Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 icon

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996



НазваниеНеркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996
страница1/6
Дата конвертации17.09.2012
Размер0.96 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996.


Посвящается памяти убиенного Даниила Андреева

боюсь предсказывать. Заметила, что предчувствия мои сбываются. Это обязывает быть осторожным со Словом, особенно с тем, что приходит в душу в минуту ни с чем не сравнимого волнения, схожего со странной болезнью: ум разгорячен, внутренний взор видит то, что в обычном состоянии вовсе не заметно. Тогда можно сказать всё. Ум ловит ма­лейшую пылинку мысли, но силу глаз я не помню. Своих глаз непомню вообще, будто слепая. И букв, слов, строчек ничего не видно. Есть только пуль­сирующая мысль, живое дыхание того, что написа­но и что понято.

Бывает жутко, когда задумываешься о том, что кто-то ведёт твой ум и душу. Выполняет волю, об­лечённую в слово, сказанное в неистовом состоянии болезни. Так только могу назвать бред души, напа­дающий на меня в иные минуты.

Не дай Бог, если этим Словом подписываю не­вольно приговор своему маленькому народу, кото­рый я люблю. Дьявол или Бог мной руководит, ска­зать не могу. Если Бог, то воля его. А если Дьявол ? Тогда я боюсь... до содрогания своей мысли.

...Я вижу впереди крах. Крах придёт ко всем. Не рак, не спид, а совсем иная болезнь угрожает нам. В нас начала гнить Душа. Как может гнить любой орган нашего бренного тела: печень, лёгкие, почки...

Начало краха ненцев я вижу в жестоком убие­
нии оленя. Ненец перестал видеть в олене своего
брата по жизни, а лишь кусок мяса для утоления
голода и тщеславия. Но голод всегда был предвест­
ником смерти. :


^ ...Когда срубишь дерево, некоторое время в нём продолжает двигаться сок-кровь. Испорченный ствол из последних сил питает свои ветви, даёт тень, блед-

неющую изо дня в день, и, наконец, иссыхает медленно, без ви­димых глазу агоний.

^ Вот так же погибнет и народ. Мы убеждаем и себя, и его, что он жив, здоров, благоденствует. Между тем это будет лишь тень.

То будет так... Не со злорадством говорю это, но с пе­чалью.

^ Пусть я ошибусь. Пусть мои слова останутся бредом больной Души. А ииженаписанное — плодом минутного от­чаяния.

тарый седой Орёл сильно взмахнул крылом и, пока тело его держалось силой этого взмаха, выс­матривал взглядом место смерти. Хотелось, чтобы оно было тёплым, сухим и освещаемым солнцем.

Силы покидали птицу. Последний взмах со­всем обессилил Орла, а замутнённый предсмерт­ной слезой глаз никак не мог усмотреть желаемое место.
Острые чёрные камни, облитые слабым ма­линовым отсветом, продолжались долго, и нигде меж ними не виделось уюта.

Земля неумолимо тянула к себе. Орёл ещё взмахнул онемевшим крылом и вскрикнул от тос­ки-боли. Крик его ударился о чёрные камни, и казалось, что вскрикнули и они.

Небо больше не держало Орла. Воздух проходил сквозь перья. Орёл понимал, что он падает. Падает как камень. Падает навсегда, и небо за ним умирает. Больше не будет неба — это была последняя мысль обессилевшей птицы. Птицы, бывшей последним Хозяином неба. Уже много лет он одинок, в небе не осталось ни одной малой птицы. Небеса опустели внезапно, и он, одряхлевший, ошалевший от стра­ха, метался один от вершины к вершине, пока не устал смертельно.

Три года он напрасно оглашал клекотом опу­стошённые горы и небо над ним. Созывал своих сородичей. Горло его воспалилось и болело. И он замолк. Ушедшее лето жизни летал по старым заб­рошенным гнёздам таких же, как он некогда, птиц и везде встречал только смерть. Смерть жила в ра­зорённых гнёздах, пещерах, ущельях.

Пришла пора умереть и ему. Одному в огром­ном небе пусто. Орёл упал уже мёртвым. Как и хотелось, тело его не попало на острые камни, а угодило в небольшое углубление между скал, где стелился мягкий серебристый мох. Под тяжестью птицы мох прогнулся, и если бы сознание было ещё живо, Орёл остался бы доволен своим одром.

234

Старая птица была умна. Место, которое она выбрала для покоя своей головы и костей, — высокая гора с резко очерченными тремя хребтами.

Эти хребты, находящиеся примерно на одинаковом рас­стоянии друг от друга, утыканы чёрными скалами и похо­дят на людей, поднимающихся вверх. Сходство с людьми разительно. Рядом с высокими, сгорбленными под тяжес­тью пути иль мысли есть маленькие утёсики-дети. Будто дав­ным-давно вспугнутые чем-то, а может, гонимые, стали под­ниматься вверх на гору толпы и, не осилив Великого Пути, окаменели. Если так, куда они шли? К кому?

Сама вершина трёххребтовой горы неожиданно представ­ляла собой место, которое некогда было бы названо людь­ми Игралищем.

Игралище — спокойная ровная площадка, какая может уместить в себе большое количество людей, животных и детей. Игралище — прекрасное место Земли. Здесь люди играют. Во времена жизни в таких местах звучали песни длиной в несколько дней. Голоса людей, зверей и птиц смолкали, и звучала лишь песня, гордая, смелая, дивная. Ею заслушива­лись небеса, камни и зверьё. Потом смолкала песня, и на­чинали говорить люди. Слово людское звучало на Играли­ще, и снова им заслушивались небеса, камни и зверьё.

На Игралище сходились люди Семи Земель. Ехали изда­лека, везли детей, девушек, стариков, слепых, калек, уро­дов, умирающих.

Раз в жизни должны были играть все. Горе тому, кто не бывал на Игралище. Умереть, не поиграв, считалось позором.

Семь дней играли люди. Семь дней смеялись дети, ста­рики, женщины, уроды, калеки. Вместе с ними играли их животные. И небо не могло устоять перед людской игрой. Великое солнце семь дней веселилось, глядя на Игралище. Не всякому видимые играли среди людей спустившиеся с небес боги. Честь и слава тому месту, которое люди выбира­ли своим Игралищем. Кусочек земли, на котором хоть раз играли люди Семи Земель, бессмертен.

После себя на нём обязательно оставляли кто что мог: золотые монеты, серебряную посуду, медные украшения или просто белый металл. Это знак того, что люди хорошо игра­ли, что миром начиналась игра, и миром продолжалась жизнь. По местам Игралищ можно было читать, чем дышал век людей.

Вот такое .ровное место осветило заходящее солнце на вер-

235

шине трёххребтовой горы. Было ли оно когда-то Игралищем — неизвестно. Было ли святым местом поклонения — тоже неиз­вестно. Но во времена, когда с небес упала последняя птица, одинокий обречённый Орёл, оно являло собой обитель скор­би, и предсмертный клекот его был единственным звуком, потревожившим жуткую тишину. Не один только старый Орёл упокоил здесь свою голову. Кругом, насколько видел взор, ле­жали кости, черепа, конечности и хребты. Одни вросли в зем­лю и торчали из неё, как деревья. Иные сгнили и были погло­щены, другие ещё цвели, и сейчас отливали то розовым, то малиновым, голубым и зелёным. Скелетики очень маленьких птиц лежали вперемешку с гигантскими остовами, навевая не­суразную мысль о чудовищной битве. Будто земные звери и не­бесные птицы, а может, и люди, затеяли невесть почему драку, из которой живым никто не вышел. Может, кто-то, играя на Игралище, поступился законом игры и, сжигаемый тайной зло­бой, убил собрата? И неудержимый никаким размахом, вспых­нул огонь вражды, и никто не сумел остановить его? И поэтому костями, а не золотом, серебром и медью — величественными знаками мира, усыпана грудь земли. И говорит ли это о том, что смертью дышит нынешний век людей?

А может, подобно старому Орлу всяк изнемог в отчая­нии и собственной волей принёс свою долю на место все­общей скорби, чтобы приходящие миры могли постичь тра­гедию ушедших. Как бы там ни было, вершина горы о трёх хребтах, усыпанная грудами костей, никак не могла назы­ваться Игралищем. Не могла быть и святым местом покло­нения, в какие ездили люди, ушедшие во тьму времени.

При взгляде вниз со странной горы мысль о чудовищ­ной трагедии вспыхивает вновь. Раскинувшиеся у подножия и далеко вокруг земли не несли в себе ни малого признака жизни. Многие горы, лежащие поодаль от трёххребтовой, потерявшей имя своё, выворочены, и нутро их обнажено бесстыдно и беспощадно. Земля меж ними, облысевшая и израненная, лишена самой простой травы, и лишь местами торчат ущербные побеги-недоросли и деревья-уродцы. И всю­ду... бесконечные мёртвые воды.

Далеко от Потерявшей имя своё, в глубь Земли, в сторону больших и малых лесов есть Скопище. Только так можно назвать общество, в котором живёт много бледнокожих, затравленных, нео-

236

пределённой нации людей. Скопище походит на огромный муравейник. Вернее, не совсем так, ибо в муравейнике есть порядок и закон — труд. И в нём муравей-труженик тащит былинку и травинку именем труда, но Скопище...

Ужасное Скопище можно сравнить с прорвой червей, поедающих нечистоты, а после набрасывающихся друг на друга. Как выросло Скопище, говорить больно. В нём живут скопийцы, потомки людей, населявших Землю во времена, когда корнем человека в жизни был труд. А силу, гордость и смысл бытия составлял олень — животное о четырех ногах, с коротким пушистым хвостом, с удивительно красивым тёплым мехом различных расцветок, от иссиня-чёрного до лёгкого голубого, как утренний туман над озером.

Венцом величия оленя были рога. Они росли на голове животного ранней весной, вместе с лучами поднимающего­ся солнца, нежными ростками пробивались сквозь мех и по­степенно из розово-пушистого отростка превращались в див­но крепкую кость, со множеством грациозных ответвлений. Так рождается только песня. А рога были песней оленей, как говорили предки скопийцев. Люди и олени жили одной жиз­нью. Были настолько связаны, что смерть одних повлекла за собой физический и нравственный крах других.

Скопийцы живут кто в чём. У иных дома с большими глазами-окнами. В них зимой холодно, как на лесной поля­не. Другие обитают в маленьких полуслепых избушках, со­гнутых низко к земле. Самые старые из скопийцев живут в жилищах, каким трудно и невозможно подобрать имя. Не дома, не избы, не палатки, а странные жилища в форме конуса, поставленные на землю вверх остриём. Они ветхи, и покрытия их рвутся при сильном ветре, словно худая бума­га. Хозяева их жалки, бедны и нищи. Но любят свои жилища и из последних сил латают чем попало образующиеся на них дыры. Зимой почти совсем не выползают на свет, по­добно кротам, обитающим под землёй. Молодые скопийцы смеются над ними и учат этому своих детей — маленьких скопят.

Кроты живут отдельно на самой плохой земле, в низине у берега озера. Тут земля мокра и чавкает от сырости, а зи­мой в морозы тверда, как асфальт. Эти скопийцы одинаково стары и отличаются от всех. Часто сойдясь в одном конусе, они сидят тесно, плечо к плечу, поджав под себя ноги, уронив на грудь седые головы и глядят часами в глаза Огня. Их лица выражают скорбь и память. Мужчины-скопийцы

237

кладут при этом руки на ножны, висящие у них на боку, — единственное, что осталось у них от прошлого. Пальцы их дрожат.

Женщины-скопийки в чёрных изодранных одеждах си­дят жалкой кучкой по другую сторону Огня. Они не подни­мают глаз. Ветхий полог конуса стережется одной из скопи-ек. Часто высовывая голову наружу, пугливо прячется об­ратно. Она стережет вход. Вражда давняя, её корни длинны, и их не найти ни близко, ни далеко.

Кроты-скопийцы были последними из свободных. Они долго и упорно не признавали Скопище. Халы-Мя — жили­ще червей — имя это дано Скопищу ими. Скопийцы отвеча­ли презрением, называя их грязными.

Жилище червей — самое большое скопище в этих мес­тах. Рядом лежит каменный пояс Земли — основательно по­рушенный Полярный Урал. Пробегает и худосочная речон­ка с грозным именем Щучья (была такая страшная зубастая рыба, теперь её и в помине нет).

В жилище Халы-Мя нет заводов, буровых, станций. Ско­пища берут начало с «революционных времён» — так назы­валось одно из многочисленных заблуждений человека по пути к своей теперешней бездуховности — самой страшной болез­ни людей. Самой коварной, какой только может быть под­вержено человечество. Заблуждение было глубоким, выход из него не был найден, и люди запутались, как беспомощ­ные комары в липкой паутине стоящего на страже паука.

Скопищ, которые можно назвать жилище червей, мно­го. Их рождению скопийцы обязаны своей лучшей полови­не — интеллигенции. Их слепота, трусость, их чисто мыши­ная философия (вода, если разольётся, разрушит чужую, соседнюю норку, но никак не мою) привели к нынешнему состоянию нации, обезобразив её до неузнаваемости.

Скопище, о котором идет речь, в своём начале было небольшим национальным поселком. В него по мере того как земля отнималась под дороги, буровые, станции, шли обедневшие, уже без оленей-кормильцев люди. Молодежь, погулявшая и не устроившаяся на Земле, пыталась взяться за извечный труд отцов, но, увы... браться было не за что. Корни порублены раз и навсегда. И тогда началась самая позорная сделка, какая только может быть. Зачинщиком её была лучшая часть нации — интеллигенция. Она стала тор­говать землёй своего народа. Метр земли — комфортабель­ный гроб. Эта торговля шла до тех пор, пока земли не оста-

238

лось совсем, а гробов, то бишь домов, было настроено мно­го, половина их долго стояла пустыми.

Но свято место пусто не бывает. Скоро в один гроб сели­лось по две — три семьи.

Последними в Скопище приползли те, кого сегодня зо­вут кротами. Не вынеся изнурительной борьбы за живот свой, они прикочевали на оставшихся оленях. Их встретил едкий смех тех, кого они так презренно называли червями. Черви дождались часа торжества. Хохотом, улюлюканьем, визгом и рычанием озлобленных псов встретили они аргиши, пи­ная оленей в морды, кидая в них острые камни.

Последние из свободных прошли через Скопище как сквозь ад. Многие были убиты, покалечены, изуродованы, оставшиеся поставили жилища, тогда ещё добротные, на вечную стоянку, на позорное место смерти. Женщины об­лили слезами морды оленей. Мужчины погладили по заг­ривку животных, заменявших им товарищей по жизни, и, постояв перед ними на коленях (кому сколько отпускала душа), подняли над их головами палаческий топор. Подня­ли и сильно опустили, ещё не зная, что покончили они с собственной душой. И с тех пор начался другой отсчет вре­мени. Пришло время рабства. Ибо народ, потерявший рабо­ту, определенную ему Богом, по рукам, по душе и силе, становится рабом.

...Кроты-скопийцы враждуют со Скопищем. Их ненависть к нему беспредельна. Жалкие, оборванные, сгорбленные — они ещё помнят, что были последними из свободных. Мно­гие из них хорошо помнили и последний день Свободы.

Сойдясь в одном из конусов, мужчины-кроты кладут свои руки на рукоять ножа, а женщины-кроты не поднимают глаз от земли. Кроты-скопийцы жаждут суда над Скопищем. Вот почему так долго, мучительно, до рези в глазах смотрят они на Великий Огонь, горящий посередине конуса.

Из всех Великих, вершащих суд, у них остался только Огонь. Он должен совершить суд за поругание смысла жизни.

Но Огонь не отвечает кротам-скопийцам. Он болен, дряхл и немощен, как они. Вяло поедает гнилые дрова, которые, усердней чем всегда, подбрасывают ему скопийки, — Огонь молчит. Тело его хило, взгляд тускл. Он не видит в дыму лиц, обращенных к нему. Немощь не дает силы его уму, не волнует души. Он обречен на гибель.

Отчаявшись ждать слова от Огня, кроты-скопийцы об­ращаются к самому старому. Его память жива. Язык остер,

239

ак нож. Освободив от всклокоченных усов рот, пригладив бороду, старый крот затягивает чудаковатую песню. Длин­ную-длинную, как шелковая веревка, на какой молодые ско-пийцы вешают бельё.

Кроты-скопи йцы замирают. На лицах боль, страдание и тоска. В песне жизнь, прекрасная и волнующая...

Ночь застает скопийцев за песней. Старый крот-скопиец становится молод, голос его чудесен. Морщинистое лицо покрывается благостным покоем. Поющий прекрасен, как бывал в былые времена прекрасен работающий.

Кроты-скопийцы забывают о Времени. Их души летят через толщи времени в мир, в котором они были не крота-ми-скопийцами. На их лицах нет уже боли, сострадания и тоски, а только благость.

Совсем иные чувства рождает Песня в Скопище. Дребез­жащая мелодия сначала вызывает смех у скопийцев. Но дол­го смеётся только безумный. Потом мелодия кажется лезви­ем остро отточенного ножа. И в черной холодной ночи им становится больно, будто их сердец касается орудие смерти. И в каждом гробу-доме тревожно и неуютно. Слышится ско-пийцам, что поет не крот-скопиец, а много-много старых дурных гагар сошлись и, вытянув несуразные шеи, тянут из пустых желудков тянучий противный вой.

Страх у раба развит лучше иных чувств. Скопийцами ов­ладевает непонятный ужас. Они посылают детей усмирить глупых. Те вооружаются на берегу камнями, набив ими кар­маны одежды, идут разгонять одуревших вконец кротов.

Песня обрывается. Вырвав полог конуса, молодые ско-пийцы отбрасывают прочь от него женщин, топчут разго­ревшийся от чего-то Огонь. Он не поддаётся их ногам. Тогда дружно, с хохотом скопята расстёгиваются и мочатся ему в лицо. Огонь захлёбывается. Мужчины-кроты встают защи­тить его, но тут же падают от ударов кулаков-кувалд. Упав­шие уползают друг от друга с короткими криками боли. Кам­ни в темноте бьют точно, даже маленькие скопята метки и быстры (откуда у них это?).

Синяки и ссадины появляются мгновенно. Потончавшая кожа рвётся под острыми камнями. Кровью и сукровицей исходят выбитые глаза. Молодые волки-скопийцы и с копя-та-волчата долго преследуют уползающих. Войдя в азарт, окружают какого-нибудь неповоротливого крота и, посме­иваясь, постепенно ожесточаясь, забивают свою жертву на­смерть.

240

Усмирение прекращается под утро. В черной ночи груп­пы молодых возбужденных скопийцев в окровавленных одеж­дах сходятся в условное место, созывая один другого кли­чем своего времени.

Наутро в лагере кротов валяются трупы, зимой уже око­ченевшие, зверски растерзанные. Летом засиженные, поеден­ные мухами и червями. Разрушены, растоптаны жилища не­счастных, разбросаны, разорваны, разбиты вещи. Оставши­еся в живых кроты хоронили погибших молча, не решаясь ни плакать, ни говорить. Клали трупы тут же, под ногами, где и стояли, еле прикрыв истерзанные тела комьями сне­га, если дело было зимой, и теплой землёй летом.

В самом Скопище скопийцы не помнят ни первого дня свободы, ни последнего. Они родились рабами. Их отцы и матери открыли глаза уже в скопище и не знают ни оленей, ни длинных песен, ни вольных кочевий. Первое и после­днее, что видели и познавали они во всю свою жизнь, — Скопище и в нём таких же, как они, нищих, вечно голод­ных, озлобленных скопийцев.

Государство время от времени выделяло средства для под­держания тела и духа скопийцев. Но это так мало, все равно, что истощенному голодному псу бросить крохотную, с ош­мётками мяса кость. Такая малость только раздражает и оз­лобляет. Если же, что случалось очень редко, появлялась ра­бота, сулившая кость пожирней, скопийцы-мужчины в силе дрались из-за неё остервенело, проламывая друг другу черепа. Цена куска хлеба поднялась до человеческой жизни.

Большой работы, где могло кормиться сразу много ско­пийцев, не было. Ни заводов, ни комбинатов. Земля ско­пийцев, суровая, нелюдимая, гнала отсюда даже самых пред­приимчивых дельцов. А что так притягивало и манило: меха, рыба, мясо — все кануло в бездну ещё в конце прошлого века. Остались одни скопийцы. А скопийская шкура, она и в лучшие дни ничего не стоила, а теперь и подавно.

Поначалу каждый скопиец работал отдельно. Что-то шил, плёл, строгал, скоблил, но постепенно из-за отсутствия сы­рья и спроса все эти изморочные работы умирали. Наконец скопиец остался один на один с собой. Когда от одинокого больного зверя отрекается стая, отгоняя беспомощного уку­сами, вырывая из шкуры собрата клочья шерсти, а у того нет зубов защищаться, он уходит. В темном ущелье, где ник­то не увидит его, один на один с собой, зализав раны, от­даётся отчаянию. Дождавшись ночи, зверь садится в позу

241

повиновения: закрывает глаза и, приоткрыв пасть в почти­тельном оскале, поднимает покаянную голову к небу.

И тогда на небесах раздаётся голос верующего. Бог при­нимает жалобу сына. Нам же в ночи слышится жуткий, вы­ворачивающий душу вой. Зверь знает — в своём отчаянии не будет один. Бог-отец не оставит своей милостью. Но совсем другое дело — отчаяние скопийца. Он не знает Бога. Сами того не ведая, предки его тело и кровь Господню продали за тот же гроб. В его сознании Бога нет, небо над ним пусто. Земля под ногами мертва, и отчаяние скопийца подобно смерти.

Дети скопийцев, научившись какой-нибудь работе, ухо­дили в мир и бесследно исчезали. О них не беспокоились. Скопийки мало рожали, почти все они научились убивать младенцев ещё в утробе и поэтому не маялись излишним материнством. А те, которых оставляли живыми, были нуж­ны для того, чтобы в драке отстоять работу.

Все скопийцы нервны, раздражительны и очень больны. Врачи, живущие среди них, месяцами исследуя трупы, бо­лезни и социальные условия, говорят: организм скопийцев сам по себе урод. В нём произошло чудовищное, непоправи­мое искажение, в будущем грозящее полным исчезновени­ем этой несчастной ветви человечества.

А причиной всему зловредный витамин, содержащийся во всём неварёном, прежде всего, рыбе и мясе. Этот вита­мин имеет животворную силу. Но рыба и мясо. Что это та­кое? Их просто нет. И поэтому скопийцы жили недолго, к 40—50 годам умирали.

Врачи, сторонники загадочного витамина, прописывали больным и всем скопийцам сыротерапию. Для этого из мира привозились большие партии картофеля, моркови, арбузов, капусты и еще чего-нибудь сырого. Всё это строго воспреща­лось варить, жарить, парить и предлагалось есть, макая в соль. Но эти экстрамеры не помогали. Скопийцы морщились, ерепенились и всячески отбрыкивались от сыротерапии. И из-за своей глупости мёрли как мухи. Но иногда... из-за чуже­дальних морей привозили рыбу действительно сырую, пах­нущую живой водой и кислыми морскими травами.

Что было?! Скопийцы бросали на помойку картофель, морковь с капустой (назавтра всё подбиралось обратно) и вставали в очередь. Сырое давалось по норме — столько-то на душу. Поэтому в очередь записывали хилых малолеток, даже тех, кто ещё в пелёнках. К вожделенной рыбе, протух-

242

  1   2   3   4   5   6




Похожие:

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconХельга габбельс анна и Хельга
Я спросила, почему он об этом говорит. Анна, ответил он, ты же знаешь, что мы уже больше года прячем у знакомых мебель, одежду, еду....
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconЛица: Анна Петровна Незабудкина, вдова небогатого чиновника
Анна Петровна. Вот тут и живи, как хочешь. Как бы папенька-то твой не мотал без памяти, так бы другое дело было, а то оставил нас...
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconРустэм. Алииииим+ Алииииим+
Все входят в аул, но никто не выходит обратно. Анна пытается протиснуться в ворота, но ее не впускают. Постепенно пустыня замирает....
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconНазарете жили муж с женой: Иоаким и Анна
Добрым супругам приходилось иногда выслушивать от других насмешки и упреки. И от этого они очень страдали, а подчас даже плакали....
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconДокументы
1. /Я ребенок - я человек, Гурарий Анна/Паспорт работы.doc
2. /Я...

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 icon© О. Ясинская — оформление
Назарет, тихий и малоизвестный. В нем жили праведные супруги Иоаким и Анна. Иоаким был из древнего царского рода Давида, а Анна была...
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconАнна Ахматова колыбельная

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconАнна Строе
Введение
Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconБлинова Анна о маме

Неркаги, Анна. Молчащий // Неркаги, Анна. Молчащий: Повести. Тюмень, 1996 iconСлова: Анна Канич

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов