Увидеть невидимое icon

Увидеть невидимое



НазваниеУвидеть невидимое
Дата конвертации22.09.2012
Размер214.62 Kb.
ТипДокументы

Борчева Анастасия


Увидеть невидимое


Шепот собственных уст,

Шорох своих же шагов.

Мир, мой мир, златоуст,

Прижал меня с обоих боков.


1.
Длинные пальцы пианиста, как в вальсе, мелькали по клавишам.
Глаза болели, их будто подожгли когда включили освещение. Вокруг раздались аплодисменты, я сидела, сложив руки и искоса поглядывая на сидящих подле меня. Они смотрели на меня как на девчонку, не уступившей место старухе в троллейбусе.
И продолжали смотреть, когда я осталась сидеть за столиком, потягивая из длинного стакана морс. Зал опустел, пианист подошел ко мне.
- Ну как?
- Как всегда, превосходно.
- Не сомневаюсь. Но по вам не заметно.
- По мне не судите. Судите по людям.
- А вы не человек? – он усмехнулся и вольготно сел в кресло.
- Не считаю себя таковой.
- Что ж, каждая личность особенна по-своему.
- Да…

2.

Прищурила глаза и прикрылась от снежного хоровода. Мой сценарист спился, я писала сама, иногда заходя к своему несчастному другу и спрашивая значение неясного мне слова. Он ухмылялся, на его красных впавших щеках появлялись ямочки, он брал маленькую табуретку, ставил ее перед огромным стеллажом и доставал с верхней полки толковый словарь.
- Альберт, у меня есть этот бестолковый толковый словарь!
Он рассмеялся.
- Что за тавтология!

- Альберт, прекрати. Харизма. Неужели ты, великий и гениальный, не знаешь что такое харизма?
- Почему же ты, великая и гениальная, не знаешь этого?
- Извини, не по моей области.
- Велика беда!
- Мы снова отходим от темы. Сроки поджимают, Альберт. Я расплачиваюсь за твои грехи этими глупыми сценариями, пока ты рассуждаешь о жизни со своей рюмашкой и бросаешься всеми этими заумными словами! Харизма, Альберт! Харизма!
Он тяжело опустился на табуретку, обхватил голову руками и завыл. Я закатила глаза, подошла к раскрытому окну и подставила лицо ветру.
- Я тебя, молодую, увековечу, в могилу сведу! У тебя вся жизнь впереди а ты глотаешь пыль и черкаешь ручкой неосмысленные слова, за которые тебе ни дадут ни гроша! А я пью утром и вечером и опохмеляюсь на следующий день, и даже не могу вспомнить своего имени! Только когда ты приходишь и напоминаешь мне его!
- Альберт, ты сошел с ума. Ты стар.
- Мне всего лишь пятьдесят!
- Ты хочешь снова начать писать?
- Да, милая, да!
Я кинула на пол стопку бумаги с началом, подобрала свою сумку и вышла в прихожую.
- Когда изменишь мою нелепую афишу и вот эти пару страниц, позвонишь, я приду.


3.

Впрочем, то предисловие, которое ты, мой дорогой читатель, сейчас прочел с тем выражением лица и с тем умилением, которое возникает у тебя при просмотре старых и любимых фильмов, всего лишь краткое описание и первое представление о моей работе.
Моя работа – жизнь. Я с самого детства любила общение с людьми, но сторонилась его.
Мои взгляды на жизнь казались мне столь взрослыми и серьезными, что родители, не воспринимавшие меня такую, чуть ли не каждый день водили в цирк и в театры на детские спектакли, стараясь вернуть мой звонкий смех и невинные взгляды на окружающий мир.
Но мои пристрастия было сложно изменить, я тайком, поздно ночью, подставляла к слишком высоко висящим полкам для моего низкого роста табурет, вставала на цыпочки и брала тонкой ручкой толстый том художественной литературы. Я безумно любила Тургенева, Булгакова, некоторые стихи Маяковского я могла прочесть наизусть, а каждая моя шариковая ручка исписывалась через неделю по причине моего пристрастия к писательству.
Рамки, ограничивающие меня с моими ровесниками были так высоки и непреодолимы, что я отказывалась на них вообще карабкаться. Я ни с кем не общалась кроме друзей моих родителей, ни с кем не хотела иметь дело и ненавидела шумные компании. К восемнадцати годам, когда Москва стала для меня новым открытием, я не собиралась поступать ни в один столичный ВУЗ. Я не хотела учиться, жила у друзей или снимала комнату на деньги заработанные некоторыми своими книгами, тираж которых был так сведен до минимума, что супротивиться было не с чем.
Мой мир был для меня огромен, но моя любовь к свободе была безгранична. Я помогала людям и получала от этого столько удовольствия, сколько обычно получает каждый коренной москвич от возвращения с работы домой в пятницу, где его ждет крепкий коньяк и холостая жизнь. Что, если сопоставить некоторые образующие факты, и есть самое наилучшее. В моем представлении это означало ни от кого не зависеть.
Моя муза была в образе гиены, поглощающей мой здравый разум. Мои загнившие мыслишки были для нее питательной падалью, она крала мои оставшиеся средства, чтобы я не могла купить блок бумаги для очередного проекта и с полсотни ручек.
Ладно, с моей музой я боролась как могла, я выбивала ей зубы и наступала на облезлый хвост, драться я умела да и меня приучили, после налета в темной подворотне по возвращению в мое «уютное теплое» гнездышко, точнее, общежитие.
Суть того, что я пишу, такова: история – основа моей жизни на всем его протяжении и на последующем также, и однажды эта основа переросла в нечто большее, когда Альберту, критичному мужичку с недельной щетиной (нет, уже с подросшей бородкой в таком случае), понадобилась срочная в помощь по причине его хобби – выпить с коллегами. Я была не удивлена, моему другу давно нужно было оказать помощь, но он так долго упирался, проклиная все врачевание вплоть до сглазов и колдовства, что я плюнула на все это в буквальном смысле, на стершийся паркетный пол. С тех пор Альберт осторожен с моим чертовски-сложным характером, но я льщу сама себе.


Наверное, я отошла от темы. Я не стремилась к радужной жизни, потому что иллюзии мне не нужны. Но в одно чудное мгновение наблюдала я симпатичного молодого человека, сидящего на тротуаре и закрыв лицо руками. На самом деле я видела, как он хитро поглядывал одним глазом на меня через пальцы. Но я делала вид что не замечаю. Гордо перешла дорогу и неуклюже споткнулась, при этом взвизгнув, что мне не присуще.
Плечи того самого юноши вздрогнули, причину чего я сразу уловила, и через пару секунд уже стояла подле него и сердито смотрела на темную макушку, пока он наконец не почувствовал мое присутствие и не поднял голову. Глаза у него слезились явно не от горя, еле сдерживая улыбку, он попытался привстать, но я ткнула зонтом в его плечо и он замер.
С минуту мы молча переглядывались, я, уже красная от стыда и незнания, что бы ему брякнуть, выпалила:
- Мерзавец! – по-женски изящно и деликатно. Что тоже мне не присуще. Если оставаться сама собой, я бы пнула его и осыпала совершенно неприличными словами и словосочетаниями, но его имидж явно не походил для такого случая.
- Вы случайно не пишите? – спросил он сначала серьезно, а потом хмыкнул и снова закрыл лицо руками, подрагивая от смеха. Забыв про его внешний вид и вообще про воспитанных московских девиц, я с силой ударила его зонтом по спине, о чем в дальнейшем пожалела, пробурчала кое-что про его воспитанность и ринулась бежать. После этого мне казалось, что он смеялся весь вечер, и на следующий день, и улыбался, когда вспоминал на послеследующий.


4.

Альберт страстно мечтал познакомить меня с его «племянником». Моя интуиция была обычно на верхушке славы, я предугадывала и могла точно анализировать все, что мне говорят и что внушает сомнения.
Я прекрасно понимала, что никакой он Альберту не племянник, а самоуверенный и чокнутый писатель, сосед по площадке или по рюмке. Наверняка они каждый раз при удобном случае собираются и спиваются донельзя. И наверняка это будет очередная шуточка Альберта, когда я увижу в прохожей что-то напоминающее сушеную рыбу с облезшей чешуей, только красного цвета.
- И? – посмотрела я на Альберта и попыталась поднять бровь. Сделать то, что у меня не получалось и не получается, да и не получится, наверное. Вместо этого я прищурила глаз, будто на моем носу красовалось пенсне.
- Еще подождем, запоздал.
- Забыл, в какой ящик комода припрятал бутылку.
- Перестань, на сей раз это не моя подлая шуточка, уверь!
- Ты всегда так говоришь. Альберт, как бы ты не хотел, но я не собираюсь вступать в кружок юных и не очень любителей выпить.
- Да ты что, красавица! Такой талант и спаивать то – зря.
Я вздохнула. Вникнуть в стиль речи Альберта было для меня непреодолимым. Да и завидовала я ему, писать и писать бы только. Остается верить в то, что талант и вправду в землю не зароешь.
- О чем призадумалась? – с ухмылкой он подтолкнул меня и присвистнул.
- Да вот думаю, что на этот раз тот чокнутый принесет – клюквенную или советское шампанское.
- Ну хватит, хватит! Шутишь больно плоско. Вот придешь и всю жизнь меня ублажать будешь, что счастье свое не упустила.
- Тьфу! Альберт, противно аж! Говори попроще.
- И в писатели хочешь еще?
- Детективы писать буду, - я усмехнулась и прищурила глаза от представившейся картины, - как Донцова. Цензура, нецензура, слово повторяется али сцена откровенная – все пропустят, и вот тебе дача в подмосковье и с десяток мопсов.
- Гм… Кто ж мне сценарии писать будет в порывы грусти и печали?
- Грусти и печали? Это ты про то, что каждый день для тебя праздник, который будет грешно не справить?
- Почему ты все время на этот лад переводишь?
- Потому что когда я рядом с тобой, а особенно в твоей квартире, отчего нос воротишь, только твои привычки вредные на ум и приходят. И где твой кавалер?
- Твой, а не мой!
- Ишь ты, уже и посватать меня успел.
- Не в девках же ходить.
- Батя, двадцать первый век уже за порогом, - я рассмеялась, - засел в своей коморке и не знаешь, что в мире творится. А знал бы, со мной на пару детективами бы занялся.


Оглушительный звонок. Сердце в подозрении сжалось в какой-то маленький пушистый комок, шерсть от прикосновения которого встает дыбом. Мой громкий истерический смех раздался в комнате, когда Альберт сатирически прищурил глаза и встал на цыпочки, заглянув в дверной глазок.

Ехидно и неторопливо он повернул ключ в ржавом замке, дверь со скрипом открылась, и на меня посмотрели глаза, знакомые с той встречи, когда я выглядела неуклюжей коровкой, что я снова покатилась со смеху. Два вытаращенных ока так и буравили меня взглядом, моя реакция была неописуема, я сочла все за шутку, согнувшись и держась за живот, который болезненно колол, я протиснулась между двумя ошалевшими писателями и распрощалась одной фразой:

- Рукописцы мои дорогие, приходите сегодня вечером, у меня карнавал!

- Милая, ты куда?


5.

Троллейбусная давка смущала меня своим многозначительным присутствием лиц, дышавших любовью. Я забилась в угол под напором двух горящих тел, которые явно меня не замечали. При том при всем, что я четко дала им знать о своем присутствии сухим кашлем, который, видимо, вышел совсем сухой и неслышный. Наконец мое изумленное и одновременно измученное лицо заметили и дали подышать выхлопами, рвущимися в открывающиеся двери.

Поняв, что идеального равновесия в городской жизни и суматохе мне не избежать, я молча рассматривала белые полосы на магистрали, мелькающих под колесами транспорта. Окна шатающегося со всех четырех сторон вагончика были настолько грязные, что я чувствовала себя замурованной в этот некий гарем, белой вороной, третьей или даже десятой лишней, в общем, не в своей тарелке. Мой глубокий отчаявшийся вздох сопроводился смешком. Мою нелегкую долю осмеивали, на что еще было надеяться в этом ужасно неправильном обществе. Любовь должна быть невидимой и тайной, а не той прелюдией, которую я наблюдала всю дорогу. Завистно, честно признаюсь, и чужое счастье не признаю особо, нечестно по отношению к тем, кто безучастно наблюдает эти затуманенные глаза за нежно-розовыми стеклами в голубой оправе. Да, мой читатель, сейчас ты читаешь о моей нелегкой доле писателя, которому только и остается писать, что о неизведанных чувствах и непокоренных вершинах моей недавно начавшейся жизни. Слов по принципу "все впереди" для меня не существует. Ведь если прожить всю жизнь и слушать эти слова, так и не дождавшись того, чего так долго ждал, можно сойти с ума. Нет, не только сойти с ума, но даже потерять надежду, цели, которые так долго стояли перед твоей пока еще узкой тропкой. То, что подразумевают в этих двух словах: "все" и "впереди". А что это все? Ведь часть этого всего уже прошла. И что в ней я наблюдала? А впереди? Что за впереди? А может и не будет этого "впереди". Может уже все позади. И ничего уже не будет. И не сыскать мне той сути, за которой я ношусь напролом с растрепанными волосами и мыслями в голове, и каждый час рассуждая о том, что давно все обмусолили и что уже никто не будет слушать. Но ведь и никто не расскажет.

И слово мое, вылетающее из уст в порыве эмоций, патриотизма к жизни, будет испаряться в воздухе, накрывшем глухую толпу, под чьи громкие возгласы негативной позиции я буду удалена со сцены. Единственной сцены в моей жизни, на которой я могу сказать столько, сколько собрало воедино мою душу. И каждый раз, когда я буду пытаться прошептать что-то в ответ на заумную нотацию, которую я посчитаю банальностью, украденной из толстенных томов известных философов и собранных статей таких же показух, меня просто схватят за шкирку и покажут мне дорогу туда, где мне светит

непонимание и взгляды на жизнь, означающие только сплошное падение на глубину моей мыслительной процессии и моего энтузиазма к жизни, который никогда не восхвалят, потому что украденное мнение звучит краше, нежели собственная любовь и грусть, выраженная в риторическом разговорнике. И эти «все» - не стадо, не толпа, это умные и состоявшиеся люди, каждый из которых мысленно поставил себя на пьедестал выше вавилонской башни, настолько выше, что может прикоснуться к богу и сказать:

- Я знаю жизнь.

И каждый в своей жизни возносясь выше невозможного, сказал эти слова, делающие его таким мудрым и нацеленным к жизни, и будет горд и светиться своей особенностью давать людям то, что, кажется, не даст никто. И каждый будет воспарять над этим, где-то в глубине думая, что он лучше всех этим примитивных мыслишек в тысячи раз. Когда все они мыслят одинаково и даже этого не замечают. Когда каждый их заумный термин звучит так, будто молния рассекает душный летний воздух и разрушает землю, давно иссохшую и жаждущую воды. И глаза каждого из них будут сверкать озарением, напоминающим видение воскрешения Христа, и мир будет рушиться от того, что кто-то дал начало всем. Всем людям, которые еще имели тогда уважение к самомнительным и самолюбивым.

Почему?

Потому что только человек, любящий себя, может внушить уважение к себе, потому что только уважение к тебе является стимулом к новым началам. К сожалению, не все понимают это именно так, как нужно.


6.

Вечернее излучение телевизора передавал репортаж из Иерусалима. Завтра пасха, а сегодня все встречали благодатный огонь свыше, умывались им и были счастливы, антихрист не явился на нашу землю.

Я смотрела на толпы этих людей, на огонь, который они налетали толпой и молились.

В наших церквях молятся порой неестественно, но чаще всего так обыденно, что становится на это противно смотреть. Я ненавидела посещать церкви, стыдилась этого, и не понимала, зачем вообще ходить в церковь. В праздники это казалось делом существенным, а дома в обыденные дни, наедине с чудом, легче, искренне, и нет запаха свечек, которые я ненавидела ставить, и высоких росписных потолков, тишины, которую и нарушить-то боишься.

Разнообразие жизни в кой-то момент показалось недолговечным. Я снова почувствовала опустошение, потому что в квартире стоял удушливый запах еды, чьи-то приглушенные крики, а я слушаю тишину, которая перенесла меня в оной мир, застывший и мертвый. И все, казалось, затмило своим величием. И знакомое каждодневное ощущение внутри, душу защелкивают на замок, и она с воплями пытается разорвать оковы, метается внутри меня и кричит, так дико и яростно, что звенит в ушах. И сердце колотится в бешеном ритме, я чувствую, как все пережимает, забиваюсь в угол и ищу причину своего беспокойства. И каждый раз оказывается, что меня губит спокойствие. Не как таковое, а жизни.

А завтра ведь пасха. И кому я буду напоминать о воскрешении Христа?

Над домом напротив моего на черном полотне висела звезда. Одна, яркая и заметная, будто Вифлеемская. И каждую ночь именно эта звезда, именно с того самого места смотрела на меня и удивляла своим постоянством. Я каждый раз гадала о ее причудливости, она не входила ни в какое созвездие, и в таком же мертвом одиночестве, как и я, смотрела на мир и печально лила невидимые слезы. К сожалению, мир, в котором я жила, редко поражал своими причудами и не раскрывал особых секретов. А может, просто не доверял. Весь тот мир, окружавший меня, был не един, я видела в каждом что-то другое. В каждой знакомой дорожке, ведущей через парк, в каждом дворе или закоулке скрывалась память, пусть далекая, но приятно щекочущая глаза, выдавливая слезы. Нынешнее почему-то было невообразимо нудным и вызывающим привыкание, по этому ничего не оставалось, как или будить прошлое, или пытаться реализовать свои мечты. Мечты, которые всплывают каждый раз и только об одном, о спокойствии и неизмеримом счастье, которое, надеешься, придет неожиданно и вызовет слезы, слезы радости и восторга от жизни. Мечта, одна на один в моей душе, и не с кем разделить ее нескончаемое желание и существование, потому что эта мечта казалась несбыточной, жизненной, не как в кино или в книгах с вечно хорошим концом.


7.

Я погрузилась в мягкое кресло и снова подняла стакан с морсом, узкий и прозрачный, но как кривое зеркало. Когда смотришь в него, изображение смешно искажается.

Пианист снова пустил свои пальцы в вальс, прогоняя ту же программу. Я, стараясь быть как можно безразличнее и задумчивее, оглядывала пустеющий зал. При входе красовалась афиша с псевдонимом Жорж Мелисье и фотографией. Пара подростков со смехом и заготовленными баллончиками с краской уже было приготовились катапультировать изображение, но проходящий мимо пешеход злобно прикрикнул на ребят.

- Здравствуй, Жорж. Унылое твое лицо и скучна музыка. Доходы или сроки?

- То и другое. Альберт? – бледное худое лицо повернулось ко мне в профиль, и я увидела морщины на впалых щеках и будто бы следы от каждодневных слез на них.

- Всучила ему сценарий и отправилась жить дальше, по воле или поневоле.

- Ему я завидую больше, нежели тебе.

- Не удивлена, общежитие только для проходимцев и лентяев.

- Ты хоть пишешь? Или хочешь загубить профессию окончательно и бесповоротно?

- Пишу, и, кстати, довольно успешно. Так что не гневи, - прищемило внутри, была бы другой, я бы разговаривала с ним, как с ребенком. Аркадий был тем человеком, который прятал свою мудрость и зрелость где-то глубоко, его советы были всегда точны, кратки и ясны, забота о других проявлялась в первом же слове. Голубые чистые глаза обрамляли будто влажные ресницы, черные волосы ниспадали на лоб и прятали всю глубину взгляда, такого доброго и нежного, перенесшего, кажется, все жизненные невзгоды, какие только могут быть на пути божьем. И вся эта сущность выдавала сильного, умного и не сдающегося человека с большой буквы, и этот образ вдохновлял меня и придавал уверенности в том, что каждый верный способен на большее и достоин большего.

- Рад, что ты не свихнулась.

- От чего же?

- От жизни. Как ты живешь? Познавая каждый день радости шумного утра с соседями и наблюдая суматоху? Ты ничем и никем не увлечена, кроме своей коморки и письма!

- Не выдавливай из меня жалость, так и есть, я допишу и уйду.

- Куда?

- Далеко. Туда, где меня не найдут.

- Могу догадываться об одном. Надеюсь, ты не читала на ночь проблемы суицида?

- Ненавижу психологию. И твои догадки безуспешны.

- Радует. Думаю, мне пора бросить это пустое занятие. Ты видишь, что творится.

- Да, тебя уже хотят изобразить на десять лет вперед, с отросшими усами и бородой, небритым и заклеенным пластырями.

- Умолкни.

- Без проблем.


8.

«Время неприязно борется со мной в скорости. Жизнь останавливается. Остановилась. Я разглядела в ней только смутный силуэт с солнцем в руке. Отчетливо вижу руку, с морщинами и не зажившую от ожогов. Но длинные пальцы крепко сжали этот не потухающий диск, чтобы я созерцала его день ото дня, чтобы оно видело меня и убивало мое горе, и следовало за мной.

Я остановилась и остановила жизнь, чтобы разглядеть ее. Я чувствовала, как хочу дышать, но путы, овеявшие меня изнутри, выталкивали смерть и печаль на свободу. Я стояла и любовалась жизнью, хотела увидеть ее глаза, прочувствовать каждый ее неосторожный изгиб, случайно задевший ход моего осмысления. Я было потянулась, чтобы исправить эти изгибы, чтобы распрямить струны, я было перестала бояться того, что порежу пальцы, и они будут кровоточить и боль будет жалить меня изнутри, но жизнь внезапно отдернула свою морщинистую руку, ослабила хватку, ее воля сломилась под грузом боли, под грузом желания не отпускать это солнце, это счастье. И тут я задумалась. Жизнь напомнила мне себя, и я передумал править над ней. Я вдохнула наконец воздух, задыхаясь, схватилась за опору, и жизнь отправилась дальше, а я не сводила глаз с ее руки, с ее сухих пальцев, как у пианистов, державших мое счастье».


- А смысл?

- Видение жизни.


9.

Решив зайти к Альберту на огонек, я попала под убивающий взгляд того самого молодого человека. Он ухмыльнулся, по – отцовски схватил меня за шкирку и подтащил к креслу. Альберт трясся от смеха, старая трубка, которую была дороже ему квартиры, подрагивала в такт его смеху, и запах табачного дыма приятно щекотал нос.

- Так вы пишите? – Альберт истерически поддакнул вместо меня, а я ощущала воздействие на меня мести со стороны этого проходимца, – покажете что-нибудь?

Под мышкой я держала папку с короткими эссе, которые хотела подарить Альберту, так как терпеть их не могла за их возраст. Это были обрывки мыслей, посещавших меня в моей молодости чрезмерно часто и бестолково, забивая мою голову суевериями и пророчествами. Я нехотя протянула папку, добавив, что это старое и ненужное. На что мой крайне противный собеседник ответил:

- Ничего, по ранним работам писателя можно достать ниточку его стиля. Знаете?

- Нет, - рявкнула я.

С таким любителем я бы ни за что не стала пить за его здоровье и за союз всех стран, не говоря уже о том, чтобы работать вместе. Его беззвучное и банальное имя – Александр, уже щекотало мои нервы и заставляло содрогаться об одной мысли, что самовлюбленный ровесник будет доказывать мне свою правоту. Мне хотелось схватить его, сжать, выжать все и посмеяться. Хотелось нагрубить и не пожалеть об этом. Проще говоря, сделать все, лишь бы он начал уважать меня и слушать, а не меняться ролями, играя так неверно и фальшиво. И где во мне набралось столько ненависти, ярости? А его внешний вид дополнял всю эту картину чопорного, делающего вид интеллигента, писателя. Черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, длинные брюки с грязными краями, сморщенные лакированные ботинки с длинными носами. Всю эту иронию дополняла шляпа с широкими краями, как у ковбоев и черная кожаная куртка. Ну прямо-таки литературный персонаж, сошедший со страниц сатирической фантастики. Стоял он, вечно на что-то облокотившись, деловито подперев подбородок и смотря в никуда, ну ясно, мечтатель!


10.

- Какое здесь видение жизни? Сказка! Чушь подростка!

- Черт бы вас побрал! Я вам сказала, что я писала это в детстве! Вы из…

- Знаете что? Вам только детективы и писать!

- Да что вы… Ты гонишь чепуху?!

- Не хамите!

- Слушай, ты… - Альберт внезапно отдернул меня, схватил широкополую шляпу, нахлобучил ее на виновника ссоры и вытолкнул за дверь.

Да, однако ж это первый конфликт между писателями за всю мою память. Я опрокинулась в кресло оглядела Альберта. Он пытался впихнуть мою папку со старыми работами на верхнюю полку стеллажа.

- Кто он вообще такой?

- Мой племянник.

Я, в недоумении не зная, что ответить, прищурила один глаз и переспросила:

- Ну так?

- Это риторический вопрос?

- Почему же? Ты же пошутил, не так ли?

- Нет, я не пошутил. Он взаправду мой дорогой племянник.

Чтобы как-то смягчить ситуацию, я с трудом пролепетала:

- А он ничего…

- Милая, я же знаю, что он показался тебе невыносимым. Это он на тебя впечатление хотел произвести таковое. Ну не печалься.

- Странные у него подходы. Ты научил?

- Я предложил ему прочесть твои произведения и покритиковать. Но он немного не так понял…

- Нет, Альберт, это ты не так объяснил. И не надо было вообще объяснять. Моя совесть безупречна, ты знаешь об этом?

- Я что-то затронул в твоей совести?

- Ты затронул ее саму, Альберт! В мои планы общение с молодыми людьми не входило! Мне надо работать, у меня мизерный доход.

Я покачала головой. Проблема невелика, но как смотреть в глаза этому человеку, которому посоветовали стиль общения с девушками, я не знала. Представила картину, как извиняюсь перед ним и говорю, что пора бы тебе, парень, начать личную жизнь без посторонней помощи спившихся друзей.

- Где он живет, писатель твой?

Альберт настрочил что-то на салфетке, передал мне и мрачно отвел глаза. Я хмыкнула и вышла из подъезда пятиэтажного домика, красовавшегося посреди городских сует и пасмурного неба, с облезлыми стенами и сошедшей штукатуркой внутри. Все было как в романе.

Неужели жизнь моя – роман, написанный своей рукой? Каким тиражом он разойдется?


11.

Тираж около пятидесяти тысяч по стране. Дрожащая рука скользит по шершавому листу и неторопливо выводит пролог. Одинокая единица обобщает первую главу. Первые несколько драгоценных бумажек за первые сто страниц уже в моих захудалых карманах, растянутом от того, что вечно держу руки в них, согреваясь от порывистого весеннего ветра.

Не люблю воровать чужие мысли, но однажды попалась на мизерную статейку начинающего философа. Упомянул он драматурга, вежливо признался, что имя не помнит, да и я знаниями не могу блеснуть. И драматург тот утверждал, что после написания книги стоит отложить нацарапанную стопку листов на время, а потом «отполировать», ибо каждая статуя нуждается в доработке после очередного пройденного промежутка времени, перед тем, как показывать на люди. Я ненавидела дорабатывать, исправлять, находить неверные пути.

Обыватели живых журналов в сети Интернет громко возглавляли чуть ли не целые партии, то оправдывая, то осуждая нынешних писателей. «Неужели так мало замечательных книг было написано?» - писали одни, а другие, до этого вспомнив какого-то умного француза со словами «мир – есть текст», напористо призывали народ писать, писать, писать… Я не дочитывала даже до конца, закрывала всплывающее окно, для меня это становилось просто темой для обсуждения на очередной конференции молодых писателей. Пока что писательство ничего не означало для меня, как кроме денег. Да, кроме этих серо-зеленых отштампованных бумажек с резким запахом печати, с таким большим количеством нулей на их изображении, с таким превосходным преимуществом.

Мне приносили полное отвращение слова Чехова: «Бездарен не тот, кто не умеет писать повести, а тот, кто не умеет скрыть этого». Мораль, беззвучная мораль без какой-либо силы взаимодействия на людей, и для меня звучащая пусто и скрытно, потому что меня и так никто не принимал, и бессмысленное течение жизни меня теперь вполне устраивало, как ни странно это звучит.

Я позвонила в обыкновенную дверь общежития, мне открыла молодая девушка, пристально оглядела и задала каверзный вопрос: «Вы к кому?»

- К Саше. Александру, точнее.

- Саш, тут к тебе!

Интересно, к кому же еще, если вы тут вдвоем живете.

Первое (простите, уже второе), что я увидела в дверном проеме, было вялое и опухшее лицо моего обидчика. Увидев, кто его поджидает у порога, он еле заметно улыбнулся, при этом старательно старался сдержать ненавязчивую доброту, и в уголках губ его появились заметные ямочки от напряжения, создавая выражения недовольства. Мышца levator labii superioris, ритида, или морщина, невольно всплыла в моей памяти первая глава Чака Паланика «Дневник», недавно подвергавшаяся моему чтению книга про сумасшедшую художницу, жившую в своих картинах только потому, что хотела жить иначе в реальности. Загнившая и заплесневелая жизнь с кусочками собственных творений, восхваляющих собственный разум и мечты, всего лишь жалкие разбитые мечты.

- Привет, - «привет»?

- Привет, какими судьбами?

- Поговорить насчет твоей самооценки хотела, - вот сейчас я как раз и начну проявлять свою особенность выскочки.

- Психолог, что - ли? И давно?

Я попыталась сделать умиленное выражение лица, широко улыбнулась и по-доброму прищурила глаза. Мимика моего собеседника стала попроще, я осторожно притянула его за рукав рубашки за порог и спустила ниже пролетом, на лестничную площадку.

- Ты уж прости, что я тогда на тебя накинулась. Не знала я, что Альберт так тебе с девушками советовал обращаться, я бы сразу его предупредила, - услышав о раскрытой тайне, Александр так артистично поднял бровь и улыбнулся одними глазами, что я тихо засмеялась, положила руки на его плечи и прошептала, - в следующий раз говори сразу мне обо всем.

Он даже не смутился. Как будто тогда и не он был вовсе. Играючи усмехнулся, без причины взъерошил мои волосы и переспросил:

- Прямо обо всем?

- Да, обо всем.

- Не против дружить? – и протянул мне руку для пожатия. Как ребенок, «дружить». Странный он какой-то.

- Не против, - подстраиваясь под его принципы, я протянула руку для ответного пожатия, и пожаловавшись на нехватку моего драгоценного рабочего времени, скользнула вниз по лестнице, поспешив домой. Не любила я странных людей, наверное потому, что сама всегда хотела быть странной и непонятливой.


12.

Я снимала квартиру на шестом этаже многоэтажки уже третий месяц. Средства особо позволяли, пусть и в среде одинокой неудачницы.

Вшик, вшик. Шарк по плитке, действие, выполняемое каждый день в одно и то же время, район пяти часов дня, кнопка вызова лифта, красный огонек и зеркало. Мой неопрятный вид, банальный и хмурый взгляд, читаю свое настроение и свои минуты, теряемые бестолково и ненужно, минуты, за которые я бы сумела сделать слишком много, если бы хотела.
Уже несколько лет я как сжатый комок, без возможности вырваться и распушиться. Каждодневные радости и разочарования, заботы и часы безделья, в голове поток всего-всего, никогда не думалось так часто, особенно перед сном, в мучениях пытаясь справиться с бессонницей, которая так гадко закрывала мои уставшие веки и не давала сознанию забыться.

Я бросила тяжелую сумку, захламленную бумагами и очистками от карандашей на дне, забившихся в простроченные швы, подобрала ключи и вышла из дома, желание уехать подальше и надолго из этого адского дворика вырывалось из груди и звало в городскую суматоху; апрель, мощные воды центральных фонтанов, безупречно струящихся на мраморные плиты, лазурная синева над раскалывающейся от жизни головой, затуманенные глаза, не видевшие, кажется, всю вечность что-либо, как кроме слоев пыли и морщин на чужих лицах. Обессилевшая, изнеможенная, давящая на жалость каждого, кто случайно обернулся, задержав на мне глубокий взгляд. Надежда на то, что тепло и забота когда-нибудь накроют меня, сдавят и выжмут из меня всю усталость и утомленные глаза.

Небо, бескрайнее и зовущее к себе, подмигивающее и увлекаемое своей беззаботностью и искушением, сладостным и без горчинки, но приторным и обволакиваемое ватой, приятно тающей во рту.


Не путно дышать,

Когда меня зовут на "ты",

Незачем ходить,

Истоптаны золотые все ковры,

Для чего дышать,

Когда так сложно для себя,

Перевернуть все вспять.

Над чем смеяться,

Когда в последний раз молчала,

Зачем надо мной издеваться,

Ведь я для себя только крала,

Зачем мне жить?

Когда рубцы на запястье,

Дают возможность,

Подавить на жалость,

Можно,

Я сяду в свой вагон на своей станции,

Присяду у окошка осторожно,

Наблюдая за смазанным

Изображением.


Мне казалось, все создано для меня одной, даже люди.


13.

Первое, что я увидела в освещенной ослепительной комнате, был потолок. Грязный, мрачный, нависший надо мной и готовый упасть в любое мгновенье. Резкий запах лекарств и сырости отдавал в нос, отчего я невольно поморщилась и попробовала наклонить голову. К голове будто прильнул комок чего-то тяжелого, я почувствовала головокружение и тошноту. Все тело было онемевшим, глаза закрывались, я чуть прикрыла их, стараясь не заснуть, но организм преодолел собственное желание, и специфика замелькала в образах моих сомкнутых век.


14.

Был вечер, безумно бьющееся сердце тянуло меня к чему-то, куда-то. Я терялась в сомнениях. Села писать, но моя рука только успела застыть над серым листом, освещенным ярким искусственным световым пятном. Я хотела отодвинуть лампу, и случайно обожглась о горячий плафон. Пока разглядывала покрасневшую ладонь, взгляд ненароком упал на запястье. Зелено-синие вены красиво пересекались вдоль, образуя длинные дорожи. Пальцем правой руки осторожно провела до локтя, согнула и разогнула руку. Замедлив, шевельнула пальцами, остановила взгляд и задумалась.

Неспеша поднялась, нашла неиспользованную бритву и приложила холодное острие к тонкой кожи. Пробежал мгновенный холодок, полное равнодушие к происходящему, осознание жизни, как несущественной и ненужной. Подняла острие до самого локтя, надавила и резко вспорола кожу. Острая боль, никакого внутреннего нарушения самочувствия. «Надо сильнее», - пронеслось в голове. Приложила бритву к кровавой бахроме, громко крикнула, заглушая боль. Темная струя стекала в ладонь, скапливая лужицу.

За последние полчаса я успела побороть страх.

Я легла в ванну и закрыла глаза, наслаждаясь покоем. Ощущение счастья и покоя, какой-то потусторонней боли, теплой крови.

Я боялась открыть глаза, боялась увидеть это безумие, испугаться, прекратить все. Я хотела позвонить, но некому. Хотела заплакать, но слезы иссохли, ментальная боль сковала всю душу, давя на собственную жалость. Я улыбнулась, представляя вечный сон, в котором я буду утопать, и в котором я не буду разделять жизнь на одиночество, благополучие и счастье.


15.

Я очнулась в той же белой комнате. Было шумно, душно и противно. Моя левая рука была замотана бинтами, сон снова начал сковывать глаза, я широко раскрыла их и попыталась позвать врача, но мой голос сел, и я только сипло прохрипела, заплакала от отчаяния, от сложившейся ситуации. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом, гладил меня по голове, целовал глаза, говорил банальное, но приятное: «Все будет хорошо», приятным нежным голосом, и напевал мою любимую песню, тихо, но соблюдая сложный мотив, а я бы еле заметно покачивала головой в такт, вытирая тыльной стороной ладони льющиеся слезы.

Но все было так непреодолимо и необъятно, печально и спокойно, светло и затуманено, слишком неясно, слишком грубо.

В палату вошел врач. Я не буду описывать, как он выглядел. Потому что я не помню ничего, кроме длинного хлопкового халата, взгляда, осуждающего меня, холодные руки, которые придерживали, помогая встать с постели, и шум захлопнувшейся двери. За мной.

Я вернулась домой, не чувствуя ничего, кроме вины перед всем огромным миром, великолепным и таким же одиноким. Смыла ванну от крови, презрительно задернула шторы и легла на пол, уснув на ворсистом ковре, рассматривая прекрасные сны, которые я хотела вечно наблюдать в пастельно-кремовых одеялах, возноситься за горизонты, разгоняя розовые перистые облака. Но я была бы одна, одна наедине со всем этим величием, таким ненужным и непригодным, бездушным и материальным.

Без возможности ощущать, как болезненно сводит скулы, как горят щеки, когда жгучая слеза оставляет след, а на губах ощущается солоноватый привкус с горчинкой.

Без возможности быть человеком.


Мир, мой мир, удивил,

Показал изнанку свою,

Целым чувством всех поразил,

А меня оставил одну.


17 мая 2007 года




Похожие:

Увидеть невидимое iconДокументы
1. /Взгляд на невидимое.RTF
Увидеть невидимое iconОгненное творчество космической эволюции*
Невидимое, и мы будем в жизни готовы принять крещение огненное. Потому так усмотрим значение опыта, совершенного Матерью Агни Йоги...
Увидеть невидимое iconСтранники ночи Нам никогда ничего не увидеть

Увидеть невидимое iconЯ так хотел увидеть Рио, где говорят, живут счастливо

Увидеть невидимое iconДосье на воинов, или что можно увидеть в разделе «статус»

Увидеть невидимое iconТема 21. Повышение скорости передачи сигналов по кабелю гораздо труднее увидеть проблему, чем найти ее решение. Для первого требуется воображение, для второго только умение
Гораздо труднее увидеть проблему, чем найти ее решение. Для первого требуется воображение, для второго только умение
Увидеть невидимое iconЯ так хотел увидеть Рио, где говорят, живут счастливо, Позагорать у океана, и не вставать к работе рано

Увидеть невидимое iconПамятка для родителей
Будите ребенка спокойно. Проснувшись, он должен увидеть вашу улыбку и услышать ласковый голос. Не подгоняйте его с утра и не дергайте...
Увидеть невидимое iconПриглашает: Кинозал оснащён большим экраном и 6-канальным звуком
Удивительная возможность увидеть на экране игру знаменитого Михаила Чехова и декорации самого Сальвадора Дали!
Увидеть невидимое iconЯ твоих фотографий в дорогу не брал: Все равно и без них если вспомним приедем
И опять не возьму их. А ты, не ревнуя, На минуту попробуй увидеть, хотя бы во сне
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов