Киреевскими практически. "Романтизм, и притом наш, русский был не простым литературным, а жизненным явлением",— замечал Ап. Григорьев [7, с. 326]. Романтизм и сентиментализм становились буквально воздухом, которым дышали Киреевские. В соответствии с этим строилось и их отношение к людям, определялись качества, которые они в людях ценили. Главным в человеке была "чистая, возвышенная душа", способность к искренним, светлым чувствам, высокая нравственность , бескорыстность, но особенно — "чувстви­тельность", способность улавливать мельчайшие оттенки душевных движений, внимание к "жизни сердца". Эту способность и это вни­мание Киреевские развили в себе до высокой степени. "Голос серд­ца был у них и религией, и фактической основой жизни" [2, с. 295]. Влияние романтизма и, особенно, сентиментализма было господству­ющим и в кругу дружеского общения И. В. Киреевского в 1820— 1830-е гг. — среди так называемых "любомудров".

^ Поэтический человек

В соответствии с этими влияниями складывались и теоретичес­кие взгляды Киреевского на сущность и назначение человека. Сле­дует только заметить, что, если в жизненной практике и умонас­троении Киреевского этого времени преобладают черты сентимента­лизма, то в статьях большая дань отдается романтизму. Антропо­логия раннего Киреевского развивается в рамках немецкого романтизма. Немецкие романтики (здесь мы имеем в виду ранний романтизм Новалиса, братьев Шлегель, Тика) утверждали дуализм "действительной" и идеальной жизни. Человек погружен в суету земных отношений, в суету быта, мелочность, но в душе своей хра­нит тягу к чему-то небесному, возвышенному, бесконечному. Этой бесконечности он не найдет во внешнем мире, но находит ее внутри себя, в мире своей мечты и фантазии. В этом сущность искусства —

121

оно вводит человека в лучший, идеальный мир. В художественном творчестве состоит высшее призвание человека. "Каждый человек по природе своей — поэт" (Шлегель). Участь поэта трагична. В своих творениях он устремляется к небесному, к идеальному, но не может остаться там навсегда и неизбежно возвращается на землю. Здесь его окружает толпа. Ей непонятны его возвышенные стрем­ления. Поэт обречен страдать — и по причине непонимания толпы, и из-за неудовлетворенного до конца томления по бесконечному (Sehnsucht).

Антропология раннего Киреевского, если судить по некоторым обмолвкам в его статьях, развивалась именно в этом направлении. У него мы встречаем противопоставление мира искусства миру действительности. Совершенно по-романтически рассуждает Кире­евский в своей первой опубликованной статье "Нечто о поэзии Пуш­кина": "Создания истинно поэтические живут в нашем воображе­нии; мы забываемся в них, развиваем неразвитое, рассказываем недосказанное и, переселяясь таким образом в новый мир, создан­ный поэтом, живем просторнее, полнее и счастливее, нежели в ста­ром действительном" [8, с. 51]. Произведения искусства были для Киреевского особым миром. Он именно жил в них. Само изображе­ние (если речь идет о живописи) было только дверью, которая вво­дила его в мир картины и являлась всего лишь незначительной ча­стью этого мира. "Я до сих пор не могу приучить себя, смотря на картину, видеть в ней только то, что в ней есть, — писал он матери в 1830 г. из Мюнхена. Обыкновенно начинаю я с самого изображе­ния и, чем больше вглядываюсь в него, тем больше удаляюсь от картины к тому идеалу, который хотел изобразить художник. Здесь поле широкое, и, прежде чем я успею опомниться, воображение за­кусит удила и... унесет так быстро, что, прежде, чем успеешь под­нять шапку, она уже лежит за тысячу верст" [8, с. 351].

Итак, искусство для Киреевского — новый мир, в котором жи­вут "просторнее, полнее и счастливее, нежели в старом действи­тельном", "бессмертный мир очарований" [8, с. 49]. К этому миру человек стремится лучшими силами своей души. "Человек не весь утопает в жизни действительной... Лучшая сторона нашего бытия, сторона мечтательная, та, которую не жизнь дает нам, а мы при­даем нашей жизни, которую преимущественно развивает поэзия немецкая..." [8, с. 58]. Здесь возникает важнейшая для романтичес­кой антропологии фигура поэта. Поэт — это пример человека, раздвоенного между двумя мирами. Телом он обречен жить на зем­ле, но душою стремится ввысь. Поэт — человек, находящийся на уровне своего бытийного призвания. Для Киреевского образец По-

122

эта — это прежде всего В.А.Жуковский. Он пишет о нем, исполь­зуя специфически романтическую лексику: "Идеальность, чистота и глубокость чувств, святость прошедшего, вера в прекрасное, в не-еизменяемость дружбы, в вечность любви, в достоинство человека и благость Провидения; стремление к неземному; равнодушие ко все­му обыкновенному, ко всему, что не душа, что не любовь, — одним словом вся поэзия жизни, все сердце души, если можно так ска­зать, явилось нам в одном существе и облеклось в пленительный образ музы Жуковского" [8, с. 58].

Культ Веневитинова

Для понимания романтической антропологии Киреевского необхо­димо вспомнить и еще об одном человеке — Д. В. Веневитинове. Он был душой того кружка, который в историографии и получил назва­ние "веневитиновского". В него входили молодые литераторы, боль­шая часть которых объединилась во второй половине 1820-х гг. вок­руг журнала "Московский вестник". Их неточно называют "любо­мудрами" (ибо некоторые из них — В. Ф. Одоевский, Н. М. Рожалин, А. И. Кошелев, И. В. Киреевский, Д. В. Веневитинов, А. С. Норов, П. Д. Черкасский — образовали "Общество любомудрия", на заседа­ниях которого изучали труды немецких философов). Литературной и философской программой любомудров был романтизм. Этот ро­мантизм так и не реализовался в их литературной практике, остал­ся на уровне деклараций. Поэты-любомудры — А. С. Хомяков, С. П. Шевырев, да и сам Д. В. Веневитинов — не смогли преодо­леть сентиментализма и вырваться из плена сентименталистскои элегической лексики [см.: 9]. Наибольшей их удачей в реализации романтической программы было создание (на основе жизни и твор­чества Веневитинова) образа романтического поэта-философа, по­груженного в эмпиреи поэтических грез и мечтаний.

Как показывает Л. Я. Гинзбург, поэзия Веневитинова, в сущности, не была чем-то новым в русской литературе начала XIX в. В ней мы встречаем набор образов и лексики, характерный для сенти­ментальной традиции, господствующей в то время. Творчество Вене­витинова не было преодолением сентиментализма, но лишь попыт­кой такого преодоления. Его стихи хороши, но, наверное, редко превы­шают уровень "второстепенного" поэта. И уж совсем редко они тянут на "поэзию мысли", на философскую поэзию, о которой мечтали любомудры. Тем не менее, Веневитинов занял в сознании совре­менников, да и потомков совершенно особое место. Он стал как бы

123

олицетворением, идеальным образом романтического Поэта [см.очень интересную подборку "Русские поэты о Веневитинове" в: 10, с. 141-160]:

В нем ум и сердце согласились,

И мысли полные носились

На легких крылиях мечты.

Как знал он жизнь, как мало жил!

"Дмитрий Веневитинов навсегда остался в истории отечественной поэзии как символ прекрасной молодости и любви, великих надежд, высоких и чистых порывов", — пишет там же современнный ис­следователь В. И. Сахаров.

Подобная идеализация была вызвана ранней смертью Веневи­тинова, имела некоторые основания в его творчестве, но в большей степени она являлась результатом "коллективного творчества" любомудров. Сознательно или бессознательно они перенесли на Веневитинова черты главного героя романтизма — поэта-филосо­фа. Этот образ они создавали в стихах, посвященных Веневитино­ву, в подготовленном ими издании его сочинений (см., в частности, предисловие Н. М. Рожалина к первому тому сочинений Д. В. Вене­витинова 1829 г.), в статьях. Характерно следующее место из ста­тьи И. В. Киреевского "Обозрение русской словесности 1829 года": "... Среди молодых поэтов, напитанных великими писателями Гер­мании, более всех блестел и отличался покойный Д. В. Веневити­нов... Веневитинов был создан действовать сильно на просвещение своего отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, со­здателем его философии. Кто вдумается с любовью в сочинения Ве­невитинова (ибо одна любовь дает нам полное разумение); кто в этих разорванных отрывках найдет следы общего им происхожде­ния, единство одушевлявшего их существа; кто постигнет глубину его мыслей, связанных стройной жизнью души поэтической, тот уз­нает философа, проникнутого откровением своего века; тот узнает поэта глубокого, самобытного, которого каждое чувство освещено мыслию, каждая мысль согрета сердцем, которого мечта не укра­шается искусством, но само собою родится прекрасная, которого лучшая песнь есть его собственное бытие, свободное развитие его полной, гармонической души. Ибо щедро природа наделила его сво­ими дарами и их разнообразие согласила равновесием. Оттого все прекрасное было ему родное; оттого в познании самого себя нахо­дил он разрешение всех тайн искусства и в собственной душе про­чел начертание высших законов и созерцал красоту создания. От­того природа была ему доступною для ума и для сердца: он мог

124

В ее таинственную грудь, Как в сердце друга заглянуть.

Созвучие ума и сердца было отличительным характером его ду­ха, и самая фантазия его была более музыкою мыслей и чувств, нежели игрою воображения. Это доказывает, что он был рожден еще более для философии, нежели для поэзии" [8, с. 67].

Это опять-таки портрет идеального поэта, а значит и идеального человека. Идеального в том смысле, что здесь описана его идея, его призвание, бытийный замысел о нем. И истоки этого понимания мы легко обнаружим в немецком романтизме.

^ На поприще образованности

До сих пор говорилось о влиянии на Киреевского раннего йен-ского романтизма, теперь следует сказать о влиянии гейльдберг-ского позднего романтизма, представленного такими именами, как К- Брентано, А. фон Арним, Й. Геррес, братья Гримм. Гейльдербер-жцы поставили в центр своего внимания проблему национального в искусстве. Они обратились к народному творчеству, публиковали фольклор, использовали народные мотивы в своих произведениях. В связи с этим сформировалось их особенное понимание фигуры поэта. «В раннем романтизме поэзия трактовалась как художествен­ное творчество, всецело зависящее от личности (таланта, способнос­тей) отдельного поэта. Поэтическое произведение, с точки зрения ранних романтиков, — чувственно-наглядное проявление субъектив­ного творческого духа художника. В противоположность этому для поздних романтиков поэзия представляет собой бессознательное твор­чество безличного... "народного духа", некоего идеализированного народного целого. Все поэтические произведения — песнь о Нибе-лунгах, древняя германская мифология, старые и современные на­родные песни — понимались как выражение бессознательно творя­щего "народного духа"» [11, с. 76]. Поэт в этом случае становился простым проводником его, как бы некоторым органом, через кото­рый "народный дух" проявляется. Подобное понимание мы встре­чаем и у Киреевского. Он пишет: "Как мысль зовет звук, так народ ищет поэта. Ему необходим наперсник, который бы сердцем отга­дывал его внутреннюю жизнь и в восторженных песнях вел днев­ник развитию господствующего направления. Поэт для настояще­го, что историк для будущего — проводник народного самопозна­ния" [8, с. 59].

125

Романтический поэт живет в глубоком конфликте с окружаю­щим. В душе его горит жажда небесного, на земле же вокруг него — пошлость и мелочность. Ему не к чему привязаться на земле, ко всему земному он относится либо с презрением, либо с иронией. "Не бедность, а переизбыток внутренних сил делают его холодным к окружающему миру. Бессмертная мысль живет в его сердце и день и ночь, поглощает в себя все бытие его и отравляет все на­слаждения". Она может являться в разных видах: "как гордое пре­зрение к человечеству, или мучительное раскаяние, или как мрач­ная безнадежность, или как неутолимая жажда забвения" — в лю­бом случае она есть "невольное, постоянное стремление к лучшему, тоска по недосягаемом совершенстве", — пишет Киреевский [8, с. 52]. Поэтому у немецких и английских романтиков поэт — это разоча­ровавшаяся, мятущаяся личность, "Чайльд-Гарольд".

Киреевский не может полностью согласиться с этим. Да, считает он, в Германии, в Англии, вообще в Европе человек с духовными устремлениями будет обречен на бездеятельность, на тоску. При­чина в том, что творческая эпоха для эти стран прошла. Они довер­шили "круг своего развития", и в них человек не может реализо­ваться в общественной деятельности. Не то в России. "Время Чильд-Гарольдов, слава Богу, еще не настало для нашего Отечества: молодая Россия не участвовала в жизни западных государств, и народ, как человек, не стареется чужими опытами. Блестящее по­прище еще открыто для русской деятельности; все роды искусств, все отрасли познания еще остаются неусвоенными нашему Отече­ству; нам дано еще надеяться — что же делать у нас разочарован­ному Чильд-Гарольду?" [8, с. 52]. Бездеятельный, разочаровавший­ся человек в России — это вовсе не байроническая личность с "ненасытной душой" и "взволнованными думами", а "существо со­вершенно обыкновенное и ничтожное", "равнодушное ко всему ок­ружающему", которое "презирает человечество потому только, что не умеет уважать его" [8, с. 52].

Для человека с творческими, духовными устремлениями в Рос­сии открыто широкое поле деятельности. Если в европейских стра­нах поэт обретает бесконечность лишь внутри себя, то в России сфе­рой бесконечности оказывается общественная деятельность. Воз­можности для реализации себя здесь безграничны. Главная задача состоит в том, чтобы способствовать созданию русского просвеще­ния. Каждый образованный человек не только может, но и обязан участвовать в этом общем деле: "... У нас ничей голос не лишний. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще обязан выражать свой образ мыслей перед лицом

126

публики,... ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего так давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы не имеем и что, быв результатом, служит вмес­те и условием народной образованности, а следовательно, и народ­ного благосостояния: я говорю об общем мнении" [8, с. 43—44].

Следует сказать, что смысл терминов "просвещение" и "образо­ванность" у Киреевского близок к термину "цивилизованность". В одном из учебников прошлого века писалось: «Под именем образо­ванности или гражданственности разумеется все, что способствует народному благосостоянию, именно: науки, искусства, ремесла, тор­говля, управление, судопроизводство, военные силы и пр. (для обо­значения всего этого вместе взятого у нас употребляется еще иност­ранное слово: "цивилизация")» [12; с. XV].

Россия — младшая сестра

У Киреевского, да и у других любомудров было очень сильно чувство нравственного долга перед Отечеством. Еще совсем молоды­ми они ясно определили свой путь как служение России и видели огромные возможности на этом пути: "Мы возвратим права истин­ной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудим лю­бовь к правде , глупый либерализм заменим уважением законов, и чистоту жизни возвысим над чистотою слога. Но чем ограничить наше влияние? Где положить ему предел, сказав пес plus ultra? Пусть самое смелое воображение поставит ему Геркулесовы стол­бы, новый Колумб откроет за ними новый свет. Вот мои планы на будущее, — писал Киреевский А. И. Кошелеву в 1827 г. — Что мо­жет быть восхитительнее? Если судьба будет нам покровительство­вать, то представь себе, что лет через 20 мы сойдемся в дружеский круг, где каждый из нас будет отдавать отчет в том, что он сделал и в свои свидетели призывать просвещение России. Какая мину­та!" [8, с. 135]. Здесь нет и следа романтической "золотой лени" или апатии.

Такие настроения и такое понимание исторических судеб Рос­сии основывалось не только на воспитании, которое получил Киреев-скиий, но и во многом на схемах, воспринятых из немецкой филосо­фии и французской историографии. Судя по источникам, с учения­ми и Шеллинга и Гегеля Киреевский был знаком еще задолго до поездки в "чужие края" в 1830 г., когда он смог лично познако­миться с этими мыслителями , а также прослушать их лекции. То понимание истории, которое Киреевский обнаруживает в своих ран­них статьях явно германского происхождения. Правда, он предпо-

127



-

читает говорить не о "развитии мирового духа", а о развитии "ев­ропейского (мирового) просвещения". В этом развитии выделяются определенные этапы, на которых главную роль играет тот илии иной народ, дух которого соответствует данному моменту развития евро­пейского просвещения. "...Для того, чтобы целое Европы образова­лось в стройное, органическое тело, нужно ей особое средоточие, нужен народ, который бы господствовал над другими своим поли­тическим или умственным перевесом. Вся история новейшего про­свещения представляет собой необходимость такого господства; все­гда одно государство было, так сказать, столицею других, было сер­дцем, из которого выходит и в которое возвращается вся кровь, все жизненные силы просвещенных народов" [8, с. 78]. В эпоху, когда народ выходит на мировую арену и осуществляет текущий этап развития мирового просвещения, для поэта открываются огромные возможности для самореализации, ибо мир идеальный и действи­тельный совпадают. Вся сфера исторической жизни становится сфе­рой проявления "народного духа".

Европейские государства сменяли друг друга, подхватывали од­но у другого эстафету европейского просвещения. Но к XIX в. все западноевропейские народы уже исчерпали себя: каждый из них уже совершил свое назначение, каждый выразил свой характер, каждый пережил особенность своего направления, и уже ни один не живет отдельною жизнию. "Вот отчего Европа представляет те­перь вид какого-то оцепенения; политическое и нравственное усоврешенствования равно остановились в ней, запоздалые мнения, обветшалые формы, как запруженная река, плодоносную страну превратили в болота, где цветут одни незабудки да изредка блес­тит холодный, блуждающий огонек" [8, с. 78].

Кто же должен вывести Европу из тупика, кто подхватит упав­шее европейское просвещение? Киреевский отвечает — Россия: наша образованность "рождалась, когда другие государства уже доканчи­вали круг своего умственного развития, и где они остановились, там мы начинаем. Как младшая сестра в большой дружной семье, Рос­сия прежде вступления в свет богата опытностью старших" [8, с. 78]. Россия должна воспринять мировое просвещение и развить его. Это убеждение стало главным для Киреевского и в его практической деятельности.

Ужасная неизвестность

Итак, трагическая романтическая разорванность человека меж­ду идеальным и реальным мирами согласно Киреевскому может

128

преодолеваться в такие эпохи соединения идеи с действительнос­тью. Семья была для Киреевских как раз тем местом, кусочком идеального мира среди моря действительности. Только в ней мож­но жить по-настоящему, только в ней можно обрести счастье. Се­мья приобретала для Киреевских значение основного факта их внут­ренней жизни, некоего "бытийного центра". Все остальное получа­ет смысл и познается лишь в отношении к нему. "Друг мой, без тебя в моей жизни нет ни радости, ни цели", "связь моя со всеми, со всем, что мне дорого, основана на тебе", — признавалась А. П. Елагина в письме И. В. Киреевскому [см. 13]. Разлука для Ки­реевских была мучительна, переживалась как несчастье, как ду­шевный катаклизм, как удар судьбы. Все мысли в разлуке сосре­дотачивались на родных. Впечатления, отвлекавшие от этих мыс­лей, носили какой-то призрачный характер. "Вся моя жизнь с тех пор, как оставил Москву, — писал И. В. Киреевский родным из Берлина в 1830 г., — была в мыслях об Москве, в разгадываниии того, что у вас делается: все остальное я видел сквозь сон. Ни одно­го впечатления не принял я здесь свежим сердцем, и каждый по­рыв внимания стоил мне усилия" [14, с. 29].

Особое значение в этих условиях приобретали письма. Для на­ходящихся в разлуке они были буквально глотком живой воды. "Наконец, письмо от вас! Я не умею выразить, что мне получить письмо от вас!... Судите ж, после этого, как живительны, как необ­ходимы мне ваши письма", — восклицает И. В. Киреевский в пись­ме родным [14, с. 29]. Общение с родными, пусть заочное, оживот­воряло, давало силы жить.

Но в Киреевских постоянно жило "мучительное волнение беспо­койства" за своих близких. Семья была своего рода идеальным бы­тием , осуществленным в действительности. Тем мучительнее было понимать , что и оно подчинено закону временности и смерти. Это сознание постоянно и неотступно преследовало Киреевских и рож­дало страх. "Во всей семье нашей господствующее, ежедневное чув­ство есть какое-то напряженное боязливое ожидание беды. С этим чувством счастье не уживается... Это чувство беспокойство понап­расну мы в семье нашей утончили донельзя", — замечал в в одном из писем И. В. Киреевский [15, с. 218]. Спокойствие становится не­возможным. Киреевские постоянно ждут беды. Настоящее обесцени­вается, мысли сосредотачиваются либо на будущем (в котором затаи­лась неведомая угроза), либо на прошлом (его ностальгически вспо­минают). "... Мы никогда не думаем о настоящем, а заботимся только о будущем", — сожалеет М. В. Киреевская [15, с. 218].

9 Социокультурные исследования

129

У Киреевских создается впечатление, что над их семьей довлеет какой-то рок, который делает счастье невозможным, и от него не убежишь. Но это была не болезненная "идея-фикс", не вариант ма­нии преследования, это было лишь необычайно четкое осознание реального факта — факта временности, смертности здешнего бы­тия. Все начинается и заканчивается, все возникает и исчезает. Се­мья, близкие люди подчинены закону временности, и никакие рас­суждения о совпадении идеального и действительного не отменяют этого. "Идет время, проходят дни за днями, годы за годами, и мы неприметно приближаемся к той ужасной неизвестности, поглоща­ющей всех и вся в неизмеримой пучине вечности", — записывает в своем дневнике в 1810 г. Н. И. Тургенев [16, с. 224].

Смертность и временность непреодолимы. Единственным достой­ным ответом им может быть стоическое мужество. "Спокойствие и мужественная неустрашимость перед ударами судьбы" — "вот о чем мы должны подумать вместе, чтобы действовать общими сила­ми" — пишет Киреевский брату [15, с. 218]. "Может быть, мне уда­стся твердостью, покорностью судьбе и возвышенностью над самим собою загладить ту слабость, которая заставила меня... согнуться под ударом судьбы", — надеется он в другом письме [14, с. 15]. Это лишь безнадежно-героическое противостояние, а не преодоление смертности.

Удовлетворение своих стремлений Киреевский нашел во второй период своей жизни в православной церкви.

Литература

  1. Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991.

  2. Гершензон М. О. И. В. Киреевский // Грибоедовская Москва. М., 1989.

  3. Кавелин К- Д. А. П. Елагина // Русское общество 30-х годов XIX века. Мемуары современников. М., 1989.

  4. Лазарчук Р. М. Переписка Толстого с Т. А. Ергольской и А. А. Тол­стой и эпистолярная культура конца XVI11 — первой трети XIX в. // Л. Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль. Л., 1979.

  5. Гинзбург Л. "Застенчивость чувства". По поводу переписки людей пушкинского круга // Красная книга культуры. М., 1987.

  6. Флоровский Г. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

  7. Абрамов А. И. Романтизм // Искусство. М., 1986.

  8. Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979.

  9. Гинзбург Л. Я- О лирике. Л., 1974.




  1. Веневитинов Д. Стихотворения. М., 1982.

  1. Габитова Р. М. Эстетика немецкого романтизма // История эстети­ческой мысли. В 6-ти т. Т. 3. М., 1986.

130


  1. Иловайский Д. Руководство по всеобщей истории Древнего мира и средних веков. М., 1864.

  2. ЦГАЛИ, ф. 236, О. 1, ед. хр. 67, л. 6.

  3. Киреевский И. В, Поли. собр. соч. В 2-х т. T.l. M., 1911.

  4. Там же. Т. 2.

  5. ГершензонМ. О. Н. И. Тургенев в молодости // Грибоедовская Мос­ква. М., 1989.




Похожие:

Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconПоложение о медико-педагогическом совещании в группах раннего возраста моу «сош №5»ДО№20
Медико-педагогическое совещание (в дальнейшем – мпс) организуется в группах раннего возраста с целью
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconДокументы
1. /Структурная антропология.doc
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconОбраз дракона в произведениях западноевропейского изобразительного искусства в эпоху Средневековья и раннего Возрождения Проект ученицы 8 класса Красильниковой Екатерины Руководитель Гудкевич Е. С. Кто такие драконы? Дракон
Образ дракона в произведениях западноевропейского изобразительного искусства в эпоху Средневековья и раннего Возрождения
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconДокументы
1. /Философская антропология - полная программа с.з..doc
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconДокументы
1. /Философская антропология - полная программа с.з..doc
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconАнтропология искусного припоминания
И все же сложно себе представить память как карту когитальности, на которой бы разыгрывались различного рода «софомахии». Памяти...
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconО. А. Кривцун искусство и историческая антропология
Одну из главных проблем, рождающуюся на стыке художественного творчества и антропологии можно обозначить так: в какой мере история...
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconАнтропология чуда
«безбожной» эпохи? Нынче религиозные консерваторы хотели бы положить конец экспериментам со стволовыми клетками и клонированием,...
Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconПредмет истории экономических учений. Экономические учения древнего мира и раннего средневековья

Д. В. Долгушин антропология раннего и. В. Киреевского iconВелесова книга
Пример раннего издания, сейчас вышло исправленное и существенно дополненное издание
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов