Сигизмунд Кржижановский icon

Сигизмунд Кржижановский



НазваниеСигизмунд Кржижановский
Дата конвертации29.08.2012
Размер74.94 Kb.
ТипДокументы

Сигизмунд Кржижановский







mailto:filmj@yandex.ru







ПРОДАННЫЕ СЛЁЗЫ


— Сиди смирно, Нета. Ногами — не болтать. Локти со стола. Опять плакать? Ох уж эти мне слезы! Давай тарелку.
Нета сняла локти со стола, поджала ноги; под опущенными веками закопошилось что-то теплое и колючее, повисло на ресницах, покачалось на них, цепляясь за волоски, — и, не удержавшись, — дззз! о край тарелки.
—Экая плакса, прости Господи! — Мать Неты протянула руку к Нетиной тарелке: тарелка скользнула по скатерти — синим краем о суповую чашку. Разливная ложка, полная жирно-желтого кипятку, дымилась над тарелкой, — и вдруг... Мать отдернула ложку: посреди тарелки, вкатившись в серую трещину ее, лежал, тихо шевеля белыми остриями луча, алмаз.
Ложка дрогнула в руке — и жирное, шевелящее мокрыми щупальцами пятно поползло по скатерти. Дрогнул и голос
— Что ж это, Нета?.. Ну, отвечай.
Нета сидела ни жива, ни мертва: что-то снова царапнуло о край века, снова уцепилось за выгибы ресниц, покачалось на них и — сорвавшись — стук о край стола; со стола на пол; прошуршало по половице — и в щель.
Мать Неты потянулась было неуверенной рукой к трещине на тарелке, но остановилась, тяжело дыша и беспомощно оглядываясь по сторонам. Конечно, Катерина Родионовна видывала алмазы, но там, за стеклами ювелирных магазинов, с алых и синих атласных и бархатных подушечек, не ближе. И теперь прозрачный кристалл в сером выщербе тарелки, привыкший к атласам и бархатам, брезгливо шевелил лучами и искрами, как бы отстраняясь от грубой, стертой стиркой и кухонной работой кожи.
— Неточка... откуда же эти, прости Господи!
Но в дверях стоял Аким Акимыч.
Аким Акимыч поверил не сразу: «Не может такого быть!» Жена божилась, стучала костлявым кулаком в груди: «Вот ей-же-ей... своими глазами...»
— А может, это так только... — И Аким Акимыч нагнулся к мерцавшему со дна тарелки камешку.
— Осторожно! Что ты так прямо!.. — Женщине ка
залось — от прикосновения пальцев это исчезнет.
Но слеза, отвердевшая алмазом, далась взять себя в пальцы и мерцала, втянув острые лучи, меж двумя грязными ногтями Аким Акимыча. Супруги долго разглядывали находку: «Кажись, алмаз, что за притча...» И вдруг Аким Акимыч засуетился, тыкая кулаком — с зажатым в нем камнем — в рукав пальто: «Я сейчас», — и исчез за хлопнувшей дверью.
Прошло минут пять в молчании.
— А когда же мы будем есть суп? — спросила Нета.

Тарелки все еще были пусты, и раскрытая суповая чашка
перестала даже дышать паром.
— Погоди.
Аким Акимыч не вошел — вбежал в комнату:
— Вот так-так! Сто двадцать, без торгу... У Хаскель-
мана. Нет, что ты скажешь!
— Дай деньги — спрячу.

— Сейчас. Вот сто, двадцать мне.
— Зачем это тебе?
— Надо.
— Дня какого такого «надо»? Пьянствовать, а?
— Катя...
— А когда же мы будем есть суп? — повторила из своего угла Нега. Вспомнили и про нее.
— А ну-ка, поди сюда, Неточка, — поманил Аким Акимыч. — Вот так, так А ну, покажи отцу глазки. Шире; Еще шире. Ну-ну, детонька, чего ты, покажи как следует.»
— Не хочу.
— Покажи, миленькая.
— Нехо...
— Э, нет! Раз тебе отец говорит, покажи.
Но вдруг Аким Акимыч ахнул и выпустил зажатые меж ладоней узкие плечики дочери: два крупных, ярко сверкнувших алмаза скользнули по щекам Неточна один упал прямо на ладонь, подставленную им; другой, ударившись о пуговицы пиджака, прошуршал ко жилету и юркнул в жилетный карман.
— Эге, да это... глянь-ка! — протянул Аким Акимыч прямо в каком-то экстазе.
— Отдай! Слышишь! — крикнула жена. Лицо ее по шло багровыми пятнами. Синяя жилка плясала на виске.
Аким Акимыч не протестовал: пальцы левой руки, просунувшись в карман жилета, ясно прощупывали скользкую грань второго, утаившегося камня.
Обедали поздно, в сумерки. Суп был стылый; зато после супа из-под поднятой тарелки высунули желтые носики слоеные пирожки; к кухонному ножу лип паштет, — вообще, старый круглый стол с протертой скатертью никогда и видом не видал таких яств. Отбили сургуч с красногорлой бутылки, дали полрюмочки и Неточке.
АкихМ Акимыч быстро размяк, сник и был уложен в кровать.

— Ишь, насосался. Ну, пора и тебе, Неточка, слезыня моя махонька. Простись с матерью.
Неточка подошла, стала на цыпочки и губами к губам. Мать как-то робко погладила ее по голове: еще утром такая понятная Неточка стала теперь чуть странной и будто чужой. Мать покачала головой; вздохнула.
— Ну, иди.
Поздно ночью Катерина Родионовна спустила ноги с кровати: разбудила какая-то мысль. В ночной рубахе, с мигающей свечкою в руке, прошла она, осторожно ступая по скрипучим половицам, в столовую. Поста--вила свечку внизу, у ножки стола, и, опустившись на колени, заползала по полу, ища чего-то в извилинах щелей.

В коротконогом комоде Катерины Родионовны, за защелком ключа, лежали, обернутые в газетную бумажку, одиннадцать алмазных слезинок. В доме все принарядились. У Аким Акимыча — новое пальто с барашковым воротником; за обедом — вместо выщербленных глиняных тарелок с синим краем — новые, с золотыми обводами и нежным узором по донцам фарфоровые тарелки. На стене цокают круглые желтые часы. У окна свистит пестроперая канарейка. Появилась и прислуга — девка Мавра.
С Неточкой и отец, и мать стали ласковы. Почти почтительны: «Ишь она у нас какая! Аи да Нета!» Купили кукол, книжек с картинками, ящик с музыкой. Нега, любившая раньше и покапризничать, играла теперь со своими стеклоглазыми Фимками — Машками — Лельками, обшивая их, водя на прогулки вдоль коричневых половиц пола, ползала пальцем по большим черным буквам книг, смеялась их пестрым картинкам, пела под тихое теньканье музыкальной коробки — и совсем и забыла, как надо плакать.
Родители погрустнели, завздыхали. Как быть? Однажды вечером, когда Нега спала, Аким Акимыч, не говоря ни слова жене, прокрался к Нетиному ящику с игрушками: послышался слабый хруст и треск ломаемого дерева. Катерина Родионовна вытянула шею. Спицы, ходившие в руках, остановились, точно увязнув крючками в нитях. Аким Акимыч вернулся назад на цыпочках и, хитро улыбаясь, сел на прежнее место. Спицы снова задергались в руках.
Утром Нета, увидав оторванные головы и искромсанные тела Фимоки Машек, больше удивилась, чем опечалилась, и тщетно Катерина Родионовна и Аким Акимыч заглядывали в грустные глаза дочери: глаза были сухи.
Вернувшись к обеду, Аким Акимыч спросил.
— Ну что, были?
— Нет.
— Так-таки ни слезы?
— Говорю, нет.
— Ишь, бесчувственница!..
Лицо у Аким Акимыча как-то странно дернулось и набухло: «Придется высеч».

— Вот они где, — радостно всплеснула руками Катерина Родионовна. Просветлел и Аким Акимыч.
Обалмаженные слезы хранились теперь — по его настоянию — не в бумажке, а в особом «Слезнике», как называл Аким Акимыч плоский деревянный ящик, разгороженный тонкими планочками на маленькие квадратные, аккуратно перенумерованные, выстланные ватой клеточки.
В особом журнале отмечался «слезосбор».
— Вот теперь, — вздохнет иной раз Аким Акимыч, сидя в длинные зимние вечера над то поднимающимися, то падающими листами «слезосбора», — теперь слеза от слезы далеконько отошла. Вот тут, второго января, — две; третьего — одна; четвертого — ни слезки; пятого одна, да и то так, пустяковина в полкарата... А вот, — и, ослюнив палец, Аким Акимыч начинал перелистывать «журнал» слева направо, — вёсны у нас, слава те, Господи, слезны. Ничего... И подумать — как это в мире все мудро устроено...
Так размышлял Аким Акимыч над чернильными цифрами и закорючками. Из стены скрипел сверчок. За окном голосила метель, швыряя снежными комьями в стекла.
Однажды, при пересчете алмазинок, обнаружили пропажу двух. «Кто бы? Конечно, Мавра», — решили супруги.
Неточка, лежа в кровати, слышала, как до поздней ночи кричали, топали за закрытой дверью кухни. Наутро Мавру прогнали.

Сверстников к Неточке не допускали: еще подглядят, донесут, раскрадут слезы. А слезные алмазинки опять завелись под ресницами у Неточки. Обнаружилось это таю как-то, меняя наволочку на Нетиной подушке, Катерина Родионовна услыхала знакомое, стеклистое дззз! Глянула на пол — а там уж катится, искры рассыпая, прозрачный камешек Встряхнула простыню — еще и еще.
Пять раз оборвали стенному календарю, что на стене, его листики, до последнего, — и опять набухал он плотной бумажной стопкой. Пять раз оборвали осенние
ветры тонкому топольку, что за окном, его зубчатые листы, до последнего, — и опять тополек пробовал прозсленеть. Сняли бумажные наклейки с пропылившихся рам; трут стекла; распахнули их настежь; и душе тоже жаждется настежь — в весну. Там, за оконной рамой, проснувшийся тополек прошуршит невнятное слово. Какое? Там, по мокрому кирпичу тротуара, близятся чьи-то четкие шаги. Чьи? И зацветают ранним цветом очи девушки: алмазинками. Родители знают: ходят на цыпочках; хоронятся по углам; вслушиваются.
— Нетинька-то наша — опять... Этак, почитай, к
Пасхе каратов двадцать натечет, а то и всех двадцать
пять. Будет чем и праздник по-божьи встретить.
— Тсс! Да ты что ногами-то, точно трамбами, топочешь! Долго ли вспугнуть слезу девичью...
Возник Ермил Немилович в доме слезовладельцев так: сначала вползло имя: Аким Акимыч, возвращаясь домой после вое участившихся таинственных отлучек, говорил: «Ну и человек, доложу я тебе, Ермил Немилович! Сам не знаю, где у него больше: в голове ли, в кармане ли? И богат, и ума не спрашивать стать*. Затем вместе с Аким Акимычем стали посещать дом советы Ермила Немиловича; потом — советы превратились в чековую книжечку, в гербовую бумагу, записанную закладными, векселями и т. д. Наконец, пришел вместе с Аким Акимычем и сам Ермил Немилович: на минутку. Гость ткнулся ртом в руку Катерины Родионовны, нажал мокрыми пальцами тонкие ноготки Нете: ♦Здрасте!» Лицо у гостя было присыпано прыщом; голос с поскрипом. Посещения участились и удлинились; «на минуточку» длиннилось в «на -
полчасика» — «на полчасика» в вечерок. Катерине Родионовне в ответ на ее рассказы о хозяйстве, сырой погоде, хлопотах по дому и семье гость говорил только, глядя мимо, «Да-с». Нете ничего не говорил — и она слышала скрипучий голос его лишь из-за плотно прикрытой двери кабинета, где происходили какие-то тайные совещания.
Однажды Катерина Родионовна, открыв вместе с мужем крышку «Слезника», так и ахнула: ящик был наполовину пуст.
— Испугалась? — усмехнулся Аким Акимыч. — Ничего — натечет. Это, видишь ли, Катя, я в верные руки — Ермилу Немиловичу. Потому что Ермил Немилович правильно говорит, слезу понимать надо. Слеза — по естеству своему — течет, значит, и надо ее «на текущий счет», поняла? Я знаю: тебе б по бумажкам прятать, по комодам.
Катерина Родионовна молчала: после того странного случая с первой заалмазившейся слезой" супруги постепенно как бы поменялись местами. Энергичная, властная Катерина Родионовна как-то смякла, отойдя в длящееся непонимание и недоуменность, Аким же Акимыч повластнел, слова его стали тяжелее, увереннее, даже пить бросил.

Аким Акимыч кликнул к себе дочь и, прикрыв двери, спросил, нравится ли ей Ермил Немилович.
- Нет.
- Ну а мне нравится. Эти девичьи штуки — фьють!
Ладно?
- Нет.
Аким Акимыч стукнул ладонью по столу: иди.

Вечером пришел жених: чмокнул в руку мать и присосался губами к холодным пальчикам дочери, вкруг чайного стола. Вдруг Нега резко встала.
— Куда ты?
Но шаг, учащаясь, застучал по коридору и затих! лишь за дверью Нетиной комнаты. Ермил Немилович попунцовев, недоуменно поднял брови.
— Ишь...
Аким Акимыч подмигнул гостю и сделал знак жене: та поднялась — и вслед дочери. Дойдя до двери Неточкиной спальни, Катерина Родионовна остановилась в нерешительности. Слышались глухие всхлипы. Помедлив минуту, нажала ручку. Дочь сидела спиной;»: двери у тонконогого столика, спрятав лицо в ладонях; плечи ее; тихонько вздергивало.
— Нетинька, что ты, Господь с тобой... Дочь не шевельнулась: крупные слезы, одна за другой, проскальзывая прозрачными капельками меж тонких золотых колец и сквозистой кожи пальцев, беззвучно капали вниз, на деревянный круг стола.
Катерина Родионовна обомлела от изумления: это, были обыкновенные человечьи слезы, бессильные прозвенеть алмазным звоном и ограниться в драгоценный блеск
На пороге открытой двери стоял Аким Акимыч:
- что так долго?
Увидел. Понял сразу.
Не расспрашивая, бросился к себе в кабинет: выдвинул ящик стола; взял в дрожащие руки плоскодонный «Слезник». Отщелкнулась крышка: пусто. Лишь комки ваты, выстлавшие нумерованные клеточки ящика, были чуть-чуть влажны.

1922

Можно наисать СЮДА





Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов